Хитон Алкестиды

Гермиона.

Гермиона взлетела по лестнице на третий этаж, снова пытаясь задушить зарождающуюся в горле истерику. Сделала несколько глубоких вздохов, выравнивая подскочивший пульс, и открыла дверь слегка подрагивающими пальцами, надеясь не разбудить спящую Джинни. Распахнув её, она встретилась взглядом с сидевшей на кровати девушкой. Гермиона сглотнула. «Великий Мерлин! Это у них семейное, подкарауливать меня в самые уязвимые моменты», — подумала она и вошла в комнату. — Извини, я не хотела тебя разбудить, — произнесла Гермиона, вяло улыбнувшись. «Что за чёртово дежавю…» — Я уже не сплю, — Джинни похлопала рукой по кровати, приглашая Гермиону присесть рядом. — Я слышала, как вы с Роном ругались внизу. Он тебя обидел? Гермиона прикусила нижнюю губу, чтобы не дать воли эмоциям и опустилась на кровать. — Он сказал, что я получала удовольствие от судов все эти месяцы, что мне нравится война, — голос всё-таки дрогнул, и на глазах выступили слёзы. Гермиона надеялась, что в сумраке зашторенного окна Джинни их не увидит. — Он не понимает, что я чувствовала всё это время, он не понимает, что я как будто снова прожила всё это, — предательский всхлип, вырвавшийся на свободу, пробил плотину, и солёные дорожки потекли по щекам и шее. Джинни повернулась к ней лицом и неуверенно обняла, зная, что после пыток Беллатрисы Гермиона сторонилась физических контактов с людьми, — и медленно притянула к себе, не почувствовав сопротивления. — Он считает, что я должна была перестать ходить туда так же, как и он. Но как бы я могла? — лепетала она сквозь рыдания, уткнувшись в плечо подруги. — Гарри бы тоже не смог. Я была обязана там быть, ради него. Гермиона почувствовала, как напряглось тело Уизли, и немного отстранилась, чтобы увидеть её лицо. — Я понимаю, тебе кажется, что, «помогая добиться справедливости», ты возвращаешь какие-то долги, но, извини, ничего невозможно вернуть или изменить. Ни одна наша потеря не восполнится. И я уверена, что, если бы Гарри был жив, он бы не захотел, чтобы ты проходила через это, — голос Джинни тоже дрожал, — посмотри на мою маму: она ведь тоже считает, что должна что-то Фреду, но правда в том, что единственное, что мы должны тем, кто ушёл, это жить дальше, забыв об ужасах, через которые мы прошли, иначе их жертвы были напрасны, — по её щеке скатилась быстрая слеза. — Рон хочет, чтобы ты продолжила жить, но вместо этого ты спряталась в ежедневном повторении того, из-за чего отдали жизни наши близкие и любимые. Гермиона вырвалась из объятий и подскочила на ноги, не веря, что даже она, Джинни, не хочет понимать и признавать того, что казалось кристально ясно ей самой: невозможно начать жить заново, забыв всё, что произошло! Это не будет жизнью, это будет лишь ложью самой себе. Разве Гарри погиб ради того, чтобы она наплевала на всё и забыла? Это глупость, кощунство, жестокость! Это предательство! Как они все могут этого не понимать? — Неужели ты тоже веришь, что можно просто начать заново? — качая головой, спросила она у Джинни. — Я думаю, всем нам нужно хотя бы попробовать… — она обняла себя за плечи, и на её щеке снова блеснула слеза. Гермиона медленно выдохнула и, собрав остаток сил, молча вышла из комнаты. Она направилась в ванную, чтобы успокоиться и собраться с мыслями. Свои скромные пожитки она давно хранила в бисерной сумочке, словно каждый раз ожидая, что больше не вернётся в Нору. И только что она поняла, что этот момент наступил. Она больше не могла жить в окружении людей, способных на такое, как ей казалось, предательство. Этот дом, казавшийся таким родным и понимающим, стал для неё местом тихой пытки, местом, где всё, что она пыталась сохранить, отвергали и топтали. Она решила, что больше никогда сюда не вернётся. Наскоро умывшись и переодевшись — внешний вид никогда особо её не заботил, — она спустилась вниз. Прошла к камину и, ни с кем не прощаясь, перенеслась в Атриум Министерства. До начала последнего заседания Визенгамота было ещё много времени, но кроме Министерства ей больше никуда было не нужно. Она долго стояла у фонтана, обдумывая своё положение. Гермиона решила, что, несмотря на то что судебные дела подошли к концу, нужно продолжать работать над справедливостью магического мира — а значит ей нужна работа в Министерстве. Найдётся же для Героини войны достойная должность? С этими мыслями она прошла через Золотые ворота вместе с первыми пришедшими на работу волшебниками. Зашла в лифт и направилась наверх, на первый этаж, где находился кабинет министра. То, что Кингсли уже был на рабочем месте, Гермиону ничуть не удивило, а отсутствие секретаря дало возможность пройти в кабинет напрямую. Открыв дверь, она почувствовала, как её обдало влажным воздухом, что было слегка неожиданно и немного сбило её с толку. Фиолетовая отделка кабинета гармонировала со сливовой мантией Кингсли — видимо, сегодня он решил самостоятельно председательствовать в суде. Он поднял на неё взгляд, и его брови подскочили в удивлении. — Гермиона! — Бруствер тепло улыбнулся вошедшей девушке, не скрывая озадаченности на лице. — Очень неожиданный визит. Хотя я сам планировал поговорить с тобой после заседания, — он жестом указал на гостевое кресло напротив. — Хотел поблагодарить тебя за то, что выдержала эти полгода. Знаю, что это было нелегко. — Доброе утро. Спасибо, министр. Для меня это было важно, как и для общества, — она села в кресло, держа ровно напряжённую спину. — Я хотела поговорить, если у вас найдётся несколько минут. Гермиона хотела сразу перейти к делу, не теряя времени даром. Кингсли кинул взгляд на зачарованные часы, висевшие на стене напротив. — Да, конечно, говори, — часы показывали, сколько минут есть у министра на то дело, которым он занимался прямо сейчас. — У меня как раз есть немного времени. — Я бы хотела поговорить о трудоустройстве. Думаю, я могу отлично справиться с работой в Отделе регулирования магических популяций. Конечно, я понимаю, что начинать необходимо с начальных позиций, но я уверена, что смогу добиться быстрого карьерного роста. А также у меня есть несколько мыслей касательно пересмотра многих дискриминационных законов — я знаю, что это одно из главных направлений в вашей работе. Уверена, что смогу быть полезна. Гермиона говорила быстро, но голос звучал ровно и убедительно. Министр магии внимательно слушал её, рассматривая серьёзным, изучающим взглядом. — Конечно, Гермиона. Это замечательно, что ты решила связать свою жизнь с Министерством, и да, совершенно согласен, что ОРМПиМС — это тот отдел, с которого ты можешь начать свой путь. Думаю, позиция помощника директора Бюро распределения домашних эльфов подойдет тебе идеально — для начала, разумеется. — В глазах Кингсли сверкнул азартный блеск. — А затем, возможно, ты захочешь перейти в Отдел магического правопорядка, — азарт сменился мечтательностью. — Замечательно. Решено. Ты сама напишешь в Хогвартс, что вернёшься к обучению. Или хочешь, чтобы письмо было оформлено министерской печатью? Хотя не думаю, что Минерва будет против, даже несмотря на небольшое отставание от программы. Я уверен, что ты быстро нагонишь… — Хогвартс? — уверенность из голоса пропала вместе с воздухом, а сердце, пропустив удар, быстро сорвалось в карьер. — Зачем? — она с недоумением подняла брови и сглотнула, горло мгновенно пересохло. —Как зачем? — министр нахмурился. — Ты же знаешь, для работы в Министерстве необходим проходной балл ЖАБА, — он окинул её цепким взглядом бывшего мракоборца и, заметив, что она побледнела, мгновенно оценил её состояние. — Или ты планировала сдать экзамен без посещения школы? Это понятно, и я уверен, что ты справишься с подготовкой самостоятельно, но в таком случае, ты права, уговорить на это Макгонагалл будет под силу только министру магии. Я напишу ей, не переживай. Действительно, зачем находиться там, где столько болезненных воспоминаний… Кингсли, уверенный в том, что достаточно глубоко разобрался в вопросе, встал из-за стола, подхватил папку с печатью Визенгамота и жестом показал Гермионе, что им пора уходить. Часы на стене показывали, что у него ровно четырнадцать минут на дорогу до зала суда. — Да, это будет правильно. Подготовишься, сдашь ЖАБА с нынешним седьмым курсом. Уверен, что увижу минимум все «Превосходно», — он удовлетворенно хмыкнул, — я даю тебе слово министра магии, что должность твоя. Девушка встала и почувствовала, что земля под ногами дрогнула. Сделала пару шагов и поняла, что дрогнула не земля, а сами ноги. Бархатный монолог Бруствера плыл где-то на периферии сознания, а в центре горели кадры битвы за Хогвартс и красные глаза. Борясь с паникой, она не заметила, как они с Кингсли оказались перед дверью в зал суда. — Я пришлю тебе сову, как только договорюсь с мисс Директором, чтобы ты знала дату проведения экзамена, — сказал Кингсли напоследок, входя в зал, и уверенно направился к трибуне председателя. — Спасибо, министр, — выдавила из себя девушка и как в тумане двинулась к своему месту, чувствуя, что тонет в сливовых мантиях. Волна за волной на неё начали обрушиваться воспоминания: отчаяние и безысходность от произнесённого «Обливиэйт»; долгие и холодные ночи в палатке под открытым небом и давление сжирающей тревоги; страх, боль и кошмар; пытки суки Лестрейндж; бесконечные часы боли и страданий, прерывающиеся только секундами страха неизвестности; ужас от смерти Гарри. Она была одинока, покинута, сломлена, предана. Шрам на руке начал зудеть, взгляд заволокло слезами — она падала в яму… Вернуть память родителям так и не удалось: слишком сильно и неумело наведена была магия, слишком мощно было намерение Гермионы. Рон — который, как она надеялась, осознал весь ужас своего предательства, когда покинул их с Гарри тогда, в лесу, — должен был стать её поддержкой, её опорой, но он снова её предал, решив, что всё, что они пережили, можно просто взять и вычеркнуть. Предала её и вся его семья — даже Джинни, которая, как казалось Гермионе, больше всех любила Гарри, призывала оставить прошлое в прошлом. Они все твердили ей, что нужно забыть о произошедшем, перестать оглядываться назад и начинать строить будущее. Но и попытки подумать о будущем разбились об ужас перед воротами Хогвартса и несданные экзамены. И теперь она сидела, сжав в руках бисерную сумочку, с бешено стучащим где-то в районе горла сердцем, опустошённая, брошенная, жалкая. Стараясь подавить в себе эмоции, она попыталась сфокусироваться на заседании. Обвиняемый невыразимец, раньше работавший хранителем Отдела тайн, рассказывал о том, как, находясь под действием Империуса, которое наложил на него Люциус Малфой, впустил двенадцать Пожирателей Смерти в Зал пророчеств. Гермиона не хотела вспоминать о смерти Сириуса, но её взгляд сам, против воли, упёрся в светлую макушку Малфоя — и её затопила ненависть. Это он тот, кто впустил смерть и ужас в самое лучшее и светлое место на земле. Это его отец чуть не убил Джинни, подкинув ей дневник Тома Реддла. Это его семья веками взращивала ненависть и фанатизм. Это в его доме её пытали и унижали, навсегда оставив шрамы на душе и теле. Это он, виновный во всех ужасах войны, сейчас сидел с орденом на груди и аристократической надменностью на лице и не испытывал ничего, даже вины. Гермиона так его ненавидела, что готова была кинуть в него убивающее прямо сейчас, прямо тут. «Вот это бы точно восстановило справедливость в стенах суда». Ненависть к Малфою была настолько нестерпимой, что ей захотелось выбежать из зала и завалить здание Министерства миллионом Бормбард, чтобы его платиновую макушку раздавило всеми этими коридорами и кабинетами. Сквозь марево ярости и злости она уловила, что Кингсли зачитывает последние слова завершающей речи, и, постаравшись взять эмоции под контроль, отдалась потоку людей, когда те начали выходить из зала. «Мне срочно надо выпить», — мысль была странная и неоднозначная: она редко пила алкоголь, но прямо сейчас это было единственным, что смогло бы потушить пожар, который горел в её голове.