Любовь под звёздами

Говорят, если долго тереть засохший акрил на коже, он сходит тонкой плёнкой, похожей на змеиную чешую. Женя сидела на подоконнике в своей комнате, остервенело оттирая ногтем ультрамариновое пятно со своего запястья. На коленях лежал раскрытый блокнот, исписанный торопливым, неровным почерком. Её новый рассказ для блога был почти готов. Он был о звёздах, которые падают не для того, чтобы исполнять чьи-то глупые желания, а просто потому, что устали держаться за чёртов небосвод. Внизу, в прихожей, негромко хлопнула входная дверь. — Женя! Ты дома? — голос мамы звучал как-то странно. Слишком тихо. Слишком натянуто. Обычно она с самого порога начинала отчитывать Женю за раскиданные по полу тюбики с краской или заляпанную маслом раковину в ванной. Женя спрыгнула с подоконника, поправляя растянутое серое худи, рукава которого почти полностью скрывали ладони. — Да, мам. В комнате я. Мама стояла в коридоре, даже не сняв пальто. Она судорожно сжимала в руках ключи, и их тихий металлический звон резал уши в наступившей тишине. На её бледном лице застыло выражение глубокого смятения. — Мне только что звонила Лена... мама Влада. Женя почувствовала, как внутри что-то оборвалось и с глухим грохотом полетело вниз, в темноту. Но её лицо осталось абсолютно неподвижным. Она научилась этому искусству за последние шесть лет — каменеть в секунды, когда земля уходила из-под ног. — И что? — Женя прислонилась плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. — Соколов снова выиграл очередную блестящую жестянку на городских соревнованиях, и они устраивают праздничный банкет? Передай им мои глубочайшие поздравления. — Женя, прекрати, — тихо перебила её мама, и в её глазах блеснули настоящие слёзы. — Влад в больнице. В областной кардиологии. Его увезли прямо со сборов. Лена говорит... всё очень плохо. Врачи диагностировали серьёзную патологию. Спорт закрыт. Навсегда. Воздух в прихожей вдруг стал густым и вязким, словно его смешали с олифой. Женя шумно вдохнула, но лёгкие отказывались принимать этот кислород. *Влад. Спорт закрыт. Навсегда.* Этого просто не могло быть. Влад Соколов состоял из воды, хлорки, упрямства и золотых медалей. Он не мог быть сломанным. Он был машиной, которая раздражала её своей безупречностью каждый божий день, когда они сталкивались во дворе или в университете. Он был тем, кто всегда побеждал. — А я тут при чём? — её собственный голос показался ей чужим, плоским и невероятно жестоким. — Мы сто лет не общаемся, мам. — Вы выросли в одной песочнице, Женя! — в голосе мамы послышался гнев, смешанный с отчаянием. — Лена плачет навзрыд. Влад закрылся в палате, никого не хочет видеть, швыряет в медсестёр подушки и отказывается от капельниц. Лена надеялась, что если ты... если кто-то из тех, кого он знает всю жизнь, придёт... — У него полно друзей-плывунов, — отрезала Женя, разворачиваясь к своей комнате. — Пусть они и работают клоунами-терапевтами. Она зашла в комнату и плотно прикрыла дверь. Села на кровать, подтянув колени к подбородку. Пальцы судорожно вцепились в ткань худи. В голове шумело. Спустя десять минут телефон на тумбочке завибрировал. На экране высветилось имя Леры. Женя приняла вызов, прижав трубку к уху. — Ты уже знаешь? — без предисловий спросила Лера. В её обычно ровном, уверенном голосе сквозило беспокойство. — Да. Мама только что устроила мне сцену. — И что ты собираешься делать? — Ничего. Порисую. У меня завтра сдача натюрморта, — Женя попыталась придать голосу максимум безразличия. — Миронова, не зли меня, — строго отозвалась Лера. — Ты можешь врать своей маме, можешь врать всему миру и даже себе. Но не мне. Я знаю, как ты на него смотришь, когда думаешь, что никто не видит. Ты обязана поехать туда. Если ты не поедешь, ты возненавидишь себя ещё сильнее. Я заеду за тобой через двадцать минут. Возражения не принимаются. В трубке раздались гудки. Женя медленно опустила телефон. Она ненавидела Леру за то, что та всегда оказывалась права. Областная клиническая больница встретила их давящей тишиной, резким запахом антисептиков, хлорки и дешёвого чая из буфета. Когда Женя и Лера поднялись на третий этаж терапевтического корпуса, у дверей палаты № 304 уже вовсю бушевала буря. Какой-то кудрявый высокий парень в ярко-оранжевом свитшоте яростно спорил с дежурной медсестрой, сжимая в руках коробку с пиццей. — Девушка, милая, ну какая диета? Ему нужны углеводы! Он же сохнет там без еды! — громко доказывал парень, размахивая свободной рукой. — Я его лучший друг, мне можно! — Молодой человек, освободите коридор! Больному Соколову предписан строгий покой, а вы тут со своей пиццей! — сердилась медсестра. В этот момент дверь палаты № 304 резко приоткрылась, и оттуда вылетела подушка, глухо ударившись о стену коридора. — Карпов, катись к чёрту со своей пиццей и не смей сюда входить! — донёсся из палаты хриплый, злой голос Влада. — Я сказал: оставьте меня в покое! Все! Артём Карпов уныло вздохнул, поймав подушку. Он резко развернулся, чтобы уйти, и, не заметив подошедших девушек, на полном ходу врезался в Леру. Коробка с пиццей выскользнула из его рук, но Артём каким-то чудом умудрился поймать её у самого пола, картинно застыв в глубоком выпаде. — Оп-па! Извините, девчонки, радары сбоят, — Артём поднялся, широко улыбаясь и поправляя съехавшую набок бейсболку. Он окинул Леру оценивающим взглядом. — Кажется, я чуть не сбил с ног прекрасную незнакомку. Я Артём. В качестве компенсации могу предложить кусочек «Пепперони». Лера, которая от неожиданности едва не потеряла равновесие, испепелила его своим самым холодным взглядом юриста-прокурора. Она демонстративно поправила очки на переносице. — Во-первых, держите свои гастрономические извинения при себе, — ледяным тоном произнесла она, отряхивая блейзер, к которому Артём даже не прикоснулся. — Во-вторых, объём ваших мышц, видимо, сильно компенсирует объём внимания. Смотрите под ноги, невнимательный громила. Артём буквально завис на секунду, уставившись на Леру с открытым ртом. Его улыбка с ямочками на щеках стала ещё шире. — Ого... Какая колючая. Думаю, мы подружимся, суровая леди. — Исключено, — отрезала Лера, увлекая Женю за собой мимо него. Женя остановилась у двери палаты № 304. Сердце колотилось в горле так сильно, что казалось, его стук слышен на весь коридор. Лера мягко сжала её плечо. — Я буду ждать внизу, в холле. Иди. Женя глубоко вздохнула, натянула на лицо привычную, отточенную годами маску холодного высокомерия и без стука толкнула дверь палаты. Влад лежал на высокой больничной койке, отвернувшись к окну. Его широкие плечи, обычно такие прямые и гордые, сейчас казались ссутуленными, словно под тяжестью невидимого груза. На прикроватной тумбочке нетронутым остывал больничный обед. На полу темнело влажное пятно — видимо, недавно туда полетел стакан с водой. — Я же сказал, катитесь к чёрту со своими капельницами и кашами! — не оборачиваясь, хрипло крикнул он. Его голос, обычно звонкий и уверенный, сейчас трещал, как сухая ветка под ногами. — И тебе привет, чемпион, — тихо сказала Женя, закрывая за собой дверь. Влад вздрогнул. Его плечи мгновенно напряглись. Он медленно повернул голову. Его тёмно-карие глаза, в которых всегда горел раздражающий Женю огонь превосходства, сейчас казались потухшими, окружёнными глубокими серыми тенями. Светлые волосы были растрёпаны, а на сгибе правой руки белел пластырь, закрывающий след от катетера. Влад посмотрел на неё так, словно увидел призрака из своего самого потаённого кошмара. Но уже через секунду его лицо исказила привычная, горькая усмешка. Броня вернулась на место. — Миронова? — протянул он, приподнимаясь на локтях. — А ты-то что тут забыла? Пришла зарисовать мои похороны? Извини, я пока не собираюсь дохнуть, так что зря тратишь краску. Убирайся. Женя сделала шаг внутрь палаты, демонстративно пряча руки в карманы огромного худи. Она пнула носком старого кеда валяющийся на полу пластиковый стаканчик. — С удовольствием нарисовала бы, Соколов. Но боюсь, чёрной краски в моей палитре не хватит на твою эгоистичную физиономию. Мне просто надоело слушать, как твоя мама плачет у нас на кухне. Решила прийти и лично сказать, что ты ведёшь себя как избалованный ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку. Влад побледнел ещё сильнее. Его челюсти сжались так, что на щеках заходили желваки. — Ты ничего не знаешь, — процедил он сквозь зубы, глядя на неё с бешеной, отчаянной злостью. — О, я знаю главное, — Женя подошла ближе, останавливаясь у самого края его кровати. Она смотрела на него сверху вниз, отчаянно пытаясь скрыть, как сильно у неё дрожат колени от его близости. — Великий Влад Соколов, гроза бассейнов и надежда сборной, оказался обычным слабаком. Стоило воде стать чуть холоднее, и ты сразу пошёл на дно, увлекая за собой всех, кто пытается тебе помочь. Влад резко подался вперёд, перехватывая её запястье. Его пальцы были холодными как лёд, но хватка всё ещё оставалась пугающе крепкой. Он сжал её руку прямо там, где под рукавом худи скрывался синий след от акрила. — Убирайся, Миронова, — прошипел он, глядя ей прямо в глаза. В этой глубине карих глаз бушевала такая невыносимая боль, что у Жени на секунду перехватило дыхание. — Убирайся к своим звёздам и дурацким картинкам. Мне не нужна твоя жалость. Слышишь? Не нужна. Женя не отвела взгляд. Она стояла так близко, что чувствовала его прерывистое, горячее дыхание. — Это не жалость, Соколов, — тихо, но твёрдо ответила она, безуспешно пытаясь высвободить руку. — Это констатация факта. В этот момент она поняла: их война не закончилась с его болезнью. Она просто перенеслась в эти стерильные белые стены. И ни один из них не собирался сдаваться первым.