Влюбить в себя натурала

Всю неделю Шейн напоминал тень. Он посещал лекции, сидел на своем привычном месте, даже что-то записывал, но его движения были механическими, а взгляд — застывшим. Он особо ни с кем не разговаривал, игнорировал Кевина и казалось, перестал замечать реальность. Внутри него была лишь звенящая пустота и эхо слов Ильи, которые он никак не мог вытравить из памяти. В четверг вечером он вернулся в комнату, не включая свет. Сил не было даже на то, чтобы снять обувь. Шейн просто рухнул на кровать, чувствуя, как его придавливает к матрасу невидимый груз. Лиза, которая всю неделю наблюдала за его «исчезновением» на парах, решила, что больше не может просто стоять в стороне. Она постучала, но, не дождавшись ответа, осторожно вошла. — Шейн? — она прикрыла за собой дверь и замерла в полумраке. Он не ответил. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и его дыхание было едва слышным. Лиза подошла ближе и присела на край кровати. От него веяло холодом и какой-то пугающей отрешенностью. — Шейн, посмотри на меня, — тихо попросила она, коснувшись его ладони. Рука была ледяной. — Ты всю неделю сам не свой. Я беспокоюсь, что с тобой вообще происходит? Шейн медленно повернул голову. В тусклом свете из окна его лицо казалось осунувшимся. — Всё в порядке, Лиза. Просто... много всего навалилось. — Нет, не в порядке, — она не убрала руку. — Ты выглядишь так, будто у тебя кто-то умер. Что случилось? Это из-за семьи? Опять давление отца? Шейн промолчал, снова отвернувшись к стене. Он не мог сказать ей правду. Не мог признаться в своем унижении. Лиза вздохнула и, вместо того чтобы продолжать расспросы, начала просто действовать. Она видела, что слова сейчас бесполезны. — Давай, — она мягко потянула его за руку, заставляя приподняться. — Тебе нужно хотя бы переодеться. Ты в этой одежде со вчерашнего дня. Шейн хотел возразить, но у него не было воли к сопротивлению. Он позволил ей помочь себе сесть. Лиза действовала очень осторожно. Она расшнуровала его ботинки и поставила их у кровати. Затем её пальцы коснулись пуговиц его поло. — Я сам... — прошептал Шейн, но его руки дрожали. — Тише. Я помогу, — она мягко отвела его ладони. Она расстегнула пуговицы, помогла ему снять поло и достала из шкафа чистую мягкую футболку. Шейн сидел, опустив голову, чувствуя себя до боли уязвимым. Когда Лиза помогала ему надеть чистую вещь, её пальцы случайно коснулись его плеча, и она на мгновение задержала руку, словно пытаясь передать ему свое тепло. Затем она помогла ему снять джинсы и уложила его обратно под одеяло. Шейн чувствовал себя ребенком, о котором заботятся, и это было странно — это не лечило его разбитое сердце, но немного притупляло боль от одиночества. Лиза принесла из ванной влажное полотенце и осторожно протерла его лицо и руки. — Вот так, — прошептала она. — Тебе нужно просто поспать. Она присела рядом на стул, положила руку на одеяло поверх его плеча и начала медленно, ритмично поглаживать его. — Я не знаю, что произошло, Шейн, — тихо заговорила она, глядя в окно. — И не буду заставлять тебя рассказывать. Но чтобы не с тобой происходило, я буду рядом. Ты не один. У тебя есть я. Шейн слушал её ровный, успокаивающий голос, и внутри него что-то дрогнуло. Это не была страсть, которую он искал у Ильи. Это была простая человеческая забота, которой он, «золотой мальчик» Холландер, почти не знал в своей семье. — Спасибо, — выдохнул он, закрывая глаза. Она продолжала гладить его по плечу, Лиза смотрела на его спящее лицо и чувствовала, как её прежнее поверхностное увлечение начинает перерастать в глубокую, тихую привязанность. Она видела его разбитым, и именно этот образ — не идеального наследника, а живого, страдающего человека — затронул в ней те струны, о которых она сама не подозревала. Шейн провалился в сон, чувствуя на плече тепло её ладони. Она сидела в кресле, подтянув колени к подбородку, и смотрела на него. В тусклом свете ночного кампуса её силуэт казался почти нереальным.  Лиза была воплощением того мира, в котором Шейн вырос. Она была безупречна. Её балетное прошлое выдавала осанка: даже свернувшись в кресле общежития, она сохраняла ту изящную линию спины, которую годами оттачивала у станка. Тонкие ключицы, длинная шея и хрупкие запястья — каждое её движение было пропитано мягкой грацией. Её кожа, казавшаяся в полумраке фарфоровой, сияла здоровьем, а волосы пахли селективным парфюмом с нотами белого чая. Даже в простых узких джинсах и кашемировом джемпере она выглядела как модель с обложки, случайно оказавшаяся в скромной комнате студента. Последние несколько недель Лиза буквально жила по его расписанию. Каждое утро, ровно за пятнадцать минут до первой лекции, она появлялась у его двери с двумя стаканами кофе из лучшей кофейни за пределами кампуса. Она знала, что он не выспался, знала, что он разбит, и просто вкладывала горячий стакан в его ладонь, не требуя приветствий. Вечера они проводили в его комнате. Шейн, который всегда презирал массовую культуру, теперь послушно сидел рядом с ней на кровати, пока они смотрели дурацкие мелодрамы на его ноутбуке. Лиза обожала сюжеты о вечной любви и хэппи-эндах. Раньше Шейн назвал бы это интеллектуальным мусором, но сейчас, когда на экране разворачивались предсказуемые страсти, он ловил себя на мысли, что это помогает. Глупые диалоги героев создавали белый шум, который заглушал его собственные мысли, не давая ему окончательно «сожрать» себя воспоминаниями о той ночи. Иногда она прерывала просмотр, чтобы прочитать ему легкую нотацию. — Шейн, хватит так хмуриться, — она могла шутливо ткнуть его пальцем в лоб. — Боюсь ботокс придется начать тебе колоть уже в этом году, посмотри на эти морщинки. В один из таких вечеров, когда на экране шел очередной финал с поцелуем под дождем, Лиза со смешком толкнула Шейна локтем в бок. — Боже, Шейн, ты это видел? Он серьезно поехал за ней в аэропорт? Это такое... клише, — сказала она, копируя его любимое словечко. Шейн, впервые за вечер искренне улыбнувшись, толкнул её в ответ, чуть сильнее, чем планировал. Лиза охнула, заваливаясь на подушки, и потянула его за собой. На секунду их лица оказались совсем рядом. Лиза замерла, её взгляд потеплел, стал глубоким и нежным. Она медленно подалась вперед, закрывая глаза, намереваясь поцеловать его. Шейн почувствовал, как внутри всё сжалось. Рефлекс сработал быстрее мысли: он резко отвернул голову в сторону окна, и её губы лишь мазнули по его щеке. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Шейн смотрел на темное стекло, в котором отражался его собственный виноватый профиль. Он медленно повернулся к ней. — Извини, — выдохнул он, чувствуя, как внутри всё горит от стыда. Лиза замерла на мгновение, а затем быстро села, поправляя волосы. Её лицо было непроницаемым, но в глазах промелькнула тень боли. — Да ладно, всё в порядке, — она попыталась улыбнуться и уже собралась встать с кровати. — Нет, правда, прости меня, — Шейн перехватил её за руку, удерживая. — Я не знаю, что со мной происходит. Лиза медленно высвободила ладонь, встала и, засунув руки в задние карманы своих узких джинсов, просто пожала плечами. Её стройная фигура в этом жесте казалась еще более хрупкой. — Всё в порядке, Шейн. Я вижу, ты не в духе. — Я просто.. я не знаю...я сейчас не в самой лучшей форме, — признался он, и в его голосе было столько настоящей горечи, что она не выдержала. Она вернулась на край кровати, глядя на него с мягким сочувствием. — Ты можешь мне рассказать всё. Поделись со мной. Что тебя так гложет? Шейн покачал головой, впиваясь пальцами в одеяло. — Нет... это не то, чем я хочу делиться. Не то, о чем я могу рассказать. — В чем проблема, Шейн? — Лиза нахмурилась. — Мы ведь не чужие люди.  — Все сложно, — он поднял на неё тяжелый взгляд. — я сам еще не разобрался... Лиза странно посмотрела на него, медленно накручивая на палец прядь волос. Её балетная выправка никуда не делась, но взгляд стал пронзительным, почти рентгеновским. — Это было понятно и так, — тихо произнесла она. Шейн чуть сместил взгляд в сторону, чувствуя, как под кожей пробежал холодок. — О чем ты? — Ты влюблен, Шейн. От неожиданности и шока Шейн коротко, хрипло усмехнулся, тут же зашелся в сухом кашле и мотнул головой. — Нет... Лиза, конечно нет. Дело совсем не в этом. Ты ошибаешься. Но Лиза продолжала, совершенно не обращая внимания на его слабые пререкания. Её голос звучал ровно, с той самой интонацией, которой не спорят. — И, скорее всего, это безответно. Либо тебе... разбили сердце. Выражение лица Шейна изменилось мгновенно. Сначала оно стало маской ледяной серьезности, а затем медленно, слой за слоем, на нем проступила такая глубокая, обнаженная грусть, что Лизе стало трудно дышать. Он медленно поднялся с кровати, словно каждое движение стоило ему колоссальных усилий, и подошел к окну. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Шейн смотрел на отражение собственных пустых глаз в темном стекле. Прошло несколько бесконечных минут, прежде чем он произнес, не оборачиваясь: — Лиза... тебе лучше уйти. — Значит, я права, — выдохнула она. Он не ответил. Он стоял неподвижно, переваривая её слова, которые вонзились в его сознание точнее любого скальпеля. Он чувствовал, как за его спиной Лиза медленно встает. Слышал шорох ткани — она натягивала свою куртку. — Кто бы она ни была, — голос Лизы дрогнул, но она тут же взяла себя в руки, — она не заслуживает тебя. Она подошла к двери, но остановилась, крепко сжимая ручку. — Знаешь, Шейн... Я влюбилась в тебя в ту самую секунду, когда увидела на той вечеринке. Ты казался таким недосягаемым, таким правильным. Я ради тебя пошла на самое противоречивое правило в моей жизни — секс на первой встрече. Ты мне настолько сильно понравился, что я была готова на всё. Я искренне верила, что если буду достаточно хорошей для тебя, ты когда-нибудь ответишь мне взаимностью. Она обернулась, и свет уличного фонаря подчеркнул её хрупкий, модельный силуэт. В её глазах не было злости, только усталое осознание. — Но просто заметь одну вещь: все эти дни, когда тебе было по-настоящему паршиво, рядом была я. Я приносила тебе кофе, я сидела здесь часами, я заботилась о тебе. Не она. Лиза горько усмехнулась, глядя на его застывшую спину. — Я надеюсь, ты когда-нибудь поймешь это, Шейн. Дверь тихо щелкнула, закрываясь. Шейн остался стоять у окна, вдыхая оставшийся в воздухе аромат её духов — тонкий, дорогой запах белого чая, который теперь навсегда будет ассоциироваться у него с чувством вины.  Шейн продолжал стоять у окна еще долго после того, как звук шагов Лизы затих в коридоре. Холод стекла пробирался сквозь кончики пальцев, но внутри него жгло так, будто он проглотил раскаленный уголь. Слова Лизы — «рядом была я, а не она» — эхом отдавались от пустых стен. Она была права. В каждом слове, в каждом упреке. Она была безупречна в своей заботе, в своей преданности, в своей готовности собирать его по кусочкам. Она была тем самым «правильным» выбором, который одобрил бы его отец, его круг, его здравый смысл.  Но сердце, это предательское, неуправляемое сердце, не выбирало «правильное». Оно выбрало «его» *«Я позволял ей греть мои руки, пока мечтал о том, кто меня растоптал. Я использовал её как обезболивающее»*. Ему было тошно от осознания того, насколько он жалок. Лиза влюбилась в образ, который он старательно поддерживал, но даже она смогла разглядеть трещину. Она увидела его «отсутствие». Она поняла, что в ту ночь, которую она считала началом их истории, он был лишь физической оболочкой, чьи мысли метались где-то в районе четвертой дорожки бассейна. *«Она думает, что это какая-то девушка»*, — горькая усмешка тронула его губы. — *«Она думает, что я страдаю по какой-то дебютантке, которая не оценила моего статуса. Если бы ты только знала, Лиза... Если бы ты знала, что твой соперник — парень, который считает нас "одним и тем же". Который даже не считает нужным спросить, как я, после того как вывернул мою жизнь наизнанку»*. Шейн закрыл глаза. Перед внутренним взором снова вспыхнул образ Ильи — его мокрые волосы, его наглая ухмылка. *«Заметь, все эти дни рядом была я, а не она»*. Эта фраза Лизы резала по живому. Потому что это была правда. Илья не пришел. Не извинился. Даже не написал. Розанов жил свою жизнь, шумную, наполненную победами и другими людьми. А Шейн... Шейн застрял в этом моменте, как муха в янтаре. Он чувствовал себя окончательно уничтоженным. Лиза забрала с собой последнюю иллюзию его «нормальности». Теперь он не мог прятаться за её заботой. Он остался один на один со своей постыдной, запретной тягой к человеку, которому он был не нужен. *«Ты Холландер»*, — прошептал он себе, пытаясь вернуть хотя бы крупицу прежней гордости. — *«Ты должен вычеркнуть то, что мешает»*. Но Илья не был просто помехой. Он был вирусом, который пробрался в самую суть его существа.  Шейн медленно отошел от окна и сел на кровать — туда, где еще недавно сидела Лиза. Постель всё еще хранила тепло её тела, но он чувствовал только холод. Он понял, что потерял единственного человека, который мог бы его по-настоящему любить, ради призрака, который его презирал.  В эту ночь Шейн Холландер не просто переваривал слова Лизы. Он окончательно признал свое поражение. Он был влюблен. Безответно, безнадежно и в того, кто никогда не оценит его жертвы. И от этого осознания тишина в комнате стала по-настоящему невыносимой.

***

На второй день Шейн караулил её у выхода из лекционного зала. Когда поток студентов схлынул, Лиза вышла последней, прижимая к груди тяжелый учебник. — Лиза, постой, — он преградил ей путь. Она остановилась, но голову не подняла, сосредоточенно разглядывая пуговицу на его пальто. — Шейн, не надо. Давай просто... просто останемся друзьями. Так будет проще всем. — Мне не проще, — он сделал шаг ближе, вынуждая её посмотреть на него. — Я вел себя как последний дебил. Ты всю неделю возилась со мной, а я... — А ты думал о ней, — перебила она, и в её голосе наконец прорезалась живая, колючая обида. — Шейн, я не дура. Я видела, как ты на меня смотришь — вернее, как ты смотришь *сквозь* меня. Ты извиняешься, потому что тебе стыдно, или потому что тебе страшно остаться одному в своей пустой комнате? Шейн замер. Её прямота ударила под дых. — Мне не просто стыдно, Лиза. Я... я запутался. — Это ложь, — Лиза горько усмехнулась, качнув головой. — Ты весь пропитан этой тоской. Тебе нужно сначала в себе порядок навести. Нельзя приходить к кому-то, когда ты до краев забит другим человеком. Я так не могу. Я не хочу быть «утешительным призом». Шейн смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё окончательно рассыпается. Меньше всего на свете ему сейчас хотелось этого самоанализа. Его тошнило от необходимости копаться в себе, от запаха кампуса, от собственного бессилия. Но глядя на Лизу, он вдруг осознал, что она — его единственный мостик к той, прежней жизни, где всё было понятно и правильно. Без неё оставалась только черная дыра, в которой эхом звучал смех Ильи. — Пожалуйста, — выговорил он, и его голос сорвался, став непривычно хриплым. — Давай попробуем снова, с чистого листа. Я знаю, что я не заслужил, но...может у меня есть еще один шанс? Лиза долго вглядывалась в его лицо. Она видела его разбитым, видела, как дрожат его пальцы, и её броня, которую она так старательно выстраивала с утра, дала трещину. Она вздохнула — тяжело, почти обреченно — и, положив учебник на скамью, шагнула к нему. Она обняла его первой, уткнувшись лбом в его плечо. Шейн замер на секунду, а потом судорожно, почти до боли обхватил её в ответ. Он вцепился в её куртку, пряча лицо в изгибе её шеи, и закрыл глаза. В этом объятии не было страсти, не было того пожара, который сжигал его рядом с Розановым. Была только тишина и запах её духов, который действовал как анестезия. — Вылечи меня, — прошептал он ей на ухо, и этот шепот был похож на мольбу. Эта фраза не была красивым признанием. Это был крик о помощи сломанного человека. В его понимании «вылечи меня» означало: «Сделай так, чтобы я перестал чувствовать эту боль. Заполни собой пустоту, которую оставил во мне он. Стань моим лекарством, моей перепрошивкой. Сделай меня снова нормальным, чтобы я больше не просыпался от желания коснуться того, кто меня презирает» Он добровольно отдавал свою душу в её руки, надеясь, что Лиза своей чистотой, своей понятной нежностью и своей любовью сможет «выжечь» из него Илью Розанова. Он хотел, чтобы она стала его хирургом, который просто удалит из его памяти вкус чужих, жестоких губ и вернет ему его прежний, холодный и безопасный мир. Лиза только крепче сжала руки на его спине, чувствуя, как его бьет мелкая дрожь. Они стояли в пустом коридоре, и Шейн на мгновение позволил себе поверить, что эта тихая гавань действительно сможет спасти его от шторма, который он сам не в силах был остановить.

***

Вечер в парке аттракционов с Лизой стал для Шейна неожиданной передышкой. Среди неоновых огней, запаха сахарной ваты и детского смеха он впервые за долгое время почувствовал себя... нормальным. Ему было весело — по-настоящему, без привычного анализа каждого жеста. Лиза была легкой, она не требовала от него глубины, и Шейн был ей за это благодарен. Прощаясь он даже сам к ней потянулся. Поцелуй был мягким, почти целомудренным, со вкусом прохладного воздуха и благодарности. Но стоило Шейну вернуться в общежитие, как хрупкий купол спокойствия треснул. Он поднялся на свой этаж, достал ключи и уже собирался открыть дверь, когда заметил фигуру на подоконнике в конце коридора. Илья сидел, прислонившись спиной к стеклу, одна нога была подтянута к груди. Внутри у Шейна всё болезненно сжалось. Видеть его после почти месяца оглушительной тишины было почти физически больно. Розанов выглядел так, будто этот месяц его не коснулся, в то время как Шейн каждый день заново собирал себя по кускам. Шейн ускорил шаг, лихорадочно выуживая ключи. Он хотел только одного: зайти, запереться и провалиться в сон без сновидений. Но стоило ему провернуть ключ, как тяжелая ладонь легла на дверное полотно, не давая его закрыть. — Проваливай, — процедил Шейн, наваливаясь на дверь плечом. Илья даже не напрягся. Он просто шагнул вперед, вынуждая Шейна отступить внутрь комнаты, и закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор. — Мы можем поговорить? — сказал Илья. В его голосе не было издевки, только низкая, вибрирующая серьезность. Шейн не ответил. Он прошел вглубь комнаты, чувствуя себя загнанным в угол. Обида, которую он так старательно прятал под слоями «нормальной жизни» с Лизой, вспыхнула с новой силой. Илья медленно окинул его взглядом с ног до головы. Его глаза задержались на джемпере и медленно спустились ниже. — Ты выглядишь хорошо, — выговорил Илья, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на рычание. — С кем ты был?  Шейн резко отвернулся, пряча лицо. Его пальцы, обычно такие точные, сейчас дрожали. Он пытался спустить молнию на джемпере, но она за что-то зацепилась. — Мой сосед вернется с минуты на минуту, — соврал он, борясь с собственной одеждой. — Тебе лучше убираться. Сейчас же. Он начал судорожно двигать бегунком, но от нервов тот застрял в ткани рубашки под ним. Шейн дернул плечом раз, другой, запутавшись в дорогом хлопке, чувствуя себя до нелепости беспомощным и жалким. — Дай я, — негромко сказал Илья. Он подошел вплотную. Шейн замер, перестав дышать, когда почувствовал чужие руки на себе. Илья действовал уверенно и спокойно. Он не рвал ткань, а мягко перехватил бегунок, помогая освободить застрявший рукав. Его пальцы коснулись тонкой рубашки, и Шейна прошило током — тем самым, запретным, от которого он пытался лечиться весь этот месяц. Илья медленно стянул с его плеч джемпер и отбросил его на кровать, но не отошел. — Спасибо, а теперь уходи — выдохнул Шейн, не оборачиваясь. Но Илья молчал. Он стоял так близко, что Шейн чувствовал его жар. — Я облажался в ту ночь, — выговорил он почти шепотом. — Я долго думал. Пытался понять, какого хрена ты так сорвался. Я не думал, что для тебя это... что тебе нужно было что-то другое. Илья сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, но на этот раз он не пытался его прижать. — Я не должен был на тебя давить. Я видел, что ты боишься, видел, что ты не готов, но всё равно пер напролом. Это было тупо. Я облажался, ясно? Это не было извинением из книжки. Это была грубая, мужская честность человека, который не умеет красиво говорить о чувствах, но который целый месяц мучился от того, что причинил боль. — Слишком поздно, это уже не имеет значение. — произнес Шейн. Илья не сдвинулся ни на сантиметр. Он стоял, широко расставив ноги, и смотрел на Шейна с мрачным, тяжелым недоумением. — Почему?! — Илья вскинул руки, и в его голосе впервые прозвучала настоящая, неприкрытая обида. — Если ты передумал, если ты не хочешь со мной трахаться — окей, я понял! Шейн замер, глядя на него в полном шоке. Его буквально затрясло от того, насколько Илья ничего не понимал. — Ты правда думаешь, что дело только в этом? — прошипел Шейн, тыча пальцем Илье в грудь. — Думаешь, я просто запаниковал? Ты серьезно такой идиот? Дело не в сексе, Розанов! Дело в твоем поганом рте! В том, что ты несешь! Илья прищурился, его челюсть сжалась. Он перехватил руку Шейна и притянул его к себе, заставляя смотреть в упор. — Тогда будь добр, используй *свой* рот, чтобы объяснить мне, что не так! — прорычал Илья. — Я не умею читать твои аристократические мысли. Скажи прямо! — Ты сказал, что это «одно и то же»! — выдохнул Шейн, и из него хлынула вся горечь, что он копил. — Ты сказал, что трахнуть меня — это как вставить в бабу. Для тебя нет разницы, Илья! Я для тебя — просто очередная дырка, способ расслабиться. Ты понятия не имеешь, как я страдал после нашего первого раза, когда ты вытер об меня ноги и пошел лизаться на парковке с другой. И в ту ночь, когда я приходил пьяный к тебе, ты в своей комнате трахал другую... Ты не понимаешь… Для тебя что я, что они — без разницы! Илья замер. Его хватка ослабла, а лицо стало ошарашенным. — Ты подарил мне лучший оргазм в жизни и сразу же после начал рассказывать, как это технически устроено! Ты сравнил меня со своими девками еще до того, как мы начали! Ты хоть на секунду задумался, что я чувствовал? Это был мой первый раз. С мужчиной. С тобой. А ты превратил все в дешевую порнуху, как-будто я какая-то одноразовая шлюха. — Шейн сорвался на крик. Илья молчал. Его лицо застыло. Он смотрел на Шейна, и в его глазах медленно проступало осознание катастрофы. Он привык к простоте, но перед ним стоял человек, для которого каждое слово имело вес золота. — Шейн... — Илья попытался коснуться его плеча, но Шейн вжался в стену. — Не трогай меня. Никогда больше не смей меня трогать руками, которыми ты лапаешь всех подряд. Илья резко выдохнул и с силой ударил ладонью по стене рядом с головой Шейна. — Да, я мудак! — выкрикнул он. — Я сказал это, потому что сам был в ужасе! Ты думаешь, мне было легко? Думаешь, я каждый день хочу трахать парней? Я нес эту херню про «одно и то же», потому что пытался убедить себя, что всё под контролем! Что я всё еще тот самый Илья Розанов! Он схватил Шейна за воротник, притягивая его лицо к своему. — Но это ни хрена не просто. С того момента, как я тебя коснулся, в моей голове всё пошло по пизде. Я пошел к той девке на парковку, чтобы смыть тебя с себя! Чтобы доказать, что я нормальный! Но знаешь что? — Илья почти рычал. — Это не сработало. Я даже не смог довести дело до конца, у меня впервые не было желания кого-то трахать. Он выдохнул прямо в губы Шейну: — Я не считаю тебя одноразовым или очередным из списка. И никогда не считал. Ты — это вообще другое. И это меня пугает до усрачки. Поэтому я несу чушь. Потому что если я признаю, что ты для меня — не «одно и то же», значит, я потерял контроль. А я привык контролировать всё. Илья резко разжал пальцы. Он выглядел так, будто пробежал марафон. — Ты, проблема которую я не могу решить. Илья развернулся и направился к двери. Шейн видел, как напряжены его плечи. — Завтра на тренировке мне нужно быть в форме, — бросил Илья у выхода. — Свой «долг» по объяснениям я закрыл. Дверь закрылась. Шейн медленно сел на край кровати. Его трясло. Он наконец услышал правду. Илья был им одержим так же сильно, как и Шейн — им. В этом их общем безумии Шейн Холландер впервые почувствовал, что он не одинок, но от этого осознания ему стало только больнее. Он был для Ильи «проблемой», а не спасением. И эта проблема только начинала разрушать их обоих.