Хитон Алкестиды

Драко.

Маггловский Лондон залил Драко холодным осенним ливнем. Порывы ветра накатывали с такой силой, что его немного шатало. Погода идеально подходила его настроению. Он быстро шёл по Уайтхоллу в сторону Парламентской площади, чувствуя, как вода заливается в его туфли из драконьей кожи, и даже не пытался накинуть на себя согревающие чары. Пройдя квартал, он шмыгнул в щель между близко поставленными домами и, уперевшись в кирпичную стену, прошёл сквозь неё, оказавшись в пабе «Белая виверна». Единственном и поэтому самом известном магическом пабе в Вестминстере. Это было старинное и уважаемое всеми волшебниками Лондона заведение, в котором имелись глубокие погреба, способные утолить жажду самых избирательных гостей. Кроме широкого выбора огневиски и эльфийского вина, в ассортименте был представлен ром, особенно смородиновый, а также маггловские ликёры, вермуты, джин и неплохая коллекция портвейнов. Ну и конечно, как и любой уважающий себя паб, «Виверна» славилась своим элем, портером и стаутом — на вкус Малфоя, невыносимо пережжённым. Драко занял первое попавшееся место за стойкой. Несмотря на погоду — или благодаря ей, — в пабе было почти пусто, что сильно играло ему на руку, так как огневиски и самоконтроль — вещи совместимые очень недолго. Заказав бутылку «Блишена» и поморщившись на предложение необъятного в плечах бармена разбавить огневиски содовой или льдом, Малфой осушил залпом двойную порцию и тут же налил вторую. Корица щипала на языке. Бармен покосился на его почти насквозь мокрую мантию, из-под которой виднелась зелёная лента ордена Мерлина, и белоснежные волосы — в глазах мелькнула тень узнавания, сменившаяся презрением, и он демонстративно удалился в другой угол стойки, оставив Драко в одиночестве. Именно это ему и было нужно. Не доставая палочку, он пробормотал пару согревающих и высушивающих заклинаний, уделив особое внимание туфлям. «Спасибо шрамоголовому. Если бы не его грабёж, так хорошо с беспалочковой и невербальной бытовой магией я бы и не разобрался», — всплыла непрошеная мысль и потянула за собой воспоминания из жизни перед битвой за Хогвартс. Перед глазами начали плыть картинки подземелья Менора, где в клетках держали измождённых грязнокровок, которых полагалось каждый день пытать чем-то из тёмного набора Пожирателей. Он вспомнил бесконечные сборища в главной гостиной, где Волан-де-Морт прямо за столом скармливал какого-нибудь неугодного человека своей мерзкой змее, а затем приступал к пыткам своих прихвостней. Вспомнил, как дрожали руки, когда он перетаскивал оглушённых магглорождённых из подвала во двор дома. Вспомнил ужас, холодным стальным обручем сжимавший горло в моменты, когда Реддл своим тихим шипящим голосом обращался к непосредственно к нему, недвусмысленно намекая на последствия, которые могут наступить, если он его ослушается. Вспыхнул остекленевший взгляд Долохова, когда Драко, по приказу Лорда, был вынужден применить на нём Круцио. Мрачные коридоры Менора, ликующие возгласы портретов, тяжесть тёмной магии по всему дому и кровь, ужас, крики, пытки и страх, липкий, холодный, проникающий под кожу страх за жизнь… Драко снова осушил бокал и наполнил его до половины. «Как мог отец, будь он трижды проклят, допустить такой кошмар в собственном доме?» Сразу после смерти матери Драко возненавидел Люциуса, возненавидел так же сильно, как когда-то любил и восхищался. Он не мог понять, как человек, главной целью которого было величие семьи и забота о наследии, мог быть таким слабым и недальновидным. Он помнил, что все наставления отца всегда касались чести семьи, долга перед родом, перед будущим фамилии. Люциус говорил: «Единственное, что по-настоящему важно в жизни мужчины, — это то, что он может дать своей семье, жене и детям», — и в итоге бросил свою семью на алтарь безумца, который убил его жену, сломал его самого и растоптал его наследие. Но Драко бы не был Малфоем, если бы ненависть просто тихо тлела внутри. Нет, его ненависть стала субстратом, из которого пророс план мести. Мести отцу, мести наследию, мести вековым убеждениям — мести, которая теперь была для него единственным, ради чего он жил.

Гермиона.

Волна выходящих из зала суда людей вынесла безвольную девушку вместе с собой и отпустила только на улице, когда начала расступаться в разные стороны. На голову ей тут же обрушился холодный ливень, а ветер растрепал мокрые пряди. Одинокая, преданная, злая, мокрая и неизвестно в какой раз за день рыдающая, Гермиона шла по Уайтхолл, стараясь не пропустить щель между домов, в которой скрывался вход в паб «Белая виверна». Один раз всё-таки свернув не туда, она всё же разыскала его и вошла внутрь, на ходу накладывая высушивающие чары на волосы и одежду, стараясь, не смотря по сторонам, проскользнуть в самой дальний и незаметный угол. Ей было неловко от того, что каждый в магическом Лондоне знал её в лицо и точно бы рассказал паре десятков друзей о том, что видел Героиню войны с красным носом и в мокрой насквозь одежде в одном известном пабе. Но сегодня ей было настолько плохо — да и больше, по правде говоря, идти ей было некуда, — что паб был единственным местом где ей хотелось быть. Выбрав самый тёмный и маленький столик в углу, она села в пол-оборота к стойке и углубилась в изучение списка, вызывающего уважение своим размером, надо сказать, — того, что предоставляли на выбор гостям. Вспомнив, как после похорон Фреда она, Джинни и Джордж, рыдая друг у друга на плечах, выпили по бутылке смородинового рома и как потом она чуть не умерла от похмелья, Гермиона решила, что лучше выпьет эльфийского вина, к которому несколько раз за время судов прибегала за помощью, немного сократив и без того не обширные запасы Уизли. Коренастый и очень широкоплечий бармен, выслушав заказ, немного настороженно оглянулся на стойку, что показалось ей слегка тревожным знаком, но после того, как на стол приземлилась отлеветированная бутылка и большой бокал на высокой тонкой ножке, она решила не забивать и без того забитую голову. Наполнив бокал почти до края, она залпом выпила половину и выдохнула, попытавшись расслабиться. Рой мыслей в голове гудел, не давая сосредоточиться, а ей жизненно необходимо было сосредоточиться — вот только никак не получалось. Последнее время её мысли, обычно такие рассудительные, строго собранные и каталогизированные внутри головы, разбрасывались вихрем чувств. Она была уязвима, печальна и вечно на взводе; она не могла принимать решения — или принимала их слишком поспешно, не обдумывая. Ей казалось, что её жизнь ей совершенно не подвластна, она совершенно ничего не могла сделать, от неё совершенно ничего не зависело. Единственное, что могла делать Гермиона, — это тонуть в удушливой тревоге и жгучей ненависти. У неё не было ни сил, ни плана на жизнь, ни жизни как таковой… Бокал опустел, и она снова его наполнила, почувствовав, как немного расслабляется тело и приглушается гул мыслей. Она удобнее расположилась на стуле, больше не желая сжиматься в комок, чтобы не привлекать к себе интереса окружающих, и окинула помещение более внимательным взглядом, чтобы понять, насколько много чужих глаз сейчас наблюдает её падение. Зал паба был нешироким, но очень длинным и вмещал несколько десятков столов разного размера — занятыми оказались всего два. За одним столом сидели пожилые волшебники, находящиеся в яростной дискуссии, поглотившей всё их внимание, а за вторым — пара из влюблённых, на вид не старше самой Гермионы, интерес которых был направлен только на них самих. В самом начале зала, за широкой деревянной стойкой, сгорбившись, спиной к залу сидел молодой человек со светлыми волосами. Что-то в нём было очень ей знакомо, и она, сосредоточив уже не слишком трезвый взгляд, пригляделась и узнала в нём Драко Малфоя — того самого ненавистного ей человека, из-за которого она сейчас и допивала бутылку вина.

Драко.

Он так глубоко погрузился в свои мысли, что не заметил, как осушил второй бокал — и, спохватившись, снова его наполнил. Полумрак паба и уют старинного тёмного дерева расслабляли, и он тряхнул головой, чтобы отбросить мысли об отце. И чтобы отвлечься, начал разглядывать немногочисленных посетителей. За небольшим столом в середине зала два старика обсуждали прошедший квиддичный матч, попивая стаут, похожий на нефть, разлитую по бокалам, в тусклом свете магических светильников. За уютным столиком, расположившемся в нише, ворковала парочка, чаще откровенно обнимаясь и целуясь, чем прикасаясь к своим кружкам со сливочным пивом. Драко поморщился: он ненавидел сладость карамели и проявление чувств на публике, пусть и совсем небольшой. Хотя он не мог отрицать, что вид проявления чужой страсти немного кольнул низ живота и заставил вспыхнуть перед глазами образ его последней ночи с Пенси почти год назад. Его взгляд в раздумьях упёрся в затылок в самом углу зала. Там, за маленьким затенённым столиком, сидела девушка с копной вьющихся волос и наполовину пустой бутылкой эльфийского вина. «Ну хоть кто-то тут занят делом», — промелькнула в голове мысль, прежде чем в профиле девушки он узнал Грейнджер и не удержался от злобной усмешки: «Кто бы мог подумать». Окинув оценивающим взглядом свою ополовиненную бутылку, он с грустью подумал, что видимо придётся снова допивать огневиски в библиотеке, чтобы не терять лицо на глазах гриффиндорской заучки. Но тут где-то внутри поднялась волна протеста: «Салазар, да какого хрена? Если ей что-то не нравится, она может катиться к Драклу». Непроизвольно выпрямив спину, он с выученной аристократической ленцой допил содержимое бокала и неторопливо наполнил его снова, каждым движением показывая ей, что никуда не торопится, хотя она, кажется, не смотрела.

Гермиона.

Её затылок зудел от ощущения чужого взгляда, хотя каждый раз, когда она незаметно кидала взгляд в сторону стойки, видела только его спину, теперь невыносимо прямую. Она знала — она точно знала, — что он её заметил, хотя так ни разу и не смогла разглядеть его лица. Каждый глоток вина, казалось, добавлял каплю ненависти в незримый сосуд её терпения — и он был почти переполнен. Этот мерзкий, лживый хорёк сидел тут, попивал огневиски и наслаждался жизнью, несмотря на всё, что сделал. В мозгу кружилась карусель воспоминаний. Она вновь наполнила бокал и пустая бутылка отлевитировала в сторону стойки, против воли заставляя проследить за своим полётом. Бармен вопросительно кивнул в её сторону, предлагая повторить, но Гермиона жестом отказалась. Рациональная часть её мозга, почти утопленная в вине, напомнила ей, что сумма, которой располагает её кошелёк, не сможет потянуть и ещё одну бутылку вина, и комнату в «Дырявом Котле». Сделав ещё несколько больших глотков, она снова бросила незаметный взгляд на спину «Героя войны», заметив, как тот с грацией настоящего аристократа наполняет свой бокал ровно на три пальца. От этого движения помутневший рассудок вспыхнул как спичка: «Вот же привилегированный урод, сраный убийца. Расселся тут как долбанный принц, хотя место ему если не в фамильном склепе, то точно рядом с отцом-садистом, в Азкабане. Как жаль, что Кингсли прогнал оттуда дементоров; их поцелуй — это единственное, чего заслуживают такие, как Малфои». Она дрожащими от ненависти руками поднесла ко рту бокал и осушила его до дна, залпом, почти не разлив. «Нет, хорёк, ты не заслуживаешь сидеть тут и щеголять манерами, ты заслуживаешь мести, заслуживаешь наказания, и я тебе его предоставлю». Медленно поднявшись на не совсем слушавшиеся ноги, Гермиона достала кошелёк и палочку и неторопливо, но, как ей казалось, твёрдо направилась к стойке.

Драко.

Допивая оставшуюся треть бутылки, он снова и снова ощущал знакомое сверление в затылке, которым она прожигала его каждый раз на заседаниях. Он почти физически чувствовал, какой ненавистью пропитан каждый её взгляд, и он понимал её. Её чувства к нему разделял каждый житель волшебной Британии — по крайней мере, он был в этом уверен, да и он сам был пропитан этой ненавистью к себе. Он думал, что каждый, кто знал о том, что Драко был Пожирателем Смерти, ненавидел его, слепо и глубоко. Но он был убийцей Тёмного Лорда и Героем войны — и что бы там ни думала она или любой другой идиот, именно Драко закончил эту войну, именно он избавил мир от рабства Волан-де-Морта, и именно ему все они были обязаны своими жизнями, несмотря на то что он был виновен в многих смертях, пусть и не напрямую. «А поэтому гриффиндорская замарашка может засунуть свой злобный взгляд Драклу в зад. Я допью своё пойло, сидя на этом стуле, и ни один из живущих на свете мне в этом не помешает». В нём бурлила злость, смешанная с виной. Краем глаза он заметил, что Грейнджер приближается к стойке, и тут же свёл мышцы лица в надменную маску. «Надеюсь, у тебя хватит мозгов промолчать, растрёпанная идиотка», — злобно подумал он, направляя взгляд в противоположную от неё сторону.

Гермиона.

Подойдя к стойке, Гермиона вежливо поблагодарила бармена, заметив, что язык не слишком виртуозно справляется со свистящими звуками, и расплатилась. Немного постояв, с видом, будто рассматривает ассортимент на полках, она глубоко вздохнула и подошла к Малфою. Немного неловко отсалютовала ему палочкой и поклонилась. — Я вызываю тебя на дуэль.