Влюбить в себя натурала

Октябрь в кампусе выдался сухим и пыльным. Жизнь Шейна действительно шла своим чередом: семинары по утрам, кофе на вынос, бесконечные созвоны с юристами отца. Он больше не засиживался над учебниками до рассвета — не потому, что расслабился, а потому, что в голове установилась какая-то странная, звенящая тишина. Он просто делал то, что должен, и это приносило успокоение. Он чувствовал странное, почти холодное удовлетворение от того, что наконец-то дал Илье сдачи. Тот разговор в комнате... Шейн вспоминал его без стыда. Розанов заслужил каждое слово. Все его издевки, все эти «принцессы» и «манекены» — Шейн просто вернул ему долг с процентами. Это было справедливо. Впервые в жизни он не проглотил обиду, а ударил в ответ, причем туда, где у Ильи не было брони. Но по вечерам, когда шум общежития стихал, Шейн ловил себя на том, что смотрит на экран телефона. Он сам не понимал, чего ждал. Он просто скучал по тому напряжению, которое заставляло его чувствовать себя живым. Без Ильи мир стал безопасным, предсказуемым, но каким-то плоским. Шейн часто вспоминал ту сцену на парковке — Илью и ту девушку. Эта картина стояла перед глазами как напоминание: «Ты для него — просто эпизод. Очередной способ выпустить пар». И эта мысль помогала Шейну держать спину прямо. Он был рад, что вовремя выстроил стену.

***

Межвузовские соревнования по плаванию были обязаловкой. Кевин затащил Шейна на трибуны, больше ради того, чтобы поглазеть на девчонок из группы поддержки и «отметиться». — Надеюсь, этот Розанов не облажается, — проворчал Кевин, усаживаясь на пластиковое сиденье и вскрывая пачку чипсов. — Сука, я поставил на него все карманные. Если этот русский выскочка проиграет, я разьебу его сам. Шейн промолчал. Он смотрел на бассейн, где пловцы выходили к стартовым тумбам. Илья был там. Он выглядел... обычно. Не было той искры, того вызывающего взгляда, которым он обычно окидывал трибуны. Он просто надевал очки, поправлял шапочку. Его движения были механическими, лишенными привычной хищной грации. — Посмотри на него, — Кевин кивнул в сторону Ильи. — Вид такой, будто он вчера всю ночь вагоны разгружал. Боже как же он меня бесит. Если он профукает заплыв, не знаю что я сделаю с ним. Хватит с нас его закидонов. Свисток. Стартовый прыжок. Илья ушел под воду неплохо, но в его движениях не было той ярости, которую Шейн видел раньше. Первый бассейн он прошел в лидерах, но отрыв был минимальным. Шейн смотрел, как руки Ильи взрезают воду, и чувствовал, как в груди нарастает странное беспокойство. На середине второго круга всё пошло прахом. Ритм Ильи сбился. Шейн, который знал это тело слишком хорошо, увидел, как Илья на секунду замер, как его левая нога странно дернулась. Судорога. В таком темпе это было фатально. Илья попытался выровняться, он сделал еще несколько мощных гребков одними руками, его лицо, искаженное болью и чем-то похожим на отвращение к самому себе, на секунду показалось над водой. Он боролся, но это была борьба обреченного. Его обходили один за другим. Сначала пловец с третьей дорожки, потом — с пятой. Толпа на трибунах начала недоуменно гудеть. — Да ты издеваешься! — вскрикнул Кевин, вскакивая с места. — Розанов, ты что, тонешь? Серьезно? Вот тебе и «звезда» универа. Какой позор. Шейн не двигался. Он вцепился пальцами в край сиденья, наблюдая, как Илья касается бортика последним. Последним. Илья не стал выходить из воды сразу. Он висел на разделительном канате, опустив голову. Его плечи мелко дрожали от тяжелого дыхания. Тренер что-то кричал ему, размахивая руками, но Илья даже не поднял головы. Шейн смотрел на него сверху вниз. Внутри не было торжества. Кевин рядом продолжал возмущаться: — Ну и лузер. Весь вечер испортил. Пошли отсюда, Шейн, смотреть на это унылое дерьмо больше нет смысла. Пойдем лучше в бар, нам надо срочно напиться, я просрал почти все деньги. Шейн медленно встал. — Иди один, Кевин, — сухо ответил он. — У меня еще дела. — Да брось, суббота же! — Иди, — повторил Шейн таким тоном, что Кевин только пожал плечами и пошел к выходу, ворча под нос про «двух зануд на один квадратный метр». Шейн шел к своей машине, чувствуя, странную тяжесть в груди, будто облажался сейчас он сам. Глядя на свои руки, он вдруг понял, что эта победа не принесла ему легкости.

***

Жизнь шла своим чередом. Он был эффективным, он был правильным, он был Холландером. А Илья... Илья просто оказался тем, кем Шейн его назвал. И от этого осознания Шейну впервые за долгое время захотелось, чтобы Розанов снова его как-нибудь обозвал. Просто чтобы знать, что тот еще жив. Субботний вечер начался для Шейна с обязательного семейного ужина в ресторане при отеле «Ритц». Родственники со стороны матери — люди старой закалки и безупречных родословных — собрались, чтобы отметить день рождения тети Элеоноры. Вечер протекал в атмосфере подчеркнутой вежливости: звон столового серебра о тонкий фарфор, обсуждение предстоящего сезона скачек и вялые споры о том, чье поместье в Хэмптонсе в этом году выглядит лучше. Никаких разговоров о делах или фондах — в этом кругу считалось дурным тоном обсуждать деньги за едой. Шейн сидел с идеально прямой спиной, вовремя улыбался шуткам дяди и поддерживал светскую беседу о породах лошадей, чувствуя себя безупречно настроенным инструментом. Он выглядел как истинный Холландер: сдержанный, элегантный, недосягаемый. Когда ужин наконец подошел к концу и родственники начали разъезжаться по своим особнякам, Шейн почувствовал странное удушье. Он сел в машину, ослабил узел галстука и несколько минут просто сидел в тишине, глядя на огни ночного города. Ему нужно было вернуться в кампус, в этот момент телефон на пассажирском сиденье завибрировал. Кевин. «Мы в "Овертайме". Тут жара, матч в самом разгаре. Давай к нам, Холландер, хватит изображать из себя принца на семейных приемах». Шейн усмехнулся. Обычно он игнорировал такие призывы после семейных встреч, предпочитая восстанавливать «социальный ресурс» в одиночестве. Но сегодня... сегодня звенящая пустота внутри требовала шума. Он развернул машину. Он припарковался у бара, когда матч был в самом разгаре. Из открытых дверей доносился рев толпы, перемешанный с тяжелыми басами музыки. Шейн поправил воротник пальто, глубоко вдохнул прохладный воздух и вошел внутрь, щурясь от резкой смены освещения и густого запаха хмеля. Кевин обнаружился у барной стойки. Он стоял, прислонившись спиной к высокому столу, и увлеченно спорил с парой парней о шансах местной футбольной команды. Увидев Шейна, он радостно вскинул руку. — Ну наконец-то! — Кевин хлопнул его по плечу. — Бери пиво, присядем вон там. Они устроились за высоким столиком. Кевин тут же переключился на обсуждение планов на катер и предстоящую вечеринку, засыпая Шейна подробностями, которые тот слушал лишь вполоборота. Шейн сделал первый глоток холодного лагера, чувствуя, как напряжение после чинного ужина начинает медленно отпускать. Он огляделся, и его взгляд почти сразу, словно притянутый магнитом, наткнулся на соседний круглый стол возле них. Илья сидел там в компании Марка и нескольких девушек. В этот вечер он выглядел просто уничтожающе. На нем был облегающий белый лонгслив из тончайшей, почти полупрозрачной ткани. Пуговицы на вороте были небрежно расстегнуты почти до середины груди, открывая вид на острые ключицы и золотистую кожу. Белый цвет и тонкая текстура материала не скрывали ровным счетом ничего. Ткань натягивалась на его широких, тяжелых плечах и облепляла каждый бугор мощных грудных мышц, подчеркивая их жесткий, прорисованный рельеф. При каждом вдохе Ильи под полупросвечивающей тканью отчетливо проступали кубики пресса и жгуты мышц, которые перекатывались, когда он откидывался на спинку стула. Это выглядело неприлично, почти порочно горячо. Илья излучал такую концентрированную, животную сексуальность, что воздух вокруг него казался наэлектризованным. Даже сидя в расслабленной позе, широко раздвинув ноги, он доминировал над пространством. Свет бара мягко ложился на белую ткань, делая его фигуру еще более массивной и скульптурной. Шейн промолчал, чувствуя, как во рту мгновенно пересохло. Кевин продолжал что-то оживленно рассказывать, совершенно не обращая внимания на то, что происходит за соседним столом. Для него Илья в этот момент просто не существовал, но для Шейна он был единственным четким объектом в этом размытом шуме бара. Шейн видел, как одна из девушек, то и дело наклонялась к нему, почти касаясь грудью его плеча, и её взгляд был затуманенным и жадным. Илья вел себя отстраненно, почти холодно, но это лишь добавляло ему привлекательности. Его наглый, подчеркнуто горячий вид был вызовом всему миру. В какой-то момент Илья поднял голову. Он не стал оглядывать зал — он посмотрел точно на Шейна. Их взгляды встретились над головами ликующей толпы. Розанов не отвел глаз. Он смотрел на Шейна несколько долгих секунд, и под этим взглядом Шейн почувствовал себя так, будто его ударило током. Илья медленно отвернулся, когда Марк снова что-то крикнул ему. Он лениво приобнял блондинку за талию, и Шейн увидел, как его пальцы утонули в ткани её платья. Шейн сделал большой глоток пива, но оно больше не казалось холодным. Внутри него всё горело. Он только что сидел в «Ритце» с безупречными родственниками, обсуждая лошадей и поместья, но сейчас, глядя на Илью, он понимал, что вся его «правильная» жизнь — лишь декорация. Победа над Розановым в бассейне не принесла легкости. Илья даже в своем поражении оставался единственным, на кого Шейну хотелось смотреть, задыхаясь от собственной ревности и тоски. Шейн сделал еще один глоток пива, пытаясь сосредоточиться на рассказе Кевина, но шум в баре внезапно сменил тональность. У входа возникло движение, послышались смешки, переходящие в откровенный свист. В дверях стоял парень с технического факультета — тот самый, чья анкета с сайта гей-знакомств на прошлой неделе стала главным развлечением кампуса. Он выглядел так, будто шел на эшафот: плечи втянуты, взгляд прикован к стойке, где его ждал пакет с заказом. — О-па, гляньте, девчонки, к нам заглянула «звезда» Гриндера, — громко выкрикнул один из футболистов за центральным столом. — Эй, приятель, ты дверью не ошибся? Тут бар для мужчин, а не кастинг на «Горбатую гору». — Да ладно тебе, — подхватил второй, лениво развалившись на стуле. — Может, он пришел проверить, у кого из нас кулаки крепче? Говорят, такие, как он, любят пожестче. Кевин усмехнулся, качнув стаканом, и Шейн почувствовал, как внутри всё заледенело. Издевательства становились всё более сальными и агрессивными. Парень у стойки буквально вжался в дерево, ожидая, когда бармен наконец отдаст еду. За столом футболистов раздался гогот. Задира, воодушевленный поддержкой, встал и сделал шаг к технарю, который уже буквально вжался в стойку. — Слышь, я к тебе обращаюсь. Ты когда анкету заполнял, в графе «хобби» писал, что любишь заглатывать по субботам? Смех стал громче. Шейн почувствовал, как внутри всё скручивается от омерзения, но он продолжал сидеть, не двигаясь. Илья даже не пошевелился. Он всё так же сидел вполоборота, лениво обнимая блондинку за талию. Он выглядел абсолютно расслабленным, почти сонным, если бы не его взгляд, прикованный к футболисту. — Слышь, Смит, — негромко произнес Илья. Его голос, низкий и хриплый, каким-то образом перекрыл весь этот балаган. Футболист обернулся, недоуменно глядя на Розанова. — Чего тебе, Розанов? Илья чуть приподнял подбородок, и свет ламп подчеркнул жесткий рельеф его груди под полупрозрачной белой тканью. Он просто смотрел на Смита с таким ледяным, породистым презрением, что тому явно стало не по себе. — У тебя рот не закрывается, потому что ты так сильно хочешь, чтобы мы все узнали о твоих фантазиях? — спокойно спросил Илья. — Ты уже пять минут рассуждаешь о том, кто и что заглатывает. Тебе самому-то не жмет так сильно интересоваться чужими членами? За столом футболистов повисла неловкая тишина. Смит покраснел, открыл было рот, но Илья его перебил, даже не повышая тона: — Заткнись и сядь на место. Ты выглядишь как озабоченный придурок, которому не дают, и он решил доебаться до того, кто слабее. Илья на секунду задержал на нем взгляд — тяжелый, обещающий проблемы — а затем просто отвернулся обратно к своей спутнице, словно Смит перестал для него существовать. Футболист постоял еще пару секунд, не зная, что ответить, буркнул что-то невнятное и сел обратно. Парень, получив свой пакет, пулей вылетел из бара. Шейн смотрел на Илью, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Розанов даже не напрягся. Он просто одной фразой опустил самого громкого задиру в зале. В нем было столько естественной, спокойной силы, что Шейну стало тошно от собственной «правильности». Он понял, что Илья, при всей своей репутации мудака, был единственным в этом баре, у кого хватило яиц просто закрыть рот уроду, не устраивая из этого шоу.

***

Декабрь накрыл кампус ледяным одеялом. Время в университете ускорилось: приближались финальные экзамены первого семестра, и все вокруг жили в режиме кофеинового психоза. Шейн окончательно вжился в роль «улучшенной версии себя». Он закрыл все учебные проекты, подготовил идеальные эссе и даже начал помогать отцу с аудитом одного из филиалов по выходным. Его жизнь была расписана по минутам. С Ильей они больше не разговаривали. Вообще. Они сталкивались в коридорах, иногда — в кафетерии . Шейн научился проходить мимо, глядя сквозь него, словно Розанов был прозрачным. Илья отвечал тем же. Между ними выросла стена из ледяного безразличия. Но по ночам, когда Шейн выходил из библиотеки, он невольно замедлял шаг у окон бассейна. Он знал, что Илья теперь тренируется допоздна, пытаясь вытравить из себя то ли проигрыш, то ли слова Шейна. В день оглашения результатов финальных экзаменов в главном холле было не протолкнуться. Списки с оценками вывешивали на досках объявлений по факультетам. Шейн подошел к стенду своего потока спокойно. Он не сомневался в результате. Его взгляд быстро нашел нужную строчку: **Hollander, S. — Macroeconomics: A+** **Hollander, S. — Corporate Finance: A** Ничего удивительного. Прямая дорога в список лучших студентов деканата. Он уже собирался уходить, но какая-то неведомая сила, похожая на дурное предчувствие, заставила его пройти вглубь холла, туда, где висели списки общеобразовательных курсов, которые посещали все первокурсники, включая спортсменов. Он нашел секцию «Экономическая теория» и начал спускаться глазами в самый низ списка, где фамилии шли уже не по алфавиту, а по мере убывания рейтинга. Там, в самом конце, в зоне академического испытания, он увидел знакомое имя. **Rozanov, I. — F (Fail)** **Rozanov, I. — F (Fail)** Шейн замер. Две «F» по профильным предметам в первом же семестре. Это был приговор. В университетах такого уровня это означало немедленный пересмотр права на стипендию. А без спортивной стипендии Илья, у которого за спиной не было ничего, кроме его амбиций и пары плавок, вылетел бы из вуза до начала следующего семестра. В груди у Шейна что-то болезненно екнуло. Это не было торжество. Это была тупая, давящая вина, которая внезапно пробила его ледяную броню. Он вспомнил свои слова в той комнате: *«Ты — просто пустое место... Ты годен только для того, чтобы развлекать студентов»*. Его собственные «A+» внезапно показались ему абсолютно бессмысленными. Он получил свою победу. Он доказал, что он эффективнее и сильнее. Но глядя на его оценки, Шейн впервые за весь год почувствовал, что его победа — это всего лишь куча холодного пепла.

***

Шейн планировал уехать домой на два дня раньше официального начала каникул. Все экзамены были сданы на высший балл, документы для зимних проектов подписаны, а сумка с вещами, наполовину собранная лежала аккуратно на кровати. Он сложил последнюю рубашку, но рука замерла на кожаном переплете дорожной сумки. В голове снова, как заезженная пластинка, всплыл список из холла. Две буквы «F». Провал. Шейн сел на край кровати, глядя в окно на серую декабрьскую мглу. Он мог бы просто уехать. Забыть этот семестр как затянувшийся эксперимент. Но мысль о том, что Розанов сейчас, скорее всего, просто окончательно топит себя, не давала дышать. Шейн знал этот тип людей: они либо побеждают с блеском, либо сгорают дотла, не признавая полумер. Он встал, накинул пальто и вышел из комнаты. Сначала он пошел в библиотеку. Это было логично — время пересдач начнется сразу после праздников, и любой нормальный студент сейчас бы обложился учебниками. Шейн прошел между высокими стеллажами, вглядываясь в лица за столами, освещенными тусклыми лампами. Но Ильи там не было. Это было ожидаемо, но от этого не становилось легче. Розанов и библиотека всегда были из разных миров. Тогда Шейн направился к спортивному блоку. В зале для разминки, примыкающем к бассейну, было душно и пахло резиной. Шейн остановился в тени дверного проема, не спеша заходить. Илья был там один. Он занимался предтренировочной зарядкой, и Шейн невольно замер, рассматривая его с той пристальностью, которую позволяла лишь пустая комната. На Илье была только белая майка, открывающая мощные, иссеченные рельефом плечи, и совсем короткие спортивные шорты. Шейн смотрел, как Илья медленно делает растяжку. Каждое движение Розанова было пропитано какой-то мрачной, концентрированной силой. Когда он наклонялся, ткань майки натягивалась на широкой спине, обнажая позвонки и жгуты мышц, которые перекатывались под кожей, как живые существа. Его бедра, мощные и тяжелые, были напряжены; на них отчетливо проступала каждая вена. Илья выглядел как идеально отлаженная машина, которая продолжает работать даже тогда, когда в баке кончилось топливо. В его движениях не было прежней легкости — только тупое, механическое упорство. Он словно наказывал свое тело за тот проигрыш в бассейне, за те оценки, за всё сразу. Шейн наконец решился и сделал шаг в зал. Звук его шагов эхом отразился от голых стен. Илья не обернулся, хотя явно услышал. Он замер в глубоком выпаде, тяжело дыша. — Тебе не обязательно сейчас тренироваться, — негромко произнес Шейн. Тишина. Илья продолжал делать наклоны, полностью игнорируя его присутствие. — Подумай о пересдаче, — продолжил Шейн, стараясь звучать ровно. — У тебя есть еще время до января. Если ты сейчас сядешь за учебники, ты сможешь сохранить стипендию. Тренировки никуда не денутся, но если тебя отчислят, бассейн станет для тебя закрытой зоной. Илья по-прежнему не отвечал. Он выпрямился, подошел к скамье и начал медленно наматывать полотенце на шею, стоя спиной к Шейну. Это молчание было настолько плотным, что казалось осязаемым. Шейн почувствовал, как внутри закипает странная смесь раздражения и тревоги. Он не выдержал этого игнора. Он сделал несколько быстрых шагов, обходя Илью по дуге, пытаясь поймать его взгляд, заглянуть в лицо. Илья наконец поднял голову. Он посмотрел на Шейна сверху вниз — вопросительно, с легким недоумением, словно только что заметил перед собой какое-то назойливое насекомое. Он медленно поправил полотенце и просто пожал плечами. — Чего тебе? — сухо бросил он. Шейн на секунду растерялся. От этой внезапной прямоты и холодности он чуть испуганно, торопливо ответил: — Я... я думал, ты в наушниках. Не слышишь меня. Илья продолжал смотреть на него, не меняя выражения лица. В его глазах не было ни злости, ни интереса — только бесконечная усталость. Шейн выдержал паузу, чувствуя, как краска приливает к лицу, и добавил тише, с горькой усмешкой: — А оказалось, просто игнорируешь. Илья перешел к более интенсивным упражнениям. Он лег на скамью для пресса, и Шейн начал медленно прохаживаться вокруг него, не сводя глаз с его тела. — Если ты хочешь выплыть из этой ситуации, тебе нужна стратегия, а не самоистязание. Ты же понимаешь, что макроэкономику нельзя взять измором? Илья продолжал работать. Дыхание стало тяжелым, капли пота скатывались с висков, намоча ворот майки. Он делал вид, что Шейн — это просто шум кондиционера. — Я могу составить тебе график, — продолжал Шейн, останавливаясь у него в ногах и пристально изучая рельеф его бедер. Короткие шорты не скрывали ничего: мощные квадрицепсы напрягались, вены проступали отчетливым рисунком. — Два часа теории утром, тренировка в обед, вечером — практика. Если ты начнешь завтра, к январю у тебя будет шанс на «С». Этого достаточно, чтобы декан не аннулировал твой контракт. Шейн говорил и говорил. Он комментировал его технику, указывал на то, как дрожат его мышцы от усталости, пересказывал ключевые тезисы из лекций, которые Илья пропустил. Это выглядело странно: безупречно одетый Холландер в дорогом пальто, вещающий об экономических циклах полуголому, мокрому атлету, который упорно делает вид, что находится в комнате один. — Ты меня слышишь? — Шейн подошел почти вплотную, когда Илья встал, чтобы перейти к гантелям. — Твое упрямство сейчас работает против тебя. Ты просто сжигаешь ресурсы. Илья взял тяжелые снаряды. Мышцы его рук вздулись, кожа натянулась до предела. Он методично поднимал вес, глядя в одну точку на стене. Шейн стоял сбоку, рассматривая острый профиль Ильи, его мокрые светлые волосы и то, как тяжело вздымается его грудь. Он с грохотом опустил гантели на резиновый пол — звук получился оглушительным. Он медленно выпрямился, тяжело дыша, и впервые за всё это время повернулся к Шейну всем телом. Его лицо было красным от напряжения, глаза блестели от пота и какой-то темной, невысказанной ярости. Он сделал шаг мимо Шейна, направляясь к выходу из зала — Я в душ, — хрипло бросил Илья, вытирая лицо краем майки, на мгновение обнажив полоску живота. — И сюда за мной зайдешь? — кинул он напоследок. Шейн замер на полуслове. Он смотрел на исчезающую широкую спину Ильи, и понимал, что все это бесполезно.

***

Он остался ждать на улице, у выхода из спортивного блока. Декабрьский вечер окончательно стемнел, и на кампус повалил густой, тяжелый снег, мгновенно покрывая плечи его дорогого пальто белой крошкой. Шейн стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на свои ботинки, пока дверь не скрипнула. Илья вышел через десять минут. На нем был объемный черный пуховик — из тех дорогих спортивных линеек, которые выглядели одновременно агрессивно и стильно, — и серые джоггеры. Шейн в очередной раз поймал себя на мысли, что, несмотря на пропасть в их банковских счетах, у Розанова было врожденное чувство стиля. Он умел носить вещи так, что они казались частью его самого, подчеркивая его мощь и какую-то дикую, свободную эстетику. Шейн сделал шаг вперед, собираясь что-то сказать, но Илья, заметив его, лишь надоедливо закатил глаза. Он даже не замедлил шаг — просто надел массивные наушники, отсекая мир, и демонстративно свернул в другую сторону, к обходной дорожке через парк. — Илья! — крикнул Шейн, но тот не обернулся. Шейн сорвался с места. Он побежал по свежему снегу, чувствуя, как холодный воздух обжигает легкие. Он нагнал его уже у заснеженных деревьев и, не раздумывая, резко потянул за рукав пуховика. Илья дернулся так, будто его ударило током. Он замер, медленно сорвал наушники на шею и развернулся к Шейну. Его лицо было искажено яростью, а в глазах полыхал настоящий пожар. — Да что ты, блять, ко мне прицепился?! — выкрикнул Илья. Его голос, усиленный тишиной пустого парка, прозвучал как раскат грома. Шейн даже не колыхнулся. За последние месяцы он настолько привык к этому тону, к этой агрессии и вечному рычанию Розанова, что у него выработался иммунитет. Он просто стоял в паре сантиметров от него, глядя снизу вверх в эти бешеные голубые глаза. Снежинки таяли на его ресницах, но взгляд оставался неподвижным и спокойным. Для Шейна это было самое красивое лицо из всех, что он когда-либо видел. Четкие, словно высеченные из камня скулы, на которых таяли снежинки, и едва заметная щетина, придававшая Илье вид человека, который вечно находится в состоянии войны. Его губы, пухлые и обветренные, сейчас были плотно сжаты, но Шейн помнил их другими. — Я всего лишь хочу тебе помочь, — тихо произнес Шейн, и его голос едва не потерялся в шорохе снегопада. — Я считаю, что с твоими навыками ты достигнешь в спорте невероятных высот. Потерять всё это из-за какой-то нелепости с оценками — полная чушь. Это просто глупо, Илья. Розанов замер. Несколько долгих секунд он просто разглядывал лицо Шейна — его покрасневший от холода нос, внимательные темные глаза и иней на ресницах. Гнев в его взгляде медленно сменился чем-то неопределенным, тяжелым и колючим. — А вдруг мне не нужна помощь? — наконец произнес Илья, и после мучительной паузы добавил, понизив голос: — От тебя. — Я предлагаю это абсолютно безвозмездно, — быстро ответил Шейн, стараясь звучать убедительно. — Сразу после того, как ты закроешь долги, я перестану попадаться тебе на глаза. Не буду тебя выводить, надоедать или преследовать. Илья горько усмехнулся, и эта усмешка полоснула Шейна по нервам. — И это после того, как ты обозвал меня пустым местом? — напомнил он, и в его голосе снова прорезалась сталь. Шейн почувствовал, как внутри вспыхивает ответная обида. Он заговорил чуть громче, перекрывая шум поднявшегося ветра: — А ты? Сколько раз ты оскорбил меня за все эти месяцы? Сколько раз ты издевался надо мной на глазах у всех, называл манекеном и принцессой? Ты говорил на глазах моего друга и какой-то рандомной девушки, что я трахаюсь по справочнику. Мы оба наговорили лишнего, Илья. Они стояли друг напротив друга, разделенные лишь парой сантиметров и стеной падающего снега. Шейн не отпускал рукав его куртки. Илья посмотрел на него в последний раз — долго, тяжело, словно пытался выжечь этим взглядом всё то, что Шейн только что сказал. В его глазах не было благодарности, только глухое, непробиваемое упрямство. — Проваливай, Холландер, — бросил он, вырывая рукав из пальцев Шейна. Илья развернулся и зашагал прочь, быстро исчезая в белой пелене снегопада. Шейн остался стоять один посреди пустой дорожки. В этот момент его накрыла такая острая, физическая боль, что он непроизвольно прижал руку к груди. Это было невыносимо. Он, Шейн Холландер, который всегда ценил свою гордость выше всего, пришел сам. Первым. После всех тех унижений, после той выжигающей ревности возникшей сразу после их первого раза, после того, как Илья растоптал его чувства в своей комнате. Он пришел не просить, не требовать — он предложил спасение. Абсолютно безвозмездно. Он был готов тратить свое время, свои силы на человека, который только что снова вытер об него ноги. «Что со мной не так?» — пульсировало в голове. — «Почему именно он? За что мне это?» Он не понимал, как его безупречный, логичный мир превратился в эти руины. Шейн шел обратно к общежитию, не разбирая дороги. Снег летел прямо в лицо, смешиваясь с горячей влагой, которая против воли застилала глаза. Он не плакал — он просто не мог сдержать этот физический предел отчаяния. Его трясло от холода и от того, насколько ничтожным он себя чувствовал. Когда он дошел до своего этажа и дрожащими пальцами открыл дверь комнаты, он надеялся на тишину. Но его сосед по комнате Саймон был там. Он сидел за столом и, услышав щелчок замка, резко обернулся. Шейн вздрогнул, отшатываясь от неожиданности. — Ого, чувак! — Саймон присвистнул, глядя на него. — Ты чего, под лавину попал? Что у тебя блять с лицом? Шейн мгновенно отвернулся, судорожно протерев лицо рукавом пальто. Сердце колотилось где-то в горле. — Да... — выдавил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Там жесть как метёт. Ветер в лицо, ничего не видно. Он быстро прошел к своей кровати, к наполовину собранной сумке. Его движения были рваными, хаотичными. Он начал закидывать туда вещи, даже не складывая их, лишь бы занять руки, лишь бы Саймон не увидел его глаз. Внутри всё кричало от несправедливости. Он хотел уехать, хотел сбежать из этого кампуса, из этой зимы, но понимал, что, куда бы он ни поехал, он везет эту невыносимую, душащую боль с собой.

***

Зимние каникулы в доме Холландеров всегда проходили по строгому сценарию: безупречная елка в гостиной, приемы с кучей гостей и сухой треск камина. Но в этот раз Шейн чувствовал себя в родных стенах туристом. Большую часть времени он проводил в движении, пытаясь вытрясти из головы все ненужное. Утром он уходил в спортзал, который пустовал в это время года. Он занимался долго, до седьмого пота, концентрируясь на физической усталости. Ему нравилось это ощущение — когда мышцы гудят так сильно, что на мысли просто не остается ресурса. После зала он часто ездил за город. Просто садился в машину и гнал по расчищенным трассам, слушая музыку, которую раньше считал слишком шумной. Скорость давала иллюзию свободы. Вечера проходили в гостиной. Отец иногда заводил разговоры о будущем, но Шейн отвечал односложно, глядя на огонь. Мать замечала его отстраненность, но списывала это на усталость после тяжелого семестра. Один раз он наткнулся в старом комоде на свои детские наброски — те самые, которые отец когда-то назвал бесполезными. Шейн долго рассматривал их, а потом купил в местной лавке хороший блокнот и карандаши. Он не рисовал шедевры. Он просто делал быстрые зарисовки: заснеженные деревья, очертания зданий, случайных прохожих в кофейне. Это успокаивало. В линиях было больше смысла, чем в экономических графиках. Он почти не заглядывал в соцсети. Но один раз, в канун Нового года, он все же открыл профиль Ильи. Никаких новых фото. Тишина. Шейн закрыл страницу и долго смотрел в окно на падающий снег. Ему не хотелось возвращаться к образу «золотого мальчика». Каникулы без задротства и вечной гонки за баллами обнажили в нем что-то новое — живое, но очень израненное. Он учился просто быть. Без масок, без планов, без надежд. Он ждал января не с азартом, а с глухим смирением, понимая, что по возвращении в кампус ему снова придется дышать тем же воздухом, что и человеку, который так легко сказал ему «проваливай». Тоска накрывала Шейна не сразу, а медленными, ледяными волнами, обычно в те часы, когда дом затихал. Он сидел в кресле, глядя на свои руки, и не понимал, как это возможно — испытывать такую сокрушительную, почти физическую боль из-за человека, с которым у него, по сути, ничего не было. Пара поцелуев, один постыдный вечер в комнате общежития и бесконечные потоки взаимных оскорблений. Это не должно было так болеть. Но болело так, будто ему заживо вырезали кусок сердца. Его тянуло к Илье вопреки всякой логике. Это было похоже на зависимость: мозг твердил «опасно», «унизительно», «забудь», а тело и душа выли от желания просто оказаться в одном помещении, услышать его хриплый голос, увидеть, как он поправляет волосы. Шейн никогда в жизни не испытывал ничего подобного. Все его прошлые увлечения были аккуратными, понятными и легко контролируемыми. А это... это было крушение поезда в замедленной съемке. Он включил телевизор в своей комнате просто ради фона, чтобы не слышать собственного дыхания. На экране шли «Сумерки». Шейн хотел переключить, но замер, когда увидел сцену на поляне. Эдвард и Белла лежали на траве, окруженные цветами, и в этой тишине, нарушаемой лишь шелестом леса, они впервые говорили о том, кто они друг другу. Шейн смотрел на экран, не отрываясь. Его заворожило не само кино, а эта невозможная, недосягаемая для него атмосфера. Он закрыл глаза и невольно начал выстраивать параллель. Он представлял их с Ильей. Не в шумном баре, не в душном зале и не в заснеженном парке, где они только и делали, что ранили друг друга словами. Он представлял их вот так — в тишине, где не нужно защищаться, не нужно строить из себя «мажора» или «крутого пловца». Он видел, как они лежат рядом, и он, Шейн, говорит спокойно, тихо, без этого вечного надрыва в голосе. Он представлял, как они конструктивно, шаг за шагом, обсуждают всё, что их беспокоит. Без криков, без яда. Просто диалог. Он бы спросил: «Почему ты так ненавидешь меня?», а Илья бы ответил без издевки. Они бы обсуждали свои чувства, хотя в следующую секунду Шейна прошибал холодный пот от осознания: а были ли чувства? «Это я всё усложнил», — думал Шейн, впиваясь ногтями в подлокотники кресла. — «Это я всё придумал. Для него это был просто минет и пара странных поцелуев, просто способ самоутвердиться, просто грязь. А я выстроил в голове целый мир». Ему было безумно больно от того, что этот воображаемый спокойный разговор никогда не случится. На экране Эдвард признавался в любви, а Шейн в своей роскошной комнате чувствовал себя самым одиноким человеком на планете, потому что его реальность состояла из слова «проваливай», брошенного в лицо под снегопадом.