Любовь под звёздами

Спустя три дня молчаливой терапии Влад наконец перестал напоминать грозовую тучу, готовую разразиться громом при любом шорохе. Конспекты, принесённые Женей, всё ещё лежали на подоконнике, но их уголки были заметно замяты — значит, он всё-таки открывал их, когда думал, что никто не видит. Вечер пятницы выдался душным. Больничный воздух, казалось, застоялся, и Женя, в очередной раз пришедшая в отделение после вечерних лекций, застала палату № 304 пустой. На заправленной постели не было ноутбука, а на прикроватном столике сиротливо стоял пустой пластиковый стакан. Сердце предательски пропустило удар. Паника холодной змейкой скользнула за шиворот. *Неужели приступ?* — Девушка, не ищите его, ваш Сокол улетел, — устало улыбнулась дежурная медсестра на посту, заметив растерянный вид Жени. — На тринадцатый этаж пошёл, на технический балкон. Доктор Власов разрешил ему подышать воздухом, но строго на полчаса. Присмотрите за ним, а то этот упрямец опять забудет, что ему вредно волноваться. Женя облегчённо выдохнула и направилась к лифту. Дверь на технический этаж поддалась с тяжёлым, ржавым скрипом. Выйдя на просторную плоскую крышу больничного корпуса, Женя замерла. Город лежал перед ней как на ладони, мерцая миллионами жёлтых и неоновых огней. Далеко внизу, словно светящиеся гусеницы, ползли автомобили, а над головой раскинулось бездонное тёмное небо, усыпанное редкими, но яркими весенними звёздами. Влад стоял у самого края невысокого ограждения, оперевшись на него локтями. На нём была всё та же чёрная футболка, а на плечи была накинута старая тёплая куртка Артёма. Сильный ночной ветер трепал его светлые волосы, открывая высокий лоб. — Здесь не положено находиться посторонним, Миронова, — тихо, не оборачиваясь, произнёс он. Звук её шагов по гравию крыши невозможно было спутать ни с чем. — Мне можно, у меня спецпропуск от медсестры, — Женя подошла ближе, но остановилась в паре шагов, пряча ладони в карманы огромного худи. Ветер тут же обжёг её лицо прохладой. — Тебе нельзя здесь стоять. Ветер сильный, подхватишь простуду — доктор Власов тебя в барокамеру закроет. Влад глухо хмыкнул. Он повернул голову, и Женя увидела, что его взгляд стал непривычно спокойным. В нём больше не было той бешеной, разрушительной злости, которая пугала её в первые дни. — Знаешь, о чём я думаю, когда смотрю отсюда вниз? — Влад снова перевёл взгляд на светящийся мегаполис. — О том, какой ты несчастный? — по привычке уколола Женя, но в её голосе не было прежнего яда, только тихая грусть. — Нет, — Влад качнул головой. — О том, что вся моя жизнь до этого момента была похожа на заплыв на стометровку. Ты видишь только чёрную линию на дне бассейна, слышишь только свисток тренера и знаешь, что если сбавишь темп хотя бы на секунду, тебя обойдут. Ты не смотришь по сторонам. Ты не видишь лиц людей на трибунах. Ты не знаешь, какая погода на улице. Есть только цель и секундомер. Он замолчал, перебирая пальцами край металлического поручня. — А сейчас... линия на дне исчезла. Свистка больше нет. И я впервые за девятнадцать лет посмотрел на звёзды не потому, что мне нужно высчитать время сна перед утренней тренировкой, а просто потому, что они... красивые. И это чертовски пугает, Женя. Я не умею жить без секундомера. Женя сделала шаг вперёд, вставая рядом с ним. Их плечи почти соприкасались, и она чувствовала исходящее от него тепло. Ей безумно хотелось коснуться его руки, сжать холодные пальцы, но многолетняя стена обид всё ещё держала оборону. — Жизнь — это не бассейн, Влад. Здесь нет дорожек и судей, — тихо сказала она, глядя на созвездие Большой Медведицы. — Иногда нужно просто позволить себе лечь на воду и смотреть в небо. Ты не тонешь, когда стоишь на месте. Ты просто переводишь дыхание. Влад медленно повернулся к ней. В полумраке крыши его глаза казались огромными и чёрными, отражая далёкие огни города. — Почему ты всё ещё приходишь сюда, Миронова? — негромко спросил он. Его голос звучал хрипло и пугающе искренне. — После всего, что я сделал шесть лет назад... После того, как я предал тебя ради дурацкого смеха парней во дворе. Я ведь сломал тогда твой рисунок. И тебя сломал. Почему ты не оставила меня здесь одного? Женя сглотнула вставший в горле ком. Прошлое, которое они так усердно обходили стороной, всё-таки настигло их на этой крыше. — Потому что я дура, Соколов, — ответила она, и на её губах появилась горькая, но мягкая улыбка. — И потому что смотреть, как ты топишь сам себя, ещё больнее, чем вспоминать ту старую дождевую лужу. Я ненавидела тебя все эти годы. Но сейчас я вижу перед собой не того самовлюблённого идиота, который смеялся надо мной. Я вижу парня, которому очень страшно. А трусов я не бросаю. Влад смотрел на неё долго, не мигая. Напряжение между ними росло, но это было уже не то колючее противостояние, а что-то новое, глубокое и электрическое. Он медленно поднял руку и нерешительно, словно боясь, что она отпрянет, коснулся кончиками пальцев её щеки, убирая прядь растрёпанных ветром волос за ухо. Его пальцы были тёплыми. Женя затаила дыхание. Сердце забилось в сумасшедшем ритме, и на этот раз ей не хотелось каменеть. — Спасибо, колючая, — едва слышно прошептал Влад, опуская руку. В этот момент на крыше послышался весёлый свист, и тяжёлая дверь снова со скрипом отворилась. На пороге возник Артём, бережно несущий в руках... два больших бумажных стакана с горячим шоколадом, а за его спиной, кутаясь в свой элегантный блейзер, шла недовольная, но решительная Лера. — Аха! Попались, романтики поднебесные! — громко провозгласил Артём, сияя своей фирменной улыбкой с ямочками на щеках. — Медсестра сказала, что если я не верну Сокола через пять минут, она вызовет ОМОН. Так что мы принесли контрабанду. Горячий шоколад с маршмеллоу! — Карпов, если мы из-за твоего шоколада подхватим здесь воспаление лёгких, я лично выступлю твоим адвокатом на процессе по выселению из университета, — проворчала Лера, но Женя заметила, что на её лице впервые за всё время скользнула лёгкая, едва заметная улыбка, предназначенная этому невыносимому кудрявому парню. Влад и Женя переглянулись и одновременно рассмеялись. Стены вокруг них всё ещё стояли, но сегодня под звёздным небом больничной крыши в них появилась первая, самая важная трещина.