Любовь под звёздами

Субботнее утро ворвалось в город звенящей, хрустальной прохладой после затяжного пятничного дождя. Лужи на асфальте блестели как осколки зеркала, отражая пронзительно-синее майское небо. Но для Жени этот мир всё ещё оставался блёклым и монохромным. Она сидела в пустой тринадцатой мастерской на втором этаже Академии, тупо уставившись на девственно чистый холст, натянутый на большой подрамник. До финальной сдачи работ на закрытый отбор конкурса «Новые имена» оставалось всего три дня. Профессор требовал концепт. Марк за стеной вовсю шуршал кистями, создавая свой очередной шедевр, а Женя не могла сделать ни одного мазка. Рука просто отказывалась слушать, словно вместе с уходом Влада из её жизни испарилось само право на творчество. Дверь мастерской тихо скрипнула. Женя даже не обернулась, думая, что это Лера принесла очередной стаканчик кофе. — Колючая… — негромко, сдавленно позвал знакомый голос. Женя вздрогнула и резко обернулась. На пороге стоял Влад. Без своей привычной спортивной куртки, в одной тёмной толстовке с капюшоном. Под его карими глазами залегли глубокие тени, губы были плотно сжаты, а в руках он сжимал тот самый старый скетчбук, который она в панике оставила в третьей мастерской во время их четвергового столкновения с Марком. Девушка мгновенно поднялась со стула, её пальцы судорожно впились в край деревянного мольберта. — Зачем ты пришёл, Соколов? — тихо, стараясь удержать голос от предательской дрожи, спросила она. — Пришёл сказать, что я плохой художник и мои эскизы не стоят твоего времени? Влад сделал несколько медленных, тяжёлых шагов вглубь мастерской, останавливаясь в пару метров от неё. На его лице не было и следа прежней высокомерной ярости. Только глухая, осязаемая вина. — Я пришёл сказать, что я законченный, непробиваемый кретин, Миронова, — глухо произнёс он, глядя ей прямо в глаза. — Карп вчера в раздевалке популярно объяснил мне, кто я такой, и едва не начистил мне фейс за тебя. И он был абсолютно прав. Женя замерла, не веря своим ушам. — Влад… — Подожди, не перебивай, пожалуйста, а то я снова всё испорчу, — Влад судорожно выдохнул и протянул ей скетчбук. — Я полночи листал твои рисунки. Жень… там ведь нет никакой жалости. Там на каждой странице — я. Настоящий. Даже тогда, когда я сам себя ненавидел и готов был сгнить в той больничной палате, ты видела во мне силу. И Astra… она ведь не издевалась над моим бессилием. Она каждую ночь тащила меня со дна за шиворот, пока я захлёбывался своей гордыней. Он сделал ещё шаг, и теперь Женя явственно ощущала тепло, исходившее от его тела. — Мне стало страшно, Жень. Страшно от того, что я открыл душу незнакомке, а оказалось, что это ты — девчонка, перед которой я больше всего на свете боялся облажаться. Моё эго просто треснуло, и я ударил по самому дорогому. По тебе. Прости меня, если сможешь. Мне не нужен этот конкурс, плевать на портреты, но я не могу дышать, зная, что ты смотришь на меня так, будто я самый чужой человек на земле. Слёзы, которые Женя так долго сдерживала, всё-таки брызнули из глаз, оставляя мокрые дорожки на щеках. Но это были уже не слёзы отчаяния. Ей казалось, что огромная каменная глыба, давившая на грудь последние двое суток, наконец-то рассыпалась в прах. — Ты дурак, Соколов, — шмыгнув носом, сквозь слёзы улыбнулась она. — Самый настоящий, упрямый дурак. — Знаю, — Влад облегчённо, слабо улыбнулся в ответ. Он резко подался вперёд, сокращая расстояние, и крепко, отчаянно прижал её к себе. Его сильные руки обвили её плечи, утыкаясь лицом в её пахнущие разбавителем и майским ветром волосы. Женя уткнулась подбородком в его плечо, изо всех сил сжимая пальцами ткань его толстовки. В этих объятиях больше не было тайн, не было сетевых масок — только двое реальных, израненных, но бесконечно нужных друг другу людей. — Помоги мне, колючая, — тихо прошептал Влад ей в макушку, медленно отстраняясь, но не выпуская её рук из своих ладоней. — Помоги мне выплыть. Давай напишем этот твой портрет. Я буду сидеть столько, сколько нужно. Пусть весь этот совет профессоров видит, что Сокол не разбился. Женя вытерла слёзы тыльной стороной ладони, и в её глазах впервые за несколько дней зажёгся тот самый чистый, творческий огонь, который так восхищал Леру. — Садись на стул у окна, Соколов, — скомандовала она, и её голос обрёл прежнюю уверенную силу. — Солнце встаёт, свет идеальный. И не вздумай шевелиться — у нас осталось всего три дня, чтобы доказать этой Академии, чего стоит настоящая жизнь. Пока в тринадцатой мастерской Женя делала первые уверенные мазки угольным карандашом на огромном холсте, в коридоре второго этажа разыгрывалась другая сцена. Марк как раз вышел из соседней аудитории, чтобы перевести дух. На его лице блуждала хмурая, недовольная тень — проходя мимо дверей Жени, он уже успел заметить через приоткрытую створку знакомую тёмную толстовку Соколова. — Ищешь, кого бы ещё поучить академизму и тонкой эстетике, коммерсант? — раздался рядом насмешливый, звонкий голос. Марк обернулся и наткнулся на ледяной, проницательный взгляд Леры Васильевой. Она стояла, оперевшись спиной о мраморную колонну и скрестив руки на груди. На её носу победно поблёскивали очки. — Валерия, если ты пришла читать мне лекции о морали, то выбери другую аудиторию, — холодно процедил Марк, поправляя манжеты рубашки. — О морали тебе будут читать в другом месте, Марк, — Лера сделала шаг вперёд, и в её позе было столько юридической, убийственной уверенности, что старшекурсник невольно напрягся. — Я просто пришла сказать, чтобы ты даже не думал лезть к Жене со своими «музами» и грязными комментариями. Мой кудрявый друг из СК «Юность» вчера очень хотел доказать тебе разницу между пещерными замашками и профессиональным апперкотом. Я его еле удержала. Так что пиши свой холст, выигрывай свою Италию, но от Мироновой держись на расстоянии пушечного выстрела. Иначе я найду в гражданском кодексе статью, которая превратит твою будущую выставку в судебный кошмар. Марк ничего не ответил. Он лишь молча развернулся и быстрыми шагами скрылся в своей мастерской, чувствуя, как его безупречно выстроенный мир начинает давать глубокие трещины под напором этих странных, сумасшедших спортсменов и их упрямых подруг. А за стеной, в залитой майским солнцем тринадцатой аудитории, шуршание грифеля и стук кисти знаменовали начало чего-то по-настоящему великого. Стены между ними были окончательно разрушены, и впереди их ждал главный шторм — финал конкурса.