Влюбить в себя натурала

Октябрьский шторм накрыл кампус внезапно. Ледяной ливень превратил дорожки в реки, а видимость упала до пары метров. Шейн и Кевин как раз выходили из административного корпуса, когда небо буквально обрушилось на землю. — Черт, мы не дойдем до парковки, промокнем до трусов, — Кевин поежился, кутаясь в куртку. — Давай переждем в старой оранжерее, она тут в двух шагах. Там вроде крышу подлатали. Шейн кивнул. Ему было всё равно, лишь бы не стоять под этим потоком. Оранжерея была полузаброшенным стеклянным павильоном, который университет использовал для хранения садового инвентаря и редких кадок с растениями. Внутри было влажно и пахло сырой землей. Стекло вибрировало от ударов дождя, создавая оглушительный шум. Кевин прошел вглубь, между рядами высоких папоротников, и вдруг резко остановился, выставив руку. — Оп-па, — прошептал он с ухмылкой. — Кажется, место уже занято. Шейн шагнул следом и почувствовал, как внутри всё заледенело. В глубине оранжереи, на старой деревянной скамье, сидел Илья. Он был не один. У него на коленях устроилась девушка. На ней была короткая юбка и тонкая кофта, которая от влажности липла к телу. Илья выглядел расслабленным. Его рука по-хозяйски лежала между ее ног, а пальцы лениво поглаживали кожу под краем юбки. Девушка что-то шептала ему, перебирая пальцами его светлые волосы. — Розанов, ты и здесь устроил себе филиал спальни? — громко крикнул Кевин, не скрывая ехидства. Илья не вздрогнул. Он медленно повернул голову, щурясь от тусклого света, проникающего сквозь залитое водой стекло. Его взгляд скользнул по Кевину и остановился на Шейне. Улыбка на его лице стала чуть шире, но в глазах блеснул знакомый вызов. — Миллер, Холландер, — Илья не убрал руку с девушки. — Решили приобщиться к природе? — Решили не мокнуть, в отличие от некоторых, — Кевин подошел ближе, рассматривая пару с нескрываемым любопытством. — Хотя вам, я вижу, и так неплохо. Девушка смущенно хихикнула и попыталась отстраниться, но Илья удержал её, притянув к себе за талию. — Нам отлично, — бросил он, не сводя глаз с Шейна. — Дождь — штука долгая. Присаживайтесь, места всем хватит. Если, конечно, «золотые мальчики» не боятся испачкать свои шмотки о старую скамейку. Шейн стоял неподвижно. Он чувствовал, как в груди разгорается тупая, давящая боль. Видеть Илью так близко с кем-то другим, видеть его руки на чужом теле — это было почти физически невыносимо. Он вспомнил свою ночь, свои фантазии, и теперь реальность била его наотмашь. — Мы постоим, — сухо ответил Шейн. — Как хочешь, экономист, — Илья отвернулся к девушке и, совершенно игнорируя присутствие парней, коснулся губами её уха, что-то прошептав. Девушка снова засмеялась, прижимаясь к нему всем телом. Шейн видел, как рука Ильи скользнула выше по её бедру, как его плечи напряглись. Это была демонстрация. Илья знал, что Шейн смотрит. Он чувствовал это внимание и наслаждался им, превращая обычное ожидание дождя в пытку для Холландера. — Слушай, Кевин, — Илья снова посмотрел на них, и в его голосе прозвучала неприкрытая насмешка. — А твой друг всегда такой... тихий? Или он просто завидует? Кевин хохотнул, толкая Шейна локтем: — Да он просто в шоке от твоих манер, Розанов. Не все привыкли лапать девок в общественных местах. — Это не общественное место, это оранжерея, — Илья усмехнулся, и его взгляд стал пугающе пристальным. — Здесь всё растет и размножается. Естественный процесс, Холландер. Тебе бы поучиться. Шейн сжал кулаки в карманах. Он смотрел на Илью, на его наглую ухмылку, на его мокрые волосы, и понимал, что еще минута — и он сорвется. Не на Кевина, не на девушку. Он просто бросится на Розанова, чтобы стереть эту ухмылку с его лица. — Что такое, Холландер? — Илья лениво провел ладонью по бедру девушки, но глаза его были прикованы к Шейну. — Ты выглядишь так, будто сейчас упадешь в обморок. Тебе мамочка не говорила, что люди иногда касаются друг друга? Или ты только в учебниках про это читал? — Заткнись, Розанов, — процедил Шейн. Его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — О, принцесса подала голос, — Илья усмехнулся, и его рука на бедре девушки сжалась еще крепче. — Знаешь, Кевин, мне кажется, твой друг просто боится. Боится, что если он хоть раз позволит себе расслабиться, то его идеальный мир рассыплется в пыль. Ты ведь даже трахаешься, наверное, по инструкции, да, Шейн? Скучно, пресно и только по праздникам. Кевин неловко хмыкнул, чувствуя, что атмосфера становится опасной. — Ладно, Илья, хорош... — Нет, а что? — Илья подался вперед, не сводя глаз с Шейна. — Посмотри на него. Он же стерильный. В нем жизни меньше, чем в этом папоротнике. Ты вообще мужчина, Холландер? Или просто дорогая манекен-версия? Это было последней каплей. Весь контроль, вся выдержка, которую Шейн взращивал годами, рухнула в одно мгновение. Он сделал два стремительных шага, сокращая расстояние, и прежде чем Илья успел среагировать, Шейн мертвой хваткой вцепился в ворот его толстовки. — Повтори, — прошипел Шейн прямо в лицо Илье. — Повтори еще раз, ты, кусок дерьма. Девушка вскрикнула и соскочила со скамьи, отбегая в сторону. Илья, не ожидавший такой прыти, дернулся назад, но Шейн держал крепко. Они сцепились, тяжело дыша друг другу в лицо. От Ильи пахло дождем и той самой девушкой, и этот запах сводил Шейна с ума. — Ого, — Илья оскалился, его глаза опасно блеснули. — Давай, Шейн, ударь меня. Покажи, что у тебя есть яйца. — Эй, эй! Вы чего?! — Кевин бросился между ними, пытаясь разнять сцепившихся парней. — Шейн, отпусти его! Розанов, хорош провоцировать! Кевин навалился на Шейна, пытаясь оттащить его назад. В тесном пространстве между кадками с растениями и скамьей было скользко от нанесенной дождем грязи. Шейн дернулся, пытаясь высвободиться из хватки Кевина, его нога поехала по мокрому дереву пола. Всё произошло за долю секунды. Шейн потерял равновесие, увлекая за собой Илью, который всё еще держал его за руки. Они с грохотом рухнули на пол. Шейн пришел в себя, чувствуя под собой что-то твердое. Он обнаружил, что сидит верхом на Илье, придавив его бедра своими. Его ладони упирались в грудь Розанова, а сам Илья лежал на спине, тяжело дыша и глядя на Шейна снизу вверх с каким-то диким, ошалелым выражением лица. В оранжерее внезапно стало очень тихо. Только дождь продолжал колотить по стеклу. И тут Шейн почувствовал это. Прямо под собой. Твердый, отчетливый бугор в джинсах Ильи, который упирался ему прямо в промежность. Розанов был возбужден — то ли от недавних ласк с девушкой, то ли от всплеска адреналина во время драки. Шейн замер. Его сердце, казалось, остановилось, а потом пустилось вскачь. Он кожей чувствовал этот жар, эту плотность. И самым страшным было то, что на долю секунды он задержал дыхание не от ужаса, а от того, как его собственное тело предательски, мгновенно отозвалось на этот контакт. Это была реальность, которая ударила его под дых сильнее любого кулака. Илья смотрел на него, и его зрачки были расширены на весь глаз. Он не пытался его скинуть. Он просто лежал, и его бедра непроизвольно дернулись под весом Шейна, заставляя того почувствовать эрекцию еще отчетливее. — Шейн... — выдавил Кевин где-то сбоку, его голос звучал как из-под воды. — Ты... ты в порядке? Шейн не мог ответить. Он не мог пошевелиться. Он сидел на Илье Розанове, чувствуя его член своим телом, и в этот момент он понял, что его жизнь официально закончилась. Потому что этот контакт, этот постыдный, случайный контакт был самым лучшим, самым правильным и самым пугающим моментом во всей его жизни.

***

После того, что случилось в оранжерее, Шейн жил в режиме выжженной земли. Он избегал любых мест, где мог появиться Розанов. Если он видел светлую макушку в конце коридора, он разворачивался и уходил в другую сторону. Если Кевин заводил разговор о пловцах, Шейн мгновенно надевал наушники. Его преследовало фантомное ощущение того давления в промежности. Каждый раз, когда он садился на стул или ложился в кровать, мозг услужливо подкидывал воспоминание о твердости чужого тела. Это было физическое клеймо, которое не смывалось никаким душем. Шейн почти не спал: стоило закрыть глаза, как он снова чувствовал запах хлорки и табака, будто они въелись в его собственную кожу. Прошло восемь дней. Шейн решил, что пора возвращаться к нормальной жизни. Вечером он спустился в круглосуточный копи-центр в подвале — ему нужно было распечатать материалы для семинара. Подвал был пустым, гудели только старые лампы и принтеры. Шейн забрал свои листы и уже выходил к лестнице, когда дверь распахнулась. Он не успел среагировать и врезался в того, кто входил. Удар пришелся плечо в плечо. Шейн пошатнулся, и его папка с бумагами выскользнула из рук, рассыпаясь по грязному полу. — Смотри, куда прешь... — начал Илья, но осекся, узнав его. — Холландер? Шейн замер. Сердце мгновенно пустилось вскачь, в горле пересохло. Он бросился собирать листы, лишь бы не смотреть Илье в глаза. — Прости, я не заметил, — бросил Шейн, лихорадочно сгребая бумагу. Илья не ушел. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и наблюдал за ним. На нем была простая толстовка, он выглядел спокойным, но в его взгляде было какое-то новое, тяжелое любопытство. — Ты чего такой дерганый? — спросил Илья. В его голосе не было насмешки, скорее — искреннее недоумение. — Ты уезжал куда-то? Я тебя неделю в кампусе не видел. — Я был занят, — Шейн поднялся, прижимая папку к груди как щит. — Пропусти меня. Илья не сдвинулся с места. Он чуть прищурился, оглядывая Шейна сверху вниз. — Слушай, насчет того раза... — Илья замялся, и это было так на него не похоже, что Шейн невольно поднял глаза. — Мы оба тогда перегнули. Драка, всё это... Не стоило простой шутки. Шейн почувствовал, как лицо обдает жаром. Илья говорил об этом как о досадной технической накладке. Он явно не считал, что произошло что-то «такое». Для него это была просто неловкая потасовка двух парней. — Забудь, — выдавил Шейн. — Это неважно. — Да я-то забыл, — Илья пожал плечами, но его взгляд стал более пристальным. — Просто ты на меня сейчас смотришь так, будто я тебе жизнь сломал. Расслабься, Холландер. Он сделал шаг в сторону, освобождая проход, но когда Шейн проходил мимо, Илья вдруг протянул руку и коротко, почти по-дружески, хлопнул его по плечу. — Не бери в голову. Увидимся. Этот короткий хлопок по плечу подействовал на Шейна как удар тока. Он едва не выронил папку снова. Он почти выбежал из подвала, чувствуя, как место касания на плече горит. Илья остался стоять внизу. Он действительно ничего не подозревал. В его мире два парня могли сцепиться, упасть друг на друга, почувствовать что-то лишнее и просто забыть об этом через пять минут, потому что «ну, биология, адреналин, бывает». Он был уверен в своей ориентации, уверен в ориентации Шейна, и эта уверенность была его броней.

***

Стресс последних недель, отсутствие сна и ночные прогулки под дождем сделали то, что не удавалось ни одному сопернику: они свалили Шейна Холландера с ног. Уже к вечеру после встречи в подвале у него поднялась температура. К утру она перевалила за тридцать девять. Шейн лежал в своей идеально чистой комнате, завернувшись в одеяло, и чувствовал, как мир вокруг рассыпается на пиксели. Первым пришел Кевин. Он принес апельсиновый сок и гору таблеток, которые Шейн даже не мог рассмотреть. — Чувак, ты выглядишь как покойник, — Кевин потрогал его лоб и тут же отдернул руку. — Ну и жар. Я загляну вечером, если не сдохнешь, принесу конспекты. Потом заходила Лиза. Она принесла какой-то дорогой чай и долго сидела на краю кровати, гладя его по руке. Шейну было неприятно от её прикосновений, но у него не было сил даже на то, чтобы отодвинуться. Он просто закрыл глаза, притворяясь спящим, пока она не ушла. На третий день болезнь достигла пика. Шейн находился в полубреду. Ему казалось, что стены комнаты сжимаются, а запах хлорки преследует его даже здесь. Он забылся тяжелым, рваным сном, когда услышал, как дверь в комнату открылась. Он подумал, что это снова Кевин. — Уходи... — прохрипел Шейн, не открывая глаз. — Мне не нужны лекарства. — А у меня их и нет. Голос был низким, с характерной хрипотцой. Шейн резко распахнул глаза, и его едва не вывернуло от резкого движения. У его кровати стоял Илья. Он был в своей вечной толстовке, руки в карманах, на лице — странное выражение, смесь неловкости и чего-то похожего на беспокойство. Он выглядел здесь, в стерильной и дорогой обстановке комнаты Шейна, совершенно чужеродно. — Розанов? — Шейн попытался приподняться, но голова закружилась, и он бессильно рухнул обратно на подушки. — Лежи, герой, — Илья подошел ближе и бесцеремонно, с грохотом подтащил тяжелый деревянный табурет прямо к кровати, разрушая стерильную тишину «операционной», как он назвал комнату Шейна. Он сел напротив Шейна и развалился на нем, широко раздвинув ноги и скрестив руки на груди. — Думал, ты снова меня избегаешь, тебя давно не было видно. Мне даже показалось, что от обиды ты перевелся. — Зачем ты пришел? — Шейн смотрел на него сквозь пелену жара. Илья казался слишком ярким, слишком материальным. — Не знаю, — Илья пожал плечами и достал из кармана яблоко, начав вертеть его в пальцах. — Наверное, хотел убедиться, что ты не сдох от обычной простуды. Это было бы слишком тупо даже для тебя. Ну и дыра, Холландер, — хмыкнул он, рассматривая идеально расставленные книги и пустой стол. — У тебя тут стерильно, как в операционной. Ты хоть иногда здесь живешь или просто хранишь свои дорогие шмотки? Даже пыль, небось, боится на твой стол садиться без приглашения. Шейн попытался что-то ответить, но из горла вырвался лишь сухой кашель. Илья начал нарочито громко хрустеть яблоком, заполняя этим звуком пространство. Из-за того, что табурет был низким, Илья оказался почти на уровне лица Шейна, но его колени едва не касались края матраса. Шейн слушал его вполсилы, жар туманил мозг. Взгляд невольно соскользнул вниз. Из-за того, что Илья сидел прямо перед ним, широко расставив ноги, его промежность оказалась прямо на уровне глаз Шейна. Плотная ткань джинсов обтягивала бедра, и Шейн на секунду замер, не в силах отвести взгляд. Илья замолчал на полуслове. Он заметил этот взгляд. В комнате повисла странная, густая тишина. Шейн резко отвернулся к стене, чувствуя, как лицо обжигает не только лихорадка, но и дикий, неконтролируемый стыд. Он прикрыл глаза ладонью, пытаясь спрятаться. — Спасибо, что пришел, — выдавил он, и голос его дрожал. — Теперь можешь уйти. Как видишь, я не сдох. Илья не пошевелился. — Чего ты такой дерганый? Я просто зашел проверить... — Ты последний человек, с которым я сейчас хочу общаться, — перебил его Шейн, всё еще не открывая глаз. — Это еще почему? — в голосе Ильи прозвучало искреннее недоумение. — Я же извинился за ту ситуацию. Сказал же — бывает, замяли. Что я еще сделал? Шейн покраснел так мгновенно и сильно, что это стало заметно даже через его бледность. В голове, как в испорченном калейдоскопе, закрутились кадры: Илья в подсобке и та девушка, которая отсасывала ему... горячая ладонь Ильи на его щеке... и тот момент в оранжерее, когда он всем телом ощутил его стояк. Всё это смешалось в один невыносимый ком. Шейну казалось, что Илья сейчас прочитает всё это по его лицу. — Просто уходи, — прошептал Шейн, сильнее вжимая ладонь в лицо. Илья не двинулся с места. Вместо того чтобы уйти, он подался вперед. Его рука, быстрая и сильная, перехватила запястье Шейна и силой отняла ладонь от лица, заставляя того смотреть прямо на него. — Эй, — голос Ильи стал жестким, лишенным всякого юмора. — Посмотри на меня. Шейн попытался вырваться, но в его состоянии это было всё равно что бороться со скалой. Илья держал крепко, его пальцы обхватывали тонкое запястье Шейна, и этот контакт в замкнутом пространстве комнаты казался оглушительным. Шейн резко дернул рукой, вырывая запястье из хватки Ильи. Контакт с его кожей обжигал сильнее, чем лихорадка, и это пугало до тошноты. Он спрятал руку под одеяло, сжимая кулаки, чтобы скрыть дрожь. — Отпусти меня! — выдохнул Шейн, глядя куда-то в сторону, лишь бы не встречаться с этим пронзительным взглядом. Илья замер. Его рука так и осталась висеть в воздухе, пустая и открытая. Ухмылка медленно сползла с его лица, сменившись чем-то холодным и острым. В комнате стало так тихо, что было слышно, как капли дождя разбиваются о стекло. — Вот как? — голос Ильи стал тихим, почти бесцветным. — Брезгуешь? Шейн почувствовал, как сердце делает болезненный кувырок. Он видел, как Илья напрягся, как его плечи стали каменными. Ему хотелось закричать, что дело совсем не в брезгливости, что всё ровно наоборот, но вместо этого он заставил себя выговорить то единственное оправдание, которое звучало логично: — Ты заразишься, — Шейн наконец поднял на него глаза, и в них была лихорадочная, почти безумная серьезность. — Тебе же нельзя болеть. Если ты сляжешь из-за меня, ты пропустишь отборочные. Илья смотрел на него долго, не мигая. Его взгляд переместился со лба Шейна на его губы, а потом снова в глаза. Он словно пытался взломать этот код, понять, почему этот парень так отчаянно пытается его оттолкнуть, прикрываясь заботой о его карьере. — Отборочные, значит, — Илья медленно опустил руку и снова сел на табурет, но уже не так расслабленно. — Переживаешь за мои медали, Холландер? — Я просто... я не хочу быть причиной твоего проигрыша, — прошептал Шейн, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. В голове снова всплыл образ Ильи в бассейне — мощного, непобедимого. И мысль о том, что эта сила может исчезнуть из-за него, была невыносимой. Илья хмыкнул, но в этом звуке не было прежней злости. Он снова посмотрел на промежность, на свои руки, а потом на Шейна. Шейн попытался приподняться на локтях, чтобы договорить, но слабость после пика жара оказалась коварной. Руки дрогнули, он неловко дернулся, и тяжелое одеяло, которое он до этого прижимал к подбородку, медленно поползло вниз. На нем не было футболки — ночью жар был таким невыносимым, что любая ткань казалась раскаленным железом. Одеяло соскользнуло к самым бедрам, обнажая его грудь. Шейн был в отличной форме — поджарый, с четко прорисованным рельефом и крепкими мышцами груди. Это не была массивная мощь Ильи, скорее сухая, эстетичная мускулатура. Его кожа была гладкой, без единого волоска, что на фоне Ильи — массивного, с жестким ворсом, пробивающимся в вырезе толстовки — заставляло Шейна чувствовать себя по-другому. Более уязвимым, несмотря на всю свою подготовку. Глаза Ильи скользнули по его груди, задержались на прессе и спустились ниже, к самой кромке одеяла, замершего на бедрах. В этот момент Илья резко, почти дергано отвернулся к окну, будто его ударило током. В комнате повисла тяжелая, густая тишина, в которой был слышен только шум дождя и прерывистое дыхание Шейна. Шейн судорожно перехватил край одеяла и рванул его вверх, закрываясь до подбородка. Его лицо пылало. — Оденься, — бросил Илья, всё еще глядя в окно. Голос его прозвучал неожиданно хрипло. — Я знаю, что тебе жарко, но если будешь лежать голым, подхватишь воспаление легких. Шейн нахмурился, кутаясь в одеяло. Неожиданная директивность в голосе Розанова сбивала с толку. — С чего это ты вдруг так заботишься? — выдохнул он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты же постоянно меня задеваешь. То «принцесса», то «робот»... А теперь читаешь лекции о здоровье? Илья наконец повернул голову. Его взгляд был жестким, но в глубине зрачков всё еще металось то самое странное напряжение, которое возникло, когда он смотрел на обнаженного Шейна. Он поднялся с табурета, засунул руки в карманы и направился к двери. — Должок, — бросил он, остановившись на пороге. — За тот случай в туалете. Ты не дал мне захлебнуться в собственном дерьме, я не даю тебе сдохнуть от простуды. Считай, мы квиты, Холландер. Шейн закрыл глаза, чувствуя, как сердце медленно успокаивается. Илья пришел не просто поиздеваться. Он пришел, потому что не мог не прийти. И это осознание пугало Шейна гораздо сильнее, чем любая болезнь. Он собирался уйти, когда Шейн, сам от себя не ожидая, подался вперед, вцепляясь пальцами в край одеяла. — Не уходи, — вырвалось у него прежде, чем мозг успел выставить привычные фильтры. Илья замер. Он медленно обернулся, и в его взгляде отразилось такое неприкрытое, чистое изумление, что Шейн мгновенно осознал, какую несусветную чушь он только что сморозил. Лицо обдало новой волной жара, на этот раз не имеющего отношения к вирусу. — То есть... — Шейн лихорадочно задышал, пытаясь исправить ситуацию. — Я имею в виду... ты можешь еще немного посидеть? Просто... Кевин придет только через час, а мне нужно, чтобы кто-то проверил, не поднимется ли температура снова. Это просто... техника безопасности. Он нес какую-то околесицу, чувствуя себя полным идиотом. Илья смотрел на него, прищурившись, и в его глазах медленно разгорался знакомый насмешливый блеск. Он отпустил ручку двери и зашел обратно, плотно закрыв её за собой. — Техника безопасности, значит? — Илья усмехнулся, возвращаясь к табурету. Он снова сел, развалившись на нем еще более бесцеремонно, чем раньше. — Ну надо же. Великий Холландер боится остаться один на один с градусником? Он хмыкнул и покачал головой, глядя на Шейна с какой-то странной, почти покровительственной ухмылкой. — Ладно, уговорил. Посижу еще немного, раз уж ты так жалобно просишь. Считай, что я твоя персональная сиделка на этот вечер. Только не надейся, что я буду вытирать тебе сопли или читать сказки на ночь. Илья снова скрестил руки на груди, и его колено почти касалось края кровати Шейна. — Ну и что теперь, «пациент»? — Илья дернул бровью. — О чем будем вести светские беседы? О котировках акций или о том, почему у тебя в комнате так мало нормальных вещей и так много учебников? Шейн молчал, чувствуя, как внутри всё дрожит. Илья остался. Он поддался на эту глупую, отчаянную просьбу. И хотя он продолжал язвить, само его присутствие в этой комнате, так близко, делало воздух вокруг густым и наэлектризованным. Шейн смотрел на него сквозь пелену жара и понимал: он только что сам запер себя в клетке с хищником, и ему это чертовски нравилось. В комнате повисла тишина, но теперь она не была враждебной. Илья сидел совсем рядом, и Шейн чувствовал исходящий от него жар — здоровый, спокойный, в отличие от его собственного лихорадочного огня. — Ты... — Шейн запнулся, голос прозвучал совсем слабо, почти шепотом. Он прикрыл глаза, потому что свет лампы начал резать веки. — Ты всегда хотел только плавать? Илья хмыкнул, потянулся к яблоку, которое так и лежало на столе, и начал вертеть его в руках. — В детстве хотел быть водителем мусоровоза. Серьезно. Думал, это круто — огромная машина, всё такое. А потом отец отвел в бассейн. Сказал, что у меня слишком много дури, надо куда-то девать. Оказалось, вода — единственное место, где я не чувствую себя... тесно. Он замолчал на секунду, глядя на свои костяшки. — А ты? Небось с пеленок метил в депутаты или кем там еще планируют становиться дети-мажорики? Шейн едва заметно качнул головой на подушке. Каждое слово давалось с трудом, легкие казались тяжелыми. — Хотел... рисовать. В школе. Но отец сказал, что искусство — это хобби для тех, у кого нет ответственности. — Рисовать? — Илья удивленно приподнял бровь, вскользь оглядывая пустые стены комнаты. — И где твои шедевры? Сжег в порыве рациональности? — Не здесь, — Шейн выдохнул, чувствуя, как веки становятся свинцовыми. — Илья... почему ты дерешься? Ты же можешь... всё потерять из-за таких пустяков. Илья замер. Он посмотрел на Шейна — тот лежал бледный, с растрепанными волосами, едва дыша, но всё равно пытался лезть ему в душу. — Иногда слова не работают, экономист. Особенно когда кто-то ведет себя как последний ублюдок. Я не умею терпеть. Наверное, поэтому я в воде — там не надо говорить. Просто гребешь, пока легкие не лопнут. Он наклонился чуть ближе, и Шейн почувствовал его дыхание на своем лице. — Тебе надо поспать. Ты уже заговариваешься. — Расскажи... еще что-нибудь, — пробормотал Шейн. Его рука непроизвольно высунулась из-под одеяла, пальцы слабо коснулись края джинсов Ильи, замерших у кровати. — Что угодно. Илья посмотрел на эту бледную руку, на тонкие пальцы, которые едва касались его. Он не убрал ногу. Наоборот, он чуть расслабился, позволяя этому контакту остаться. — Ну, слушай... — начал Илья тише, почти вкрадчиво. — В России у моей бабушки был дом в деревне. Там была река, совсем мелкая и холодная. Я там научился плавать раньше, чем нормально заговорил по-английски. Бабка орала, что я утону, а я просто ложился на воду и смотрел в небо. Там звезды другие. Не такие, как здесь. Большие, яркие... как будто их можно рукой достать. Шейн слушал его, прикрыв глаза. Из-за жара голос Ильи казался ему чем-то осязаемым, густым и теплым. Он представлял эту реку, холодную воду и маленького Илью, который уже тогда не умел сдаваться. В какой-то момент пальцы Шейна словно сами по себе, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, который разум больше не мог контролировать, коснулись грубой ткани джинсов Ильи в районе колена. Сначала просто задели, а потом, окончательно потерявшись в полубреду и рассказе, начал медленно, почти невесомо поглаживать ткань кончиками пальцев. Туда-сюда. Ритмично. Так, как будто это было самым естественным занятием в мире. Илья замолчал на полуслове. Шейн не видел, как он замер, как его дыхание на секунду перехватило. Илья опустил взгляд вниз, на бледные пальцы Шейна, которые так доверчиво и странно ласкали его колено. Взгляд Розанова стал тяжелым, в нем промелькнуло замешательство, смешанное с чем-то острым и непонятным. Илья медленно протянул руку, перехватил запястье Шейна и осторожно убрал его руку со своей ноги, вернув её на матрас, словно пресекая не только жест, но и собственную вспыхнувшую реакцию. — Тебе, наверное, стоит поспать, — сказал Илья. Голос его внезапно стал сухим и каким-то отчужденным. Шейн вздрогнул, и этот резкий звук в голове заставил его мгновенно прийти в себя. Пелена жара на секунду спала, обнажая реальность. Он посмотрел на свою руку, которую Илья только что отложил, потом на джинсы Ильи, и до него дошло. Он гладил его. Он лежал и на глазах у Розанова поглаживал его штаны. Внутри всё похолодело, а потом взорвалось невыносимым, удушающим стыдом. Шейн судорожно спрятал руку под одеяло, чувствуя, как лицо заливает краска, которая была гораздо горячее любой лихорадки. — Я... я просто... — пробормотал Шейн, утыкаясь лицом в подушку, лишь бы не видеть этого спокойного, всезнающего лица напротив. — Прости. Я не соображаю, что делаю. — Спи, Холландер, — Илья встал, и табурет снова скрипнул. — Ты уже бредишь. Он поправил куртку и направился к выходу гораздо быстрее, чем обычно, почти спасаясь бегством. Шейн слышал его шаги, слышал, как открылась и закрылась дверь. Он остался один в темноте, сгорая от позора. Он коснулся его. Сам. Без причины. И Илья это пресек.