Влюбить в себя натурала

Неделя после болезни прошла под знаком «восстановления репутации». Шейн Холландер вернулся в университет. Он методично закрывал долги по парам, сидел на скучных лекциях по статистике и выслушивал бесконечные рассказы Кевина о том, как тот склеил официантку в местном баре и что он с ней вытворял. Он ходил с Лизой в торговый центр. Весь вечер терпеливо ждал её у примерочных, кивал, когда она спрашивала, какой цвет ей идет больше, и чувствовал себя при этом абсолютно мертвым. Лиза была милой, шопинг был привычным, жизнь была правильной. Но внутри, под слоями дорогого хлопка и вежливых улыбок, продолжала пульсировать пустота. Он не видел Илью с того самого вечера в своей комнате. Воспоминание о том, как он поглаживал колено Розанова, жгло его изнутри. Шейн просыпался среди ночи, чувствуя фантомное тепло под пальцами, и тут же заставлял себя думать о чем-то другом. Он убеждал себя, что Илья всё забыл. Что для Ильи это был просто эпизод с «бредящим отличником». Но к концу недели потребность увидеть его стала невыносимой. Это было похоже на зуд, который невозможно унять. Он направился к открытому стадиону. Он знал, что пловцы часто зависают там на трибунах после вечерних тренировок, когда бассейн уже закрыт. Он нашел его на самом верхнем ряду. Илья сидел, откинувшись на локти, вытянув свои длинные ноги через две скамьи. Он был один. В сумерках ярко светился огонек сигареты, и тонкая струйка дыма медленно поднималась в неподвижном воздухе. Шейн помедлил, а потом начал подниматься по бетонным ступеням. Звук его шагов эхом отдавался в пустоте стадиона. Илья не повернул головы, пока Шейн не остановился в паре метров от него. — Ожил всё-таки, — негромко произнес Илья, выпуская дым. Голос был всё тем же — низким, с легкой хрипотцой. — Как видишь, — Шейн засунул руки в карманы куртки. Между ними повисла та самая неловкость — густая, липкая, пропитанная воспоминаниями о той комнате и том прикосновении. Илья наконец посмотрел на него. Взгляд скользнул по лицу Шейна, отмечая, что бледность ушла, а глаза снова стали ясными. — Выглядишь лучше, — сказал Илья. — Спасибо, — Шейн сделал шаг ближе и, поколебавшись секунду, присел на скамью рядом, оставив между ними около полуметра. Илья затянулся. Он смотрел на поле стадиона, на то, как зажигаются фонари вдоль дорожек. — Спасибо, — тихо сказал Шейн. — За то, что зашел тогда. Илья пожал плечами, стряхивая пепел прямо на бетон. — Забей. Пустяки. Он замолчал, и тишина стала почти осязаемой. Шейн чувствовал запах табака и тот самый жар, исходящий от Ильи, который он так отчетливо помнил. Он невольно посмотрел на колено Розанова — то самое, которое он гладил в бреду. Илья, словно почувствовав этот взгляд, чуть сдвинул ногу, но не отодвинулся. — Я... — начал Шейн и замялся. — Я тогда много чего наговорил. В бреду. Шейн замер. Илья затушил сигарету о край скамьи и выбросил окурок вниз. — Не парься, Холландер. Я знаю, что такое высокая температура. Мозг выдает такие фокусы, что сам потом не веришь. Шейн выдохнул. Илья давал ему путь к отступлению. Он списывал всё на болезнь — и просьбу остаться, и то странное поглаживание. Это было спасением. Но почему-то от этого спасения Шейну стало только тяжелее. — Да, — выдавил Шейн, глядя на свои руки. — Наверное, ты прав. Они сидели вдвоем на пустых трибунах, глядя на темнеющий кампус. Между ними было полметра бетона и пропасть несказанных слов, но впервые за долгое время Шейн не чувствовал желания убежать. Ему просто хотелось, чтобы этот вечер не заканчивался и чтобы Илья Розанов сидел рядом так же спокойно, как сейчас. Илья медленно потянул за края капюшона, откидывая его назад. Его светлые волосы были в беспорядке, а взгляд — непривычно спокойным, лишенным той колючей брони, которую он носил в коридорах университета. Он повернул голову к Шейну, и в наступивших сумерках его лицо казалось мягче. Шейн замер. Между ними повисла та самая пауза, когда тишина становится слишком тяжелой, чтобы её игнорировать. Он чувствовал, как внутри всё сжимается. Взгляд Шейна невольно опустился к губам Ильи — он видел ту самую небольшую ссадину, которая уже почти зажила, и чувствовал, как во рту становится сухо. — На самом деле... — начал Шейн, и его голос прозвучал тише, чем он планировал. — Я был бы рад общаться с тобой чуть более... по-нормальному. Без этих вечных издевок. Илья усмехнулся, но в этой усмешке не было яда. Он чуть наклонил голову набок, рассматривая Шейна. — Зачем тебе это, Холландер? — спросил он прямо. — Я же не из твоего круга. У меня нет акций, нет планов на Уолл-стрит, и я не умею поддерживать светские беседы о вине. Я — это просто плохая успеваемость, вечные тренировки и сомнительная репутация. Твой отец явно пришел бы в шок, если бы ты представил меня ему в качестве своего друга. Шейн сглотнул. Он почувствовал, как барьер, который он строил годами, окончательно дает трещину. Он чуть сильнее придвинулся к Илье — так, что их плечи почти соприкоснулись. — Я не знаю, но... — выдохнул Шейн, глядя Илье прямо в глаза. — Но меня это не волнует. Вообще. Илья замер. Он не отодвинулся. Напротив, он словно затаил дыхание, ловя каждое слово. — Я не знаю, как тебе объяснить, но когда ты рядом, — замялся Шейн, и это было самое честное, что он когда-либо говорил. — Всё становится... другим. Каким-то слишком... Слишком непонятным и сбивающим с толку. Тогда в моей комнате я так сильно хотел к тебе прикоснуться... Илья смотрел на него долго, не мигая. В его глазах отражались огни ночного стадиона, и на мгновение Шейну показалось, что Илья сейчас сделает то, о чем он мечтал каждую ночь. Но Розанов только судорожно выдохнул и отвел взгляд, сжимая пальцы в кулак. — Тебе лучше уйти, — сказал он, и в его голосе прозвучала странная, глухая борьба. — Пока ты не наговорил того, о чем завтра пожалеешь. Он осекся, осознав, насколько двусмысленно и опасно это прозвучало. Внутри всё похолодело. Шейн резко вскочил со скамьи, едва не споткнувшись о собственные ноги. Он начал нервно поправлять куртку, оглядываться по сторонам, совершая какие-то рваные, хаотичные движения. — Ну, то есть, это странно, что всё это происходит! — он затараторил, пытаясь завалить Илью словами, как мусором. — Мы ведь не друзья, мы вообще из разных миров, и я, наверное, просто еще не до конца выздоровел, мозг выдает какие-то странные реакции на стресс... Я просто хотел сказать, что ты нормальный. Да. С тобой можно общаться. Я думаю, мы изначально всё неправильно начали, эти издевки на ровном месте и всё такое... Ты нормальный парень, Илья. С тобой есть о чем поговорить, и я был бы не против... ну, просто... Шейн замолчал, задыхаясь от собственного бреда. Он стоял перед Ильей, не зная, куда деть руки. Илья всё это время сидел неподвижно. Он не смеялся. Он смотрел на Шейна снизу вверх, и его взгляд был таким тяжелым, что Шейну казалось, будто его придавило к бетонному полу трибун. — Шейн, — негромко перебил его Илья. Шейн замер, уставившись на свои кроссовки. — Я тебе что, нравлюсь? — спросил Илья. Шейн сглотнул, чувствуя, как лицо обдает жаром. — Я же сказал. Ты нормальный. С тобой можно... — Нет, — Илья медленно встал со скамьи, выпрямляясь во весь рост. Теперь он снова доминировал в пространстве, нависая над Шейном. — Ты не понял вопроса. Я тебе нравлюсь «как мужчина»? Мир вокруг Шейна окончательно рухнул. Тишина стадиона стала оглушительной. Он поднял глаза на Илью и увидел в них не насмешку, а пугающую, ледяную прямоту. Илья не играл. Он задал вопрос, на который нельзя было ответить «нормально». Шейн открыл рот, но звуки не выходили. Его разум лихорадочно искал путь к отступлению, привычную ложь, маску Холландера. Но глядя в эти голубые, пронзительные глаза, он понял, что любая ложь сейчас сделает его ничтожным. — Я... — Шейн запнулся, чувствуя, как дрожат колени. — Я не знаю. Я никогда не... — Да или нет, Холландер? — Илья сделал шаг вперед, вторгаясь в его личное пространство. Шейн смотрел на его губы, на его широкие плечи, чувствовал его запах и понимал, что его «нет» будет самой большой ложью в истории человечества. Но сказать «да» означало признать, что он сошел с ума. — Нет! — резко выкрикнул Шейн, отступая на шаг, словно от удара. — Нет, конечно. Как парню может нравиться парень? С чего ты вообще... это просто бред. Я же говорю, я просто хотел наладить нормальное общение, может, даже подружиться. Илья медленно выдохнул, и на его лице снова появилась та самая кривая, холодная усмешка. Он засунул руки в карманы толстовки и качнул головой, глядя на Шейна с какой-то смесью жалости и скуки. — «Подружиться»? — он выделил это слово, сделав на нем издевательский акцент. — Ну да. Конечно, — протянул Илья. Илья смотрел на него пристально, в упор, и в этом взгляде было столько пренебрежения и окончательности, что у Шейна внутри что-то с треском лопнуло. Весь его контроль, вся его «нормальность», все его логические доводы о том, кто он такой — всё превратилось в пыль под этим насмешливым взглядом. Шейн сам не понял, как это произошло. Его тело сработало быстрее, чем мозг успел выставить хоть один барьер. Это был чистый, дикий рефлекс, вспышка накопленного за недели напряжения. Он рванулся вперед, сокращая расстояние в один прыжок. Его пальцы мертвой хваткой вцепились в воротник толстовки Ильи, сминая ткань, и Шейн буквально врезался в его губы. Это не был нежный поцелуй. Это было столкновение. Шейн целовал его взасос — агрессивно, отчаянно, с каким-то безумным голодом, который он так долго в себе подавлял. Он чувствовал вкус табака, холодный ветер на губах Ильи и его мгновенно застывшее, каменное тело. Шейн вжался в него, не давая отстраниться, его язык требовательно и грубо толкнулся в приоткрытый от неожиданности рот Ильи. Мир вокруг перестал существовать. Не было стадиона, не было Кевина, не было Лизы — никого, только он. Было только это невыносимое, обжигающее тепло чужих губ и бешеный стук сердца, который отдавался в самых кончиках пальцев. Шейн целовал его так, будто от этого зависела его жизнь, выплескивая в этот поцелуй весь свой страх, всю свою злость и всё то постыдное желание, которое жгло его изнутри. Илья не отвечал. Он стоял неподвижно, как статуя, и Шейн на секунду почувствовал ледяной ужас от того, что он только что натворил. Но он не мог остановиться. Он продолжал вжиматься в Илью, чувствуя его легкую щетину на усах и тяжелое, сбитое дыхание. Шейн вжался в него всем телом, его язык настойчиво, почти болезненно толкнулся в рот Ильи, требуя доступа, требуя ответа. Он стоял неподвижно, как каменное изваяние, и Шейн в этом оцепенении чувствовал свой полный, окончательный крах. Он целовал его с каким-то безумным голодом, его пальцы дрожали, сминая ткань на затылке Розанова, а в голове набатом била мысль: «Что я делаю, боже, что я делаю». Прошло несколько секунд, показавшихся вечностью. Шейн, задыхаясь от нехватки воздуха и осознания собственного позора, начал медленно отстраняться. Он уже готов был увидеть в глазах Ильи брезгливость или ярость, готов был получить удар в лицо. Он начал отводить голову, его губы едва касались губ Ильи в прощальном, позорном жесте... И в этот момент Илья пришел в движение. Он не коснулся его, не обнял его в ответ, но его губы вдруг перестали быть каменными. Илья чуть приоткрыл рот, и его язык — горячий и влажный — на одно короткое, мимолетное мгновение коснулся языка Шейна. Это был едва уловимый, почти случайный ответ, который длился долю секунды, прежде чем Илья окончательно отстранился. Это не было полноценным ответом на поцелуй, скорее — инстинктивная, физиологическая реакция, которую Илья не успел или не захотел подавить. Но для Шейна этого мимолетного движения было достаточно, чтобы мир окончательно перевернулся. Шейн почувствовал, как у него подкашиваются колени. Ответ Ильи выбил из него последние остатки кислорода. Это длилось всего пару секунд — резкий, влажный контакт языков, жесткая хватка на затылке — а затем Илья сам резко отстранился. Они стояли друг напротив друга в оглушительной тишине стадиона. Шейн тяжело дышал, его губы горели, а в голове всё еще пульсировало ощущение этого короткого, влажного касания. Илья смотрел на него — его зрачки были расширены, а лицо казалось застывшей маской. Он медленно вытер рот тыльной стороной ладони, глядя на Шейна так, будто видел его впервые. В этом взгляде не было ярости, но было такое густое, тяжелое недоумение, что Шейну захотелось провалиться сквозь бетон трибун. — Ты... — Илья запнулся, голос прозвучал непривычно хрипло. Он прочистил горло и сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию. — Что за хуйня? Он не стал смеяться. Не стал подкалывать. Он просто развернулся и быстро пошел вниз по ступеням, оставляя Шейна одного в темноте. Его походка была непривычно рваной, и он ни разу не обернулся. Шейн остался стоять на месте, прижав пальцы к губам. Он чувствовал на них вкус Ильи. И он знал, что этот секундный, едва заметный ответ Розанова — это самое опасное, что когда-либо с ним случалось.

***

После той ночи на стадионе Илья Розанов исчез. Для него это был карьерный взлет: на отборочных он показал время, которое заставило замолчать даже самых скептичных тренеров. Его заметили скауты национальной сборной, и Илью экстренно перевели на закрытую базу подготовки на другом конце штата. Две недели интенсивных сборов, никаких соцсетей, полная изоляция от кампуса. Для Ильи это был шанс всей жизни. Для Шейна — две недели в аду. Шейн жил в состоянии постоянного, выжигающего изнутри психоза. Каждое утро он просыпался с одной и той же мыслью: «Я целовал мужчину». И следом, еще более страшная: «Мне это понравилось». Он пытался анализировать этот поцелуй как финансовый отчет, но цифры не сходились. Он помнил вкус Ильи, помнил ту мимолетную, влажную податливость его губ в самом конце. Это ощущение было ярче, острее и правильнее всего, что он когда-либо чувствовал с женщинами. Лиза, Эмма — его первая девушка со средней школы, все те девушки из его прошлого — их поцелуи теперь казались Шейну пресными, как диетическая галета, по сравнению с тем обжигающим, запретным контактом. «Могу ли я стать геем из-за одного поцелуя?», — спрашивал он себя, глядя в зеркало. И ко всему этому примешивался липкий, парализующий страх за репутацию. Шейн Холландер, наследник империи, «золотой мальчик» университета — если Илья расскажет? Если он решит посмеяться над ним перед всей командой? В воображении Шейна уже рисовались заголовки, шепотки за спиной, разочарованный взгляд отца. Его мир, построенный на безупречности, мог рухнуть из-за одного импульсивного движения на трибунах. Он жрал себя заживо. Он не мог есть, не мог спать, он вздрагивал от каждого уведомления в телефоне, ожидая, что сейчас увидит видео или пост, который уничтожит его жизнь. — Шейн, ты вообще здесь? — Кевин щелкнул пальцами перед его лицом. Они сидели в кафетерии, и Шейн уже десять минут размешивал сахар в остывшем кофе. — Да. Просто... думаю. — Ну так поправь свой ебальник, приятель, — Кевин прищурился. — Кстати, слышал? Этого русского официально внесли в олимпийский ростер. Теперь он не просто наш «Лев Колумбийского», а надежда сборной. Говорят, ему даже разрешили свободное посещение лекций, лишь бы он медали приносил. Завтра в честь его возвращения устраивают вечеринку в спортивном блоке. Весь кампус на ушах. Шейн почувствовал, как сердце сделало тяжелый, болезненный кувырок и упало куда-то в желудок. — Возвращения? — переспросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Ага. Герой дня. Говорят, он там всех порвал на сборах, — Кевин хмыкнул. — Теперь он будет еще более невыносимым. — Вот как... — Шейн сглотнул. Он знал, что не должен появляться на этой тусовке. Это было бы самоубийством. Но за эти две недели вакуума потребность увидеть Илью, просто убедиться, что он существует, стала сильнее страха разоблачения. Он должен был узнать, что Илья думает. Рассказал ли он? Презирает ли он его еще сильнее? Или... или то мимолетное движение языка в ответ было не плодом воображения Шейна? Шейн посмотрел на свои руки. Они мелко дрожали. Он понимал, что завтрашний вечер либо вернет ему жизнь, либо окончательно её разрушит. Но оставаться в неведении он больше не мог.

***

Спортивный блок гудел. Это была типичная университетская тусовка: дешевый пунш в красных стаканах, музыка, от которой дрожали стекла, и толпа, жаждущая зрелищ. В центре всего этого хаоса был Илья. Он выглядел как бог, спустившийся на землю. Загорелый, еще более подтянутый после сборов, в простой белой футболке, которая подчеркивала его мощные плечи. Вокруг него постоянно крутились люди — парни хлопали по плечу, девчонки буквально висли на нем, пытаясь поймать хотя бы один его взгляд. Шейн сидел в самом дальнем углу, на кожаном диване в компании Кевина и еще пары парней из «своего круга». Они потягивали виски из фляжек, которые принесли с собой, и свысока поглядывали на беснующуюся толпу, обсуждая инвестиции и предстоящие зимние каникулы. Но Шейн не слышал их. Он смотрел на Илью. За весь вечер Розанов ни разу не взглянул в его сторону. Ни разу. Он смеялся, пил, что-то рассказывал, но Шейн для него словно перестал существовать. Илья вел себя так, будто того поцелуя на стадионе никогда не было. Будто Шейн Холландер — это просто серая масса, часть интерьера, не заслуживающая даже мимолетного кивка. Шейну было безумно, невыносимо плохо. Внутри него боролись два чувства. С одной стороны — дикое облегчение от того, что Илья, кажется, не собирается ничего рассказывать и рушить его репутацию. У него не было ответов, он не знал, как объяснить свой поступок, и меньше всего на свете хотел сейчас прямого разговора. Но с другой стороны... обида и ревность жрали его заживо. Илья делал всё, чтобы показать: Шейн стерт. Вычеркнут. Он не значил ровным счетом ничего. Тот поцелуй, который для Шейна стал концом света, для Ильи, видимо, был просто досадным недоразумением, о котором он забыл через пять минут. Шейн медленно пил свой виски, чувствуя, как алкоголь обжигает горло, но не приносит облегчения. Он наблюдал, как Илья обнимает одну девушку, смеется с другой. И каждая такая сцена была как удар ножом. Ближе к концу вечеринки всё стало еще хуже. К Илье подошла девушка. Она была охуенной — по-другому не скажешь. Короткое каре, безумно подтянутая фигура, загорелая кожа и короткое платье, которое почти ничего не скрывало. Она двигалась плавно, как кошка, и в её взгляде читалась такая откровенная жажда, что даже Шейну стало не по себе. Она что-то прошептала Илье на ухо, медленно проведя ладонью по его груди, а затем скользнула рукой ниже, к ремню джинсов. Илья не отстранился. Напротив, он чуть склонил голову, его губы тронула ленивая, хищная улыбка. Девушка потянула его за собой в сторону лестницы на второй этаж, и Илья, не оборачиваясь, последовал за ней. Шейн смотрел на их удаляющиеся спины. Он видел, как рука Ильи легла на её подтянутую задницу, как они скрылись в полумраке коридора. Внутри у Шейна что-то с треском сломалось. Это не была просто ревность. Это была физическая боль, такая острая, что у него перехватило дыхание. Вся его выдержка, всё его «я не гей», вся его гордость — всё это рассыпалось в прах перед этой картиной. Он понял, что Илья сейчас будет делать с ней то, о чем Шейн не смел даже мечтать. И делать это с той же легкостью, с которой он плавал или дышал. Шейн резко вскочил с дивана, едва не опрокинув столик. — Эй, ты куда? — крикнул Кевин, но Шейн его не слышал. Он почти бегом бросился к выходу, расталкивая людей. Ему нужно было уйти. Немедленно. Ему нужно было оказаться как можно дальше от этого места, от этого запаха, от этого осознания. Он выскочил на улицу, в холодный ночной воздух, и почувствовал, как по щеке скатилась одинокая, злая слеза. Он ненавидел Илью Розанова. Ненавидел за его силу, за его свободу и за то, что он так легко смог превратить Шейна Холландера в ничто. Но больше всего он ненавидел себя за то, что даже сейчас, задыхаясь от боли, он больше всего на свете хотел оказаться на месте той девушки. Шейн ворвался в общежитие, едва видя дорогу перед собой. Он рванул на себя дверь своей комнаты, надеясь рухнуть на кровать и провалиться в небытие, но реальность ударила его наотмашь и здесь. В полумраке комнаты, на кровати соседа, переплелись два тела. Глухой стон, ритмичный скрип матраса и запах чужого возбуждения заполнили пространство, которое Шейн считал своим единственным убежищем. — О... извини, я... я выйду, — выдавил Шейн, пятясь назад. Он захлопнул дверь, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Даже здесь, в его собственной крепости, секс и чужая страсть настигли его, напоминая о том, что он только что увидел в спортивном блоке. Шейн вышел на лестничную площадку и прижался лбом к большому панорамному окну. Снаружи был холодный ночной кампус, залитый тусклым светом фонарей, но внутри Шейна бушевал пожар. Он закрыл лицо руками, пытаясь физически задавить ту боль, которая разрывала его грудную клетку. Это была не просто обида. Это была боль, с которой ничто в его жизни не могло сравниться. Даже тот момент, когда отец ледяным тоном растоптал его мечту о художественной школе, заявив, что Холландеры не пачкают руки краской, а управляют теми, кто это делает. Даже все те годы, когда родители методично вытравливали из него личность, превращая в идеальный бизнес-продукт. Тогда было горько, было пусто, но сейчас... сейчас его словно резали по живому тупым ножом. Он чувствовал себя брошенным. Но самым страшным было осознание того, что он не имел ни малейшего права на это чувство. Его никто не бросал. Ему никто ничего не обещал. Илья Розанов не был ему обязан ни верностью, ни вниманием, ни даже простым разговором. Илья был натуралом. Чистым, стопроцентным воплощением мужского тестостерона, который по самой своей природе всегда будет выбирать женщин. Таких, как та загорелая девчонка с каре. Таких, чья красота была понятной, естественной и правильной. Рядом с таким мужчиной, как Илья, никогда не будет места другому мужчине. Тем более такому, как Шейн — запутавшемуся, сломленному, прячущему свою истинную суть за дорогими часами и фальшивой уверенностью. Он представил, как Илья сейчас касается той девушки. Как его руки, которые когда-то сжимали запястья Шейна, теперь ласкают её кожу. Как он хрипит её имя. Шейн до боли закусил губу, чтобы не закричать. Он понимал, что проиграл войну, которую даже не объявлял. Он стоял один на пустой лестнице, маленький и ничтожный в своем огромном горе, понимая, что завтра ему снова придется надеть маску Холландера. Но он уже знал: под этой маской больше ничего нет. Только пепел и вкус того единственного поцелуя, который стал для него началом конца.

***

Следующие недели стали для Шейна уроком абсолютной самодисциплины. Он возвел вокруг себя стену, кирпич за кирпичом, используя всё, чему его учил отец: структуру, график, холодный расчет. Он перестал искать Илью взглядом. Он заставил себя стать «идеальным Холландером». Теперь он проводил больше времени с Кевином, терпеливо выслушивая его пустую болтовню в барах, ходил на все студенческие мероприятия и даже начал брать на себя часть рабочих задач отца, погружаясь в анализ инвестиционных рисков до глубокой ночи. Глухая боль в груди никуда не делась, но он научился её упаковывать. Он запер её в самый дальний угол своего сознания, накрыв сверху слоями «нормальной жизни». Он снова стал тем парнем, которым его хотели видеть: собранным, перспективным, недосягаемым. В один из таких вечеров Шейн сидел в лаунж-зоне библиотеки. Это было тихое место с глубокими креслами, где студенты обычно готовились к экзаменам. На нем были шумоподавляющие наушники, в которых играл нейтральный эмбиент, отсекающий мир. Шейн был полностью погружен в планшет, стилусом корректируя сложные схемы в своих конспектах. Он чувствовал себя в безопасности в этом вакууме. Внезапно левый наушник мягко, но уверенно сняли с его головы. Шейн вздрогнул, его рука со стилусом дернулась, прочерчивая кривую линию через весь экран. Он резко повернул голову, готовый выдать какую-нибудь колкость Кевину, но слова застряли в горле. Рядом, на подлокотник его кресла, бесцеремонно присел Илья. Он выглядел... по-другому. Не так, как на той шумной вечеринке. На нем была простая темная майка, волосы были сухими и слегка взъерошенными, а в глазах не было привычного вызова. Он вертел в пальцах снятый наушник, глядя на Шейна сверху вниз. — Ты так ушел в себя, что я подумал, ты там уснул с открытыми глазами, — негромко произнес Илья. Его голос, который Шейн так старательно пытался забыть, прозвучал неожиданно близко, вибрируя где-то в районе солнечного сплетения. Шейн замер, чувствуя, как вся его выстроенная за недели защита начинает осыпаться, как сухая штукатурка. Сердце, которое он приучил биться ровно, предательски ускорилось. — Что тебе нужно, Илья? — спросил Шейн, стараясь, чтобы голос звучал максимально безразлично. Он медленно отложил планшет, пытаясь унять дрожь в пальцах. Илья не ответил сразу. Он положил наушник на колено Шейна и наклонился чуть ближе, вторгаясь в то самое личное пространство, которое Шейн так берег. От него пахло холодным воздухом и чем-то очень знакомым — тем самым запахом, который преследовал Шейна в кошмарах и мечтах. — Ты пропал, — повторил Илья, не сводя с него глаз. Шейн лишь безразлично пожал плечами, словно это констатация погоды, а не его исчезновения. Он молча забрал наушник из рук Ильи, отложил планшет и начал демонстративно копаться в своей сумке, перекладывая тетради и делая вид, что ищет что-то крайне важное. Главное — не смотреть в эти голубые глаза. — Ты тоже, — бросил Шейн, не прерывая своего занятия. — У меня были на то причины, — отрезал Илья. — Сборы, тренировки. Я делом был занят. Шейн на секунду замер, вспомнив ту самую «причину» с каре, которая уводила Илью на второй этаж, но тут же взял себя в руки. — Ну, значит, у меня тоже были причины. Илья шумно выдохнул, и в этом звуке послышалось нарастающее раздражение. — Да что с тобой такое? Какая, нахуй, муха тебя укусила, Холландер? Шейн не ответил. Он резким движением застегнул молнию сумки, перекинул лямку через плечо и встал, почти задев Илью плечом. Он не собирался устраивать сцену в библиотеке. Он просто хотел уйти, пока его маска окончательно не треснула. Он быстрым шагом направился к выходу, чувствуя спиной тяжелый, недоуменный взгляд. Шейн вышел в пустой коридор, где эхо от его шагов казалось слишком громким, и почти сразу услышал позади себя знакомую, уверенную походку. Илья шел за ним. Шейн ускорился, но Илья в два прыжка сократил дистанцию. Сильная рука легла на плечо Шейна, и в следующую секунду его с силой впечатали в стену между двумя закрытыми аудиториями. — Пусти! — выдохнул Шейн, упираясь ладонями в грудь Ильи, но тот только сильнее навалился на него, блокируя все пути к отступлению. — Хватит себя вести как ебаная сучка, — прорычал Илья прямо ему в лицо. — Поговори со мной. — Что тебе от меня нужно, Розанов?! — Шейн сорвался на крик, и его голос дрогнул от накопившейся боли. — Что ты хочешь от меня? Чтобы я извинился перед тобой? Извини меня. Илья замер, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Шейна. Хватка на плечах стала почти болезненной. — То есть ты натворил хуйни, — Илья выделил это слово, и Шейн понял, что речь о поцелуе, — и теперь решил изобразить из себя обиженного? А мне что, с этим дерьмом самому разбираться? Шейн смотрел на него, задыхаясь. — Тебе не с чем разбираться! — Шейн почти выплюнул эти слова, чувствуя, как внутри всё клокочет. — У тебя есть девушки, есть твоя охуенная жизнь, ты будущая звезда спорта! Забудь об этом, как забыл я! Илья на секунду замер, и его хватка на плечах Шейна стала просто стальной. Он смотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде было столько тяжелой, темной ярости, что Шейну стало трудно дышать. — Забыл? — Илья переспросил это так тихо, что звук едва не потерялся в пустом коридоре. А потом он резко оттолкнулся от стены, отпуская Шейна, и сделал шаг назад. — Ты не забыл, Шейн. Ты просто ебанный трус. Вот и всё. Илья полоснул его напоследок презрительным взглядом, развернулся и быстро зашагал прочь по коридору, не оборачиваясь. Его шаги гулко отдавались от бетонных стен, пока не стихли совсем. Шейн остался стоять, прислонившись спиной к холодному камню. Его трясло. Слова Ильи — «ебаный трус» — ударили больнее, чем если бы тот его ударил. Он не понимал, что сейчас произошло. Что Илья имел в виду под «разбираться с этим дерьмом»? Почему он пришел? Почему он злится? Если Илья натурал, если у него всё в порядке, почему он просто не проигнорировал тот поцелуй, как это сделал бы любой нормальный парень? Шейн закрыл глаза, сползая по стене на пол. Его мозг, привыкший к четким стратегиям, сейчас выдавал только белый шум. Он хотел, чтобы Илья оставил его в покое, но когда тот действительно ушел, Шейн почувствовал такую оглушительную пустоту, что захотелось закричать. Что Розанов хотел от него услышать? Признание? Извинение? Или он хотел, чтобы Шейн снова... Шейн резко мотнул головой, отгоняя эту мысль. Он не знал, как ему быть. Он не знал, как смотреть Илье в глаза завтра. И больше всего он не понимал, почему после того, как его назвали трусом, он чувствует себя не оскорбленным, а окончательно, безнадежно уничтоженным. Он сидел на полу пустого коридора, обхватив колени руками, и впервые в жизни не знал, какой должен быть его следующий шаг. Его «безупречный мир» не просто дал трещину — он рассыпался на куски, и Шейн Холландер понятия не имел, как собрать его обратно.

***

Следующие несколько дней Шейн провел в состоянии глубокой, почти болезненной рефлексии. Слова Ильи о трусости застряли в нем, как заноза, которую невозможно вытащить. Но еще больше его мучил вопрос «почему?». Вечером они сидели с Кевином и еще парой парней в баре. Группа студентов за соседним столиком громко обсуждала какого-то парня с технического факультета, которого спалили на сайте для гей-знакомств. — Господи, ну и мерзость, — фыркнул один из друзей Кевина, отпивая пиво. — Куда катится этот мир? Скоро в раздевалках страшно будет повернуться, чтобы какой-нибудь «не такой» на тебя не вылупился. Все за столом заржали, и Кевин в том числе. У Шейна пробежал холодок по спине, и он тут же замер, глядя в свой стакан. — Какая вам вообще разница? — вдруг спросил Шейн. Голос его прозвучал неожиданно твердо, заставив компанию замолчать. Кевин удивленно поднял брови. — В смысле? Ты серьезно, чувак? Трахать ебанных мужиков, когда в мире столько прекрасных цыпочек. И тем более не скрывать такую хуйню, когда твой отец занимает такой высокий пост. — Я просто пытаюсь понять логику, — Шейн отставил стакан и посмотрел на Кевина. — Если мужчине нравится мужчина, это же не делает его менее умным или менее способным в бизнесе или спорте. Почему общество считает, что имеет право ненавидеть кого-то просто за то, на кого у него... — он запнулся, — на кого он смотрит? — Да потому что это база, Шейн! — воскликнул Кевин. — Есть правила. Есть природа. Ты же сам всегда за структуру и порядок. Педикам нет места в высшем обществе, в нашей среде — это пустое место. Это портит репутацию, это делает тебя слабым в глазах других. Шейн промолчал, но внутри него продолжался напряженный диалог. «Педик», «Пустое место», «Нет места». Ему стало плохо. Позже, лежа в своей кровати, он смотрел в потолок и пытался разобраться в своих чувствах. Он всё еще был уверен, что он натурал. Убедился он в этом еще больше на примере в отеле с Крисом. Ему нравились женщины, ему нравилась их эстетика. Но тогда почему Илья? Он задавал себе вопросы, на которые не было ответов в учебниках. Может ли гей — или тот, кто запутался — влюбиться в стопроцентного натурала? И почему этот натурал, Илья, так странно отреагировал? Был ли шанс того, что ему тоже могли нравиться мужчины? Если бы Розанову было действительно противно, он бы просто ударил Шейна. Он бы разнес этот случай по всему кампусу, чтобы унизить «мажора». Но он молчал. Он злился. Он называл его трусом. «Трус», — повторил Шейн про себя. Трус, потому что боится общественного мнения? Трус, потому что прячется за маской? Или трус, потому что не может признать, что этот поцелуй был самым честным моментом в его жизни? Шейн пытался понять: если Илья — натурал, почему он не вычеркнул этот эпизод? Почему он сказал, что ему «с этим дерьмом самому разбираться»? Значит ли это, что поцелуй зацепил и его? Или Илья просто оскорблен тем, что его «использовали» для чьего-то эксперимента? Мысли затягивали его в воронку. Шейн понимал, что ненависть общества, о которой говорил Кевин, — это броня. Люди ненавидят то, чего боятся или чего не понимают. И сейчас он сам был тем, кого не понимал больше всего. Он не чувствовал себя «неправильным». Он чувствовал себя... проснувшимся. Но мир вокруг него всё еще жил по старым законам, и Шейн Холландер, человек, который всегда дорожил своей репутацией, впервые осознал, какую высокую цену приходится платить за право быть собой. И готов ли он платить эту цену за человека, который, скорее всего, никогда не ответит ему взаимностью?

***

Шейн решил сменить тактику. Если прямое столкновение привело к тому, что его назвали трусом, значит, нужно было вернуться на нейтральную территорию. Ему нужно было доказать — прежде всего самому себе — что он может находиться рядом с Ильей и не терять голову. Случай представился в четверг. Шейн заметил Илью в открытом кафетерии у бассейна. Розанов сидел один, уткнувшись в телефон, перед ним стоял нетронутый салат. Он выглядел отстраненным, словно вокруг него был невидимый купол, который никто не решался пробить. Шейн глубоко вдохнул, сжал лямку сумки и направился прямо к его столу. Он не стал спрашивать разрешения — просто сел напротив. Илья даже не поднял глаз. Его пальцы продолжали лениво листать ленту. Он полностью игнорировал присутствие Шейна, словно тот был прозрачным. — Слышал, университет планирует реконструировать старые трибуны на стадионе, — начал Шейн. Голос звучал ровно, почти по-деловому. — Говорят, выделят бюджет на новое покрытие для дорожек. Для пловцов это, наверное, тоже плюс — общая зона станет лучше. Илья молчал. Он даже не шелохнулся. — И еще, — продолжил Шейн, стараясь не обращать внимания на гулкое сердцебиение. — Кевин сказал, что на следующей неделе будут межвузовские соревнования. Твой заплыв поставят в основную сетку. Я рад за тебя! Илья наконец замер. Он медленно отложил телефон экраном вниз и поднял взгляд. В его глазах не было злости, только какая-то бесконечная, выматывающая скука. — Холландер, тебе реально нечем заняться? — спросил он низким, сухим голосом. — Ты пришел сюда пересказывать мне новости кампуса? — Я просто поддерживаю диалог, — ответил Шейн, глядя ему прямо в глаза. — Мы же в одном университете. — Мы не «поддерживаем диалог», — отрезал Илья. — Ты несешь какую-то херню, которая мне не интересна. Если хочешь что-то сказать — говори. Если нет — проваливай. Шейн почувствовал, как внутри всё напряглось. Маска «нормальности» начала трещать. Он посмотрел на руки Ильи, лежащие на столе, и в голове снова вспыхнул тот поцелуй. — Я думал о тебе, — внезапно произнес Шейн. Тихо, но отчетливо. Илья замер. На этот раз по-настоящему. Его пальцы чуть сжались на краю стола. — Все эти две недели, — продолжил Шейн, чувствуя, как отступает страх, сменяясь какой-то отчаянной честностью. — А может, и всё последнее время. Я постоянно думал о том, что произошло. И о том, почему ты так отреагировал. Илья смотрел на него, не мигая. Напряжение между ними стало почти осязаемым, оно вибрировало в воздухе, заглушая шум кафетерия. Илья не перебивал. Он сидел неподвижно, и только жилка на его шее бешено пульсировала. — Тот поцелуй... он не был недоразумением. Или какой-то ошибкой, — Шейн сглотнул, чувствуя, как внутри всё горит. — Я хотел этого. Я знаю, что тебе, возможно, было не совсем приятно, но это то, чего я искренне хотел. И я не знаю, что со мной происходит. Для меня это такая же непонятная хуйня, как и для тебя, потому что до этого я был на сто процентов уверен, что мне нравятся только девушки. Я был в этом убежден. Шейн сделал короткий, рваный вдох. — Но сейчас я не понимаю себя. С того самого момента, как я тебя увидел, ты... я думаю о тебе постоянно. Ты очень странно влияешь на меня. Мне не по себе из-за этого. Поэтому я тебя избегал. И старался избегать все последние дни. Но так как ты тоже был вовлечен в это не по своей воле, я посчитал нужным перед тобой объясниться. Шейн запнулся, чувствуя, как слова заканчиваются, оставляя после себя звенящую пустоту. Он посмотрел на свои руки, потом снова на Илью, который всё еще молчал, словно оглушенный этим признанием. — Вроде всё, — добавил Шейн тише. — Я не знаю, помогло ли тебе это хоть что-то понять... но это всё. И обещаю, что такого больше не повторится. Шейн резко встал. Стул негромко скрипнул по полу. Он не стал ждать ответа, не стал смотреть на реакцию Ильи. Он просто развернулся и пошел к выходу из кафетерия. С каждым шагом он чувствовал, как невидимый, давящий груз, который он таскал на плечах все эти недели, становится легче. Он выплеснул это. Он перестал быть трусом в собственных глазах. Ему было всё равно, что будет завтра — ударит его Илья при встрече или расскажет всем. Главное, что внутри него больше не было этой удушающей лжи. Он вышел на свежий воздух и впервые за долгое время глубоко, полной грудью, вдохнул. Он объяснился. Теперь ход был за Ильей.

***

Шейн вышел из ванной, окутанный облаком пара. В его комнате, в отличие от большинства стандартных номеров общежития, была небольшая перепланировка — отдельная душевая, привилегия, доступная лишь немногим. Он чувствовал себя непривычно легким после признания в кафетерии. Вода смыла остатки дневного напряжения. Шейн затянул белое полотенце на бедрах, закрепив его узлом, который держался довольно неуклюже и низко, открывая косые мышцы живота. Он уже потянулся к фену, чтобы высушить влажные волосы, когда в дверь коротко и настойчиво постучали. Шейн замер. Кевин сегодня был на свидании, и стучаться было немного не в его стиле, обычно он чуть ли не с ноги открывал дверь, а его сосед, Саймон, обычно постоянно где-то шлялся и возвращался всегда очень поздно. Не особо заботясь о своем виде — в конце концов, это была его комната, — Шейн подошел к двери и резко распахнул её. На пороге стоял Илья. Розанов замер, и его рука, занесенная для следующего стука, медленно опустилась. Его взгляд немедленно, почти инстинктивно, начал сканировать Шейна. Он прошелся по влажным волосам, с которых на плечи всё еще скатывались редкие капли воды, спустился к обнаженной груди и задержался на полотенце, которое едва держалось на бедрах, опасно открывая линию загара. В коридоре было тихо, и Шейн отчетливо слышал, как Илья шумно сглотнул. Наглый, уверенный в себе Илья сейчас выглядел так, будто его самого окатили ледяной водой. — Илья? — выдохнул Шейн, чувствуя, как по телу пробегает озноб, не имеющий отношения к прохладному воздуху из коридора. Он непроизвольно схватился за край полотенца, поправляя его, но это движение только привлекло больше внимания к его рукам и животу. Шейн стоял в дверном проеме, полуобнаженный и беззащитный, а Илья продолжал смотреть на него тем самым тяжелым, потемневшим взглядом, который Шейн видел в подвале и на стадионе. — Ты... — Илья прочистил горло, его голос прозвучал непривычно хрипло. — Ты ушел так быстро. Я не договорил. Он сделал шаг вперед, почти вынуждая Шейна отступить внутрь комнаты. Илья зашел и сам закрыл за собой дверь, отрезая их от остального мира. Теперь, в тесном пространстве прихожей, запах мыла от Шейна и запах улицы от Ильи смешались в одну гремучую смесь. — Я не ждал тебя, — прошептал Шейн, пятясь к кровати и судорожно ища глазами хоть какую-то одежду. — Я думал, ты всё понял. — Это и правда было плохой идеей, — начал Илья. Его голос был низким и каким-то глухим. — Ты поцеловал меня, не спросив моего разрешения, не убедившись, хочу ли я этого. Шейн виновато опустил голову. Слова Ильи били точно в цель, подтверждая его собственные страхи. — Если мы сможем забыть об этом недоразумении... и если ты сможешь простить меня, я буду этому безумно благодарен, — прошептал Шейн. — Я надеюсь, что мы вдвоем, если постараемся, сможем отпустить и забыть эту нелепость... — он запнулся на слове «нелепость», чувствуя, как оно режет слух. — Ну, то есть, этот непонятный порыв. Я не хотел быть в твоих глазах эгоистом. Просто потому, что мне этого хотелось, я сделал это, не спросив тебя. Зная при этом, что ты... такой, какой ты есть. И что тебе это будет неприятно. — Это не было неприятным, — перебил его Илья. Шейн резко вскинул голову, удивленно и почти испуганно глядя на него. Сердце пропустило удар. — Нет? — переспросил Шейн, не веря своим ушам. Илья тут же отвел взгляд, словно сам испугался своих слов, и быстро добавил, пытаясь исправиться: — Ну, то есть, я имею в виду... я не знаю. Это было очень странно, непонятно и неловко. Но испытал ли я отвращение? Нет. Шейн почувствовал, как внутри него вспыхивает безумная, запретная надежда. Он сделал полшага к Илье, забыв о своем виде. — А вдруг ты... — Нет! — Илья прервал его мгновенно, почти агрессивно. Он остановился и посмотрел на Шейна так, будто тот предложил ему прыгнуть с крыши. — Я абсолютно натурал. В этом нет никаких сомнений. — О... — выдохнул Шейн. Надежда погасла так же быстро, как и вспыхнула, оставив после себя только холод и тяжесть. — Понятно. Он снова опустил взгляд на свои босые ноги. «Абсолютно натурал». Это ставило точку. Это объясняло всё и одновременно не объясняло ничего. Если Илье не было противно, но он натурал... то что это вообще значит? — Тогда почему ты здесь? — тихо спросил Шейн. — Если ты натурал и мы решили всё забыть... зачем ты пришел в мою комнату сейчас? Илья молчал. Он смотрел на Шейна — мокрого, полуобнаженного, с этим потерянным выражением лица — и, казалось, сам не знал ответа на этот вопрос. В комнате снова стало слишком тесно от невысказанных слов и того самого напряжения, которое, несмотря на все «нет», продолжало искрить между ними. Илья снова взглянул на Шейна, и на этот раз его взгляд не был мимолетным. Он медленно просканировал его тело сверху вниз, и вдруг его глаза расширились, замирая в одной точке. — У тебя что... стоит? — хрипло спросил Илья, кивнув на полотенце. Шейн резко опустил взгляд вниз. Под белой тканью, которая и так держалась на честном слове, отчетливо проступил бугор. Шейн в ужасе отшатнулся, чувствуя, как лицо заливает краска. Он не понимал, как это произошло — они просто говорили... но его тело, предательское и неуправляемое, решило иначе. — Нет! — выдохнул Шейн, пытаясь прикрыться руками. — С чего ты вообще взял... Он был в полном ауте. Слова застревали в горле, он не знал, как объяснить эту позорную реакцию. Он сам не понимал, почему у него встал — просто от того, что Илья стоит рядом? От того, что он не испытал отвращения? Илья усмехнулся, но в этой усмешке не было привычного яда. Он сделал шаг ближе, сокращая расстояние до минимума. Теперь Шейн чувствовал жар, исходящий от него, и видел каждую искру в его голубых глазах. — Успокойся, — негромко сказал Илья, но его взгляд продолжал гипнотизировать этот выступ под полотенцем. — Судя по всему, я уже не контролирую свое тело, когда ты рядом, — прошептал Шейн, и в его голосе было столько отчаяния, что Илья на секунду замер. Илья вдруг вспыхнул, его лицо чуть покраснело, и он попытался перевести всё в шутку, хотя голос его дрожал. — Я, конечно, понимаю, что я горяч, но чтобы так сразу... — Это не смешно, — перебил его Шейн. Он поднял глаза на Илью, и в них была пугающая искренность. — Правда. Я сам не знаю, как это контролировать. Даже сейчас, когда мы обсуждаем такие важные вещи... я испытываю безумное влечение к тебе. Шейн замолчал, глядя на Илью в упор. Он больше не прятался. Он стоял перед ним — полуголый, с эрекцией, которую невозможно было скрыть, и признавался в самом постыдном. — Почему? — тихо спросил Илья. Он больше не смеялся. Он смотрел на Шейна с каким-то странным, почти болезненным интересом. — Я не знаю, — выдохнул Шейн. — Я просто хочу этого. И всё. Хочу, чтобы ты не уходил. Хочу... Он не договорил, потому что Илья сделал еще один шаг, и теперь их грудь почти соприкасалась друг с другом. Шейн чувствовал, как его возбуждение пульсирует под полотенцем, и видел, как Илья медленно опускает взгляд на его губы. В комнате стало невыносимо жарко, и тишина стадиона по сравнению с этим молчанием казалась детским лепетом. — Это был твой первый поцелуй? — спросил он, и после короткой паузы добавил: — С мужчиной? Шейн чуть зажмурился, чувствуя, как веки подрагивают. Этот вопрос бил в самую суть его страха. — Да, — выдохнул он, почти не слышно. — И ты никогда прежде не хотел мужчину? — Илья прищурился, в его голосе не было издевки, только чистое, почти исследовательское любопытство. Шейн медленно качнул головой, отрицая. — Никогда. Даже мысли такой не было. До тебя. Илья усмехнулся — коротко, сухо, и в этой усмешке проскользнуло что-то похожее на торжество, смешанное со смятением. — Почему? Может... я просто... в твоем вкусе? Шейн открыл глаза и посмотрел на него. На его разбитую губу, на светлые волосы, на эти широкие плечи. — Ты вообще не в моем вкусе, — чуть усмехнулся Шейн. — Ты грубый, наглый, ты постоянно меня задеваешь. Ты полная противоположность всему, что мне когда-либо нравилось, — соврал он. Илья хмыкнул, и его взгляд снова стал хищным. Они стояли так близко, что Шейн чувствовал жар, исходящий от тела Ильи. Полотенце на его бедрах казалось раскаленным. — Не знаю, странно это или нет, — добавил Шейн после долгой, мучительной паузы. — Но даже сейчас... я безумно хочу тебя поцеловать. Илья замер. На его лице отразилась целая гамма чувств: от шока до какого-то темного, подавленного желания. Он не отстранился. Напротив, он медленно протянул руку и коснулся влажных волос Шейна, убирая одну прядь со лба. Его пальцы были горячими и чуть дрожали. — Ты хоть понимаешь, о чем ты сейчас просишь? — прошептал Илья, наклоняясь к самому его лицу. — Я знаю, — ответил Шейн, глядя прямо в его глаза. — Но ты сам сказал, что тебе не было противно. Илья судорожно выдохнул. Его взгляд метался между глазами и губами Шейна. Он был на грани. Весь его мир, вся его «нормальность» сейчас висели на волоске, и этим волоском был Шейн Холландер — мокрый, отчаянный и пугающе честный в своем желании. Капли воды все еще медленно ползли по его золотистой, загорелой коже, подчеркивая рельеф поджарого, тренированного тела. От легкого сквозняка из приоткрытого окна по его груди пробежала дрожь, и Илья невольно зацепился взглядом за его соски, ставшие твердыми от холода. Влажное полотенце на бедрах едва держалось, опасно подчеркивая линию живота, а мокрые темные пряди волос облепили лоб и шею. Но больше всего Илью поразило лицо. Без привычной маски снобизма и ледяного безразличия Шейн казался невероятно милым и одновременно очень горячим. Россыпь мелких веснушек на переносице и щеках, которую раньше Илья принимал за досадную деталь, сейчас выглядела чертовски мило. Его губы, влажные и полные, были приоткрыты в немом ожидании, а длинные черные ресницы подрагивали, обрамляя темные, почти черные глаза. В этом взгляде было столько неприкрытой мольбы и щенячьей преданности, что у Ильи внутри что-то болезненно сжалось. Илья вдруг осознал: всё это время его собственный гнев и предубеждения мешали ему увидеть, насколько Шейн на самом деле красив. Не той холодной красотой с обложки журнала, а живой, притягательной и пугающе доступной прямо сейчас. — Ты... — Илья запнулся, чувствуя, как в горле пересохло. Он медленно протянул руку, и на этот раз его пальцы не просто коснулись волос, а скользнули по шее Шейна. Кожа Шейна была горячей и бархатистой. — Ты хоть понимаешь, как ты сейчас выглядишь? Любой бы на моем месте... Он не договорил. Его взгляд снова упал на полные губы Шейна, которые тот едва заметно облизнул. Это было слишком. Вся «натуральность» Ильи, все его барьеры и логика начали плавиться под этим взглядом черных глаз. Илья медленно наклонился, почти касаясь своим носом носа Шейна. Он чувствовал запах его геля для душа — цитрус и сандал — и жар, исходящий от его мокрого тела. — Я не должен этого хотеть, Холландер, — выдохнул Илья прямо ему в губы. — Не должен. — Но хочешь? — прошептал Шейн, и его длинные ресницы на мгновение коснулись щеки Ильи. Илья не ответил словами. Он просто закрыл глаза и, преодолев последние миллиметры, прижался своими губами к губам Шейна. Сначала осторожно, почти невесомо, словно пробуя на вкус это безумие, но уже через секунду его рука переместилась на затылок Шейна, пальцы запутались в мокрых волосах, и он углубил поцелуй, отвечая на ту самую безмолвную просьбу, которую больше не мог игнорировать. Этот поцелуй не был похож на тот, что случился на стадионе. Тогда это был взрыв, отчаянная попытка Шейна выжить или сгореть. Сейчас всё происходило в густой, почти осязаемой тишине комнаты, где единственным звуком было их прерывистое дыхание. Шейн издал тихий, едва слышный звук где-то в глубине горла и полностью доверился этому движению. Он почувствовал, как рука Ильи медленно соскользнула с его щеки вниз, к шее, а затем ниже — к талии. Ладонь Розанова, широкая и тяжелая, ощущалась на влажной коже Шейна как раскаленное клеймо. Илья вел рукой медленно, почти благоговейно, задерживаясь на изгибе спины, прощупывая пальцами каждый позвонок, каждую напряженную мышцу. Когда Илья чуть сильнее прижал его к себе, Шейн почувствовал жесткую ткань его толстовки своей обнаженной грудью. Контраст между его мокрым, холодным телом и сухим жаром Ильи был настолько острым, что у Шейна закружилась голова. Поцелуй становился глубже, но не терял своей тягучей нежности. Илья чуть приоткрыл рот, и его язык медленно, почти нерешительно коснулся языка Шейна. Это было исследование. Илья не доминировал, он пробовал, он впитывал новые ощущения, которые были для него абсолютно чужими, но пугающе притягательными. Шейн чувствовал вкус Ильи — терпкий, мужской, — и то, как его собственные пальцы непроизвольно впиваются в плечи Розанова, пытаясь удержать это мгновение. Илья не говорил ни слова. Его мозг, привыкший к четким установкам, сейчас находился в состоянии полного анабиоза. Он не анализировал, не рефлексировал — он просто жил этим моментом, чувствуя под руками гладкую кожу, вдыхая запах цитрусового мыла и ощущая, как дрожит в его руках этот «золотой мальчик». Он провел ладонью по пояснице Шейна, чуть надавливая, заставляя их бедра соприкоснуться. Полотенце между ними было тонкой, почти прозрачной преградой. Илья на мгновение прервал поцелуй, но не отстранился — он уткнулся лбом в лоб Шейна, тяжело и хрипло дыша. Его глаза были закрыты, а лицо выражало странную смесь шока и какого-то глубинного, первобытного узнавания. Для Ильи это было слишком ново. Слишком странно. Но то, как он продолжал прижимать Шейна к себе, не давая тому отстраниться ни на миллиметр, говорило громче любых признаний. Он не понимал, что чувствует, но он точно знал, что не хочет, чтобы это заканчивалось. Шейн стоял, зажмурившись, чувствуя, как капли воды с его волос падают на пол, и понимал: это был самый тихий и самый разрушительный момент в его жизни. Илья ответил. По-настоящему. И теперь всё, что было «до», окончательно превратилось в пепел. — Ну... как? — прошептал Шейн, и в его голосе слышался страх услышать, что это было ошибкой. Он хотел добавить что-то еще, извиниться за свою навязчивость или за то, что его тело так бурно реагирует, но Илья не дал ему закончить. Розанов не ответил словами. Он просто подался вперед, перехватывая инициативу с той же решительностью, с какой уходил на дистанцию в бассейне. Он снова накрыл губы Шейна своими, но на этот раз поцелуй был другим — более глубоким, властным и откровенным. Илья толкнулся языком внутрь, исследуя рот Шейна с какой-то жадной настойчивостью, словно пытаясь заглушить собственные мысли этим вкусом. Шейн почувствовал, как у него подкашиваются колени. Этот новый ритм, этот влажный, горячий контакт языков выбил из него последние остатки самообладания. Он ощутил, как внизу живота всё скручивается в тугой узел. Под тонкой тканью полотенца, которое и так едва держалось на бедрах, эрекция стала отчетливой и давящей. От близости Ильи, от того, как его ладонь продолжала давить на поясницу, притирая их друг к другу, Шейн почувствовал ту самую «течку» — вязкое, тягучее возбуждение, которое пульсировало в такт его бешеному сердцу. Он непроизвольно подался тазом вперед, ища большего контакта, и тихий, сдавленный стон потерялся в их общем поцелуе. Илья почувствовал это движение. Он почувствовал твердость Шейна под полотенцем, и его собственный вдох стал еще более хриплым. Он не отстранился. Напротив, он только сильнее вплел пальцы в мокрые волосы на затылке Шейна, углубляя поцелуй до предела, словно этот физический контакт был единственным способом справиться с тем хаосом, который сейчас творился у него в голове. В комнате стало невыносимо жарко. Запах мыла, влажной кожи и чистого, неразбавленного желания заполнил всё пространство, не оставляя места для логики или страха. Шейн полностью растворился в этом ощущении, чувствуя, как его тело окончательно перестает ему подчиняться, отвечая на каждое движение Ильи с пугающей, голодной искренностью. Поцелуй становился всё более глубоким, почти лихорадочным. Шейн чувствовал, как реальность окончательно уплывает из-под ног, оставляя только этот жар и вкус Ильи. Он больше не мог сдерживаться, не мог играть в «нормальность». — Я хочу тебя, — выдохнул Шейн прямо в губы Ильи, и этот шепот прозвучал как признание в самом страшном преступлении. Илья замер. Его тело, только что податливое и горячее, мгновенно стало каменным. Он резко отстранился, разрывая контакт так внезапно, что Шейн покачнулся. Розанов стоял в паре шагов, тяжело и хрипло дыша. Его грудная клетка ходила ходуном под толстовкой. Он смотрел на Шейна — на его мокрое тело, на полотенце, на раскрасневшееся лицо — и его взгляд становился всё более мрачным, почти враждебным. Словно он только что очнулся от глубокого гипноза и пришел в ужас от того, где оказался. — Ну... я... я не... — Илья начал выдавливать из себя какие-то нечленораздельные звуки. Он тер лицо руками, дергано поправлял волосы, и в его движениях читалась нарастающая паника. Шейн смотрел на него, и внутри у него всё начало леденеть. Тот жар, который только что пульсировал в каждой клетке, сменился липким, удушающим страхом. — Илья? — позвал он, делая робкий шаг вперед. Илья вскинул голову. Его лицо застыло, превратившись в ту самую непроницаемую маску, которую Шейн видел в первый день их знакомства. — Думаю, ты получил, что хотел, — бросил Илья. Голос его был сухим и резким, как удар хлыста. В этих словах было столько яда, что Шейн невольно отступил. Илья выставил всё так, будто этот поцелуй, эта близость, эта нежность были лишь прихотью Шейна, его личным капризом, в котором Илья просто... поучаствовал. Словно он оказал услугу, а теперь пришел в себя. — Что? Нет, Илья, это не так... — начал Шейн, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Мне пора идти, — отрезал Илья, не давая ему договорить. Он не стал слушать. Он не стал смотреть. Илья резко развернулся, подхватил свою куртку со стула и, не оборачиваясь, вышел из комнаты. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Шейн остался стоять посреди комнаты. Полотенце всё еще висело на его бедрах, тело всё еще хранило тепло Ильи, но в душе была выжженная пустыня. «Ты получил, что хотел». Эти слова набатом стучали в голове. Илья снова выстроил стену. Он снова сделал Шейна единственным виноватым в этом «безумии». Шейн медленно опустился на край кровати, обхватив себя руками. Его трясло уже не от холода, а от осознания того, что Илья только что не просто ушел — он растоптал то единственное, что было между ними настоящим. Он снова стал «абсолютным натуралом», который просто совершил ошибку, а Шейн... Шейн остался один со своим «хочу», которое теперь казалось ему самым постыдным словом на свете.