Влюбить в себя натурала

Апрель начался с весеннего проливного дождя. Кампус утопал в серой хмари. Шейн сидел в кафетерии, лениво ковыряя вилкой салат, который на вкус казался абсолютно бумажным. Кевин с шумом опустил поднос на стол и лениво выдохнул, развалившись на стуле. — Приятель, у меня бешенный голодняк... — он обвел взглядом зал, игнорируя еду. — Нам надо новых девчонок подцепить. Весна на дворе, а мы киснем в этом учебном болоте. Шейн не ответил. Он смотрел в одну точку, пытаясь заглушить гул в ушах. Вчерашний ночной визит Ильи в его комнату, его хриплое признание в том, что Шейн его «ломает», крутилось у него в голове. В этот момент тяжелые двери кафетерия распахнулись, впуская внутрь поток влажного воздуха и шум голосов. Илья шел рядом с Марком. На нем была черная спортивная куртка, капюшон откинут, открывая влажные от дождя светлые кудри. Он выглядел пугающе собранным. Никаких следов вчерашнего надлома. Он смеялся над какой-то шуткой Марка, и его зубы ослепительно блестели на фоне загорелой кожи. Шейн хотел отвернуться, но не успел. Илья обвел взглядом зал и наткнулся на него. Их глаза встретились — через ряды столов, через шум сотен голосов. Взгляд Ильи мгновенно стал тяжелым, тем самым, от которого у Шейна по коже бежали искры. Заметив, как Шейн замер, Кевин прищурился и с интересом проследил за направлением взгляда друга, пока не уперся в уверенную фигуру Розанова. Кевин усмехнулся, откидываясь на спинку стула, и в его голосе прорезалась едкая, завистливая нотка. — Вот, бери пример с этого русского, — Кевин кивнул в сторону Ильи, который как раз что-то отвечал Марку. — Прошло лишь полгода с начала семестра, а он, кажется, уложил уже больше половины кампуса. Каким бы неудачником и выскочкой он ни был, надо признать: этот парень знает, как обходиться с женщинами. Шейну стало физически не по себе. Внутри всё сжалось, словно кто-то бесцеремонно запустил руку ему в грудную клетку и сдавил сердце. Образ Ильи, переходящего из одной постели в другую, о котором так обыденно рассуждал Кевин, отозвался острой, почти тошнотворной болью. Всего несколько часов назад этот человек стоял в его комнате, помогал ему снять джемпер и признавался, что Шейн — его «проблема». А теперь Кевин напоминал о реальности: для Ильи мир — это конвейер лиц и тел, где Шейн, возможно, просто очередная деталь. — Он не неудачник, — тихо произнес он, сам не понимая, как это прозвучит со стороны. Кевин замер с поднесенным ко рту стаканом. Он медленно опустил его и удивленно поднял брови, внимательно разглядывая раскрасневшееся лицо друга. На его губах заиграла двусмысленная ухмылка. — О-о, да неужели? — протянул Кевин, прищурившись. — Теперь ты что, его фанат? Шейн почувствовал, как к лицу прилила новая волна жара — на этот раз от жгучего стыда. — Чувак, если кто-нибудь услышит, как ты о нём говоришь, то решит, что ты ему просто завидуешь, — сухо заметил он, пытаясь вернуть своему голосу привычное ледяное безразличие. — А с чего это мы вдруг его начали защищать? — Кевин хмыкнул, продолжая наблюдать за тем, как Илья проходит к раздаче. — Ты его даже не знаешь. Шейн хотел отвернуться, но не успел. Илья обвел взглядом зал и наткнулся на него. Их глаза встретились. На долю секунды смех Ильи оборвался. Его взгляд стал тяжелым, тем самым, от которого у Шейна по коже бежали искры. Он смотрел — долго, вызывающе, прямо в самую суть Шейна. Шейн почувствовал, как воздух в легких внезапно загустел, превращаясь в свинец. Вчерашний диалог, выжженный в памяти каждым хриплым словом, сейчас ожил с новой силой. «Ты — проблема, которую я не могу решить». Эти слова пульсировали в висках в такт бешеному сердцебиению. После месяца искусственной тишины, после недель, когда они старательно вырезали друг друга из реальности, видеть его так близко было почти физической пыткой. Илья выглядел пугающе настоящим. Свет ламп подчеркивал резкую линию его челюсти и золотистый оттенок кожи, которая всё еще пахла дождем и хлоркой. Его кудрявые волосы, влажные от ливня, беспорядочно рассыпались по лбу, а в развороте широких плеч читалась та самая первобытная уверенность, которая когда-то так взбесила Шейна, а теперь заставляла его слабеть. Он пытался сосредоточиться на Кевине, который продолжал что-то воодушевленно вещать о предстоящей вечеринке, но голоса вокруг слились в неразборчивый гул. Шейн видел только Илью. Он замечал мельчайшие детали: как капля дождя скатилась с волос, как он раздраженно тряхнул головой, отбрасывая прядь волос. Внутри всё скручивалось в тугой, болезненный узел. Через десять минут, когда Шейн уже собирался уходить, чувствуя, что больше не выдержит этого безмолвного давления, его телефон в кармане коротко, требовательно завибрировал. На экране высветилось сообщение. «В 20:00. В старом корпусе искусств. Приходи». Номер не был подписан, но Шейну и не нужно было имя. Эти буквы, этот лаконичный, приказной тон — всё это принадлежало только одному человеку. Сердце Шейна сделало мощный, оглушительный удар, а затем, казалось, вовсе перестало биться. Он медленно поднял глаза и посмотрел в сторону стола пловцов. Илья сидел спиной к нему, нарочито расслабленно, в окружении своей шумной компании. Но Шейн видел фальшь в этой позе. Плечи Розанова были напряжены до предела, словно он ждал удара в спину, а его широкая ладонь, сжимающая стакан с соком, замерла в неестественной неподвижности. Костяшки пальцев побелели от силы хватки. Илья не оборачивался, но Шейн знал — он чувствует этот взгляд. Он чувствует, как Шейн медленно рассыпается на части от этого короткого «Приходи». В голове Шейна вспыхнул хаос. Разум кричал, что это ловушка, что после вчерашних признаний в хаосе и потере контроля ничего хорошего ждать не стоит. Что нужно просто удалить сообщение и идти заниматься своими делами, как «правильный Холландер». Но тело уже сделало выбор за него. Кровь прилила к лицу, а внизу живота снова возникло то самое тягучее, запретное томление. — Кевин, мне пора. «Увидимся после лекций», —сказал Шейн встав со стула. Он вышел из столовой, не оглядываясь.

***

Весь оставшийся день превратился для Шейна в медленную, изощренную пытку. Он так и не ответил на сообщение, оставив экран телефона темным, но внутри него шла война. Каждую минуту он приводил себе сотни логических доводов, почему идти — это самоубийство. Илья уже растоптал его один раз. Илья — это нестабильность, грубость и вечное ощущение «использованности». Но, с другой стороны, на весах лежало то самое «Приходи». Короткое, почти властное, оно зудело под кожей, обещая ответы на вопросы, которые Шейн боялся задать вслух. Дилемма, которая утром казалась неразрешимой, к середине дня начала предательски склоняться в одну сторону. Его тянуло к Илье вопреки здравому смыслу, как мотылька на свет раскаленной лампы. К семи вечера Шейн уже не мог сидеть на месте. Он мерил комнату шагами, то надевая куртку, то снова бросая её на кровать. Его тошнило от собственной слабости, но жажда увидеть Илью, понять, что стоит за этим внезапным вызовом, была сильнее гордости. В 19:50 он вышел из общежития. Дорога к старому корпусу искусств лежала через самую заброшенную часть кампуса. Шейн шел по узким дорожкам, фонари здесь горели через один, и их тусклый желтый свет едва пробивал серую хмарь. Шейн чувствовал, как пальцы в карманах куртки судорожно сжимаются в кулаки. В голове крутились обрывки их последнего разговора: ярость Ильи, его признание в хаосе, его удар по стене. «Зачем я это делаю?» — спрашивал он себя, переходя через старый мостик, заросший плющом. — «Чтобы снова услышать, что я — проблема? Чтобы увидеть, как он смеется мне в лицо?» Ноги сами несли его вперед. Корпус искусств вырос из темноты внезапно — массивное здание из красного кирпича с узкими окнами. Шейн остановился перед тяжелой дверью. Его дыхание было рваным, а сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук эхом отдается от стен здания. Он потянул на себя ручку — дверь была открыта, словно специально приглашая его внутрь. В холле пахло пылью, старой краской и сыростью. Шейн шел по коридору, и звук его шагов по паркету казался оглушительным в этой гробовой тишине. Он поднялся на крышу, ориентируясь на слабое свечение в конце галереи. Там была небольшая терраса, о которой мало кто знал. Стояли плетеные кресла, оставшиеся с какого-то летнего мероприятия, и открывался вид на огни города. Тихо, чисто и максимально далеко от шума общежития. Когда Шейн пришел, Илья уже был там. Он сидел в одном из кресел, вытянув ноги. На нем были широкие спортивные шорты и куртка, а на коленях лежала пачка сигарет, которую он просто вертел в руках, не прикуривая. Он выглядел непривычно молчаливым, даже каким-то пришибленным собственной вчерашней откровенностью. Шейн молча сел в соседнее кресло, сохраняя дистанцию. Обида всё еще сидела внутри колючим ежом, но после вчерашнего разговора она перестала быть ядовитой. — Зачем позвал? — негромко спросил Шейн, глядя на горизонт. Илья пожал плечами, не поворачивая головы. — Не знаю. Просто... — он замолчал, подбирая слова. — Показалось, что вчера мы как-то паршиво закончили. В воздухе повисла пауза. Илья медленно протянул руку и, словно на автомате, провел указательным пальцем по колену Шейна. Шейн опустил взгляд на его палец, затем медленно перевел его на лицо Ильи. Розанов смотрел на него в упор — без вызова, просто с каким-то странным, глухим вопросом в глазах. Шейн аккуратно перехватил его руку за запястье и убрал со своей ноги. — Нам, надо это закончить, — тихо, но твердо сказал Шейн. В воздухе повисла тяжелая, почти физически ощутимая тишина. Огни Нью-Йорка на горизонте казались размытыми из-за мелкой водяной пыли, и этот холодный блеск мегаполиса только подчеркивал их одиночество на этой забытой террасе Илья долго смотрел на свою руку, которую Шейн только что отстранил, а потом вдруг откинулся на спинку кресла и коротко усмехнулся. Но это была не та злая усмешка, к которой Шейн привык. — Да, — выдохнул Илья, и это слово прозвучало как финальный всплеск воды после тяжелого заплыва. — Ты прав. Давай закончим всё это. Шейн почувствовал, как внутри всё заледенело. Он ждал чего угодно: спора, новой вспышки ярости, даже попытки оправдаться. Но эта мгновенная, почти облегченная покорность Ильи ударила его сильнее, чем любое оскорбление. В груди разлилась горькая пустота. «Так просто? — пронеслось в голове. — Значит, я действительно был для тебя лишь обузой, от которой ты только что получил разрешение избавиться?» Илья наконец прикурил сигарету. Огонек вспыхнул, на мгновение осветив его лицо — резкие тени под глазами, плотно сжатые губы. Он затянулся так глубоко, будто пытался выжечь табаком всё то, что наговорил вчера. — Так будет лучше для тебя, твоей карьеры и будущего, никаких эмоциональных качель, — тихо добавил Шейн, и его голос предательски дрогнул. — Вернешь себе свою «стабильность». Илья выпустил струю дыма в сторону города, щурясь от ветра. — Моя стабильность похерилась еще в тот день, когда ты меня поцеловал. Но ты прав я не умею в это играть. Я пловец, а не гребаный поэт. Мне нужно, чтобы всё было ясно: либо мы идем ко дну, либо плывем. А с тобой я только... Шейн горько усмехнулся, глядя на свои сцепленные пальцы. — Тонешь? — докончил за него он. — Я просто не хочу все усложнять, Шейн — Илья резко повернул голову, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то настолько отчаянное, что Шейну захотелось коснуться его лица. Они сидели в шаге друг от друга, но казалось, что между ними пролегла бездна. Шейн чувствовал, как обида за его быструю готовность сдаться борется с желанием забрать свои слова обратно. Он хотел, чтобы Илья сказал: «Нет, я не смогу без тебя». Но Илья молчал, методично уничтожая сигарету. Он затушил сигарету и посмотрел на Шейна с какой-то новой, почти усталой насмешливостью. Весь тот пафос «финального разрыва», который они нагнетали последние десять минут, вдруг показался ему нелепым. — Я впервые так драматично расхожусь с кем-то, с кем у меня даже не было секса, — произнес он с коротким, сухим смешком, обводя взглядом пустую террасу. Шейн не выдержал и тоже слабо усмехнулся. Эта грубая прямолинейность Ильи, которая раньше его бесила, сейчас сработала как предохранитель. Невидимая струна напряжения, натянутая до предела, наконец ослабла. — Без секса? — переспросил Шейн, приподняв бровь. — Ну да, — Илья покачал головой, и в его голосе отчетливо проскользнули юмористические нотки, за которыми он прятал глухую тоску. — Это, впервые в моей жизни, когда мне в нем отказывают. Обычно всё происходит наоборот. Шейн негромко рассмеялся, качая головой. В груди всё еще ныло, но эта ирония позволяла дышать. — Твое эго когда-нибудь лопнет, Илья. — Пока держится, — хмыкнул Илья, поправляя куртку. — Но ты нанес ему серьезный урон. Мой психолог, если бы он у меня был, содрал бы с меня кучу денег за восстановление моей самооценки. Они замолчали, но это молчание уже не было враждебным. Оно было наполнено горьким осознанием того, что за этим смехом скрывается нежелание уходить. Илья шутил, потому что, если бы он заговорил серьезно, ему пришлось бы признать, что этот «отказ» болит совсем не из-за задетого эго. А Шейн смеялся, потому что это был единственный способ не попросить его остаться. — Значит, — Шейн посмотрел на Илью, и в его глазах снова промелькнула та самая недосказанность, — мы расходимся на дружеской ноте «несостоявшихся любовников»? — Самый нелепый финал в истории кампуса. Экономист и пловец, которые так и не решили, кто из них сверху, зато успели друг другу всю душу вытрясти, — Илья откинулся на спинку, засунув руки в карманы. Они оба замолчали, но теперь эта тишина была другой. В ней не было боли или желания ударить. Они сидели рядом, два парня, которые запутались друг в друге настолько сильно, что единственный способ не сломаться окончательно — это просто начать шутить над собственным крахом. Прохладный ветер шевелил волосы, и Шейн чувствовал, как внутри него медленно оседает пыль после всех этих эмоциональных бурь. — Думаю, это будет лучшим решением, — произнес Шейн после долгой паузы. Его голос звучал спокойно, почти отстраненно, хотя каждое слово давалось с трудом. Илья, который до этого момента рассматривал свои кроссовки, медленно повернул голову. Его взгляд стал серьезным, насмешливость испарилась. — Почему ты так считаешь? — спросил он, и в его голосе проскользнула непривычная для него глухая нота. — Я считаю, что нам было с тобой хорошо… иногда. Шейн горько усмехнулся, не глядя на него. — «Иногда»? Это было всего лишь пару раз, Илья. Пару раз, которые перевернули мою жизнь, пока ты продолжал жить своей, подумал он про себя. Илья подался вперед, упираясь локтями в колени. Расстояние между ними снова сократилось, и Шейн почувствовал знакомое притяжение, от которого хотелось бежать и одновременно — вжаться в него. — И всё же, — настойчиво повторил Илья. — Почему ты считаешь, что закончить всё — это лучший выход? Шейн наконец повернулся к нему. Он смотрел прямо в эти голубые глаза, в которых сейчас не было ни капли дерзости, только чистое, почти болезненное любопытство. Шейн знал, что сейчас он произнесет то, что окончательно лишит его защиты, но лгать больше не было сил. — Потому что ты — тот, кто разобьет мне сердце, — тихо, но отчетливо ответил Шейн. Илья замер. Он словно окаменел в своем кресле, не сводя глаз с Шейна. Его губы чуть приоткрылись, но ни одного звука не вылетело. Это не было признанием в любви, это было предупреждением самому себе, брошенным в лицо врагу. Шейн встал. На этот раз он не бежал. Он просто поправил куртку и посмотрел на Илью сверху вниз. — Ты живешь моментом, Илья. Ты берешь то, что хочешь, и идешь дальше. А я... я так не умею. Если я позволю этому продолжаться, от меня ничего не останется. Розанов встал следом, перехватывая Шейна за талию и с силой притягивая к себе. Прежде чем Шейн успел возразить, Илья накрыл его губы своими. Это был поцелуй, пропитанный отчаянием и невысказанными словами. Шейн на мгновение замер, его воля пошатнулась, и он позволил себе ответить — жадно, горько, впитывая запах Ильи в последний раз. Он чувствовал, как сильные руки Розанова сжимают его спину, словно пытаясь удержать ускользающую реальность. Но разум взял верх. Шейн нашел в себе силы и мягко, но решительно уперся ладонями в грудь Ильи, разрывая контакт. Он тяжело дышал, глядя на покрасневшие губы Розанова. — Считай, что это был прощальный поцелуй, — прошептал Шейн, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Илья не разжимал рук, удерживая Шейна в этом странном, ломаном объятии. Его голос, обычно такой уверенный и громкий, сейчас звучал приглушенно, почти срываясь. — Приходи ко мне сегодня, — выдохнул он, не поднимая головы. — Через пару часов. Шейн попытался отстраниться, но Илья лишь крепче сжал пальцы на его куртке. — Я правда ничего не планирую с тобой сделать, — быстро добавил Розанов, словно боясь, что его перебьют. — Просто проведем время вместе… придешь? Шейн замер, глядя на то, как огни города отражаются в стеклянной двери террасы. Сердце предательски екнуло. Это было именно то, чего он хотел больше всего на свете, и одновременно то, что пугало его до дрожи. «Просто провести время» с Ильей — это была ловушка, в которую он готов был прыгнуть с закрытыми глазами. Шейн медленно покачал головой, наконец высвобождаясь из хватки. Он посмотрел Илье прямо в глаза — в них была какая-то непривычная, почти детская надежда, смешанная с его вечной наглостью. — Это плохая идея, Илья, — тихо произнес Шейн. — Приходи в последний раз, — отрезал Илья, возвращая на лицо свою привычную маску вызова. — Пусть наш последний раз будет нормальным. Не на этой сраной крыше. Шейн ничего не ответил. Он просто развернулся и покинул террасу, чувствуя, как холодный воздух коридора мгновенно остужает его пылающее лицо. Весь путь до своей секции он твердил себе: «Не ходи. Не смей. Ты же сам сказал, что он разобьет тебе сердце». Но уже через час, сидя в своей идеально чистой комнате, он поймал себя на том, что выбирает чистую футболку и проверяет время на часах каждые две минуты.

***

Шейн замер перед его дверью. Он чувствовал себя человеком, который добровольно возвращается в эпицентр шторма, зная, что убежища нет. Сердце билось медленно и тяжело, гулким эхом отдаваясь в ушах. Он постучал. Дверь открылась почти сразу. Илья стоял на пороге, подсвеченный лишь тусклым светом настольной лампы. На нем были только свободные черные штаны, он был босиком, и в этом полумраке его фигура казалась еще массивнее. — Заходи, — просто сказал он, отступая в сторону. Шейн прошел внутрь, кожей ощущая, как за спиной щелкнул замок. Этот звук отрезал их от остального мира. Илья не стал ничего говорить, он просто выключил лампу, погружая комнату в мягкий сумрак, разбавленный лишь светом луны из окна. — Ложись, — негромко произнес Илья, кивнув на свою кровать. Шейн помедлил, но всё же снял кроссовки и лег на кровать. Матрас прогнулся под весом Ильи, когда тот устроился сзади. Шейн затаил дыхание, ожидая чего угодно — резкости, напора, насмешки. Но Илья просто придвинулся вплотную, обнимая его со спины. Его огромная, горячая ладонь легла Шейну на живот, притягивая его ближе, пока спина Шейна не встретилась с широкой грудью Ильи. Розанов уткнулся носом в затылок Шейна, шумно выдохнув. От него пахло мылом и тем самым теплом, которое всегда выбивало Шейна из колеи. — Ты правда думаешь, что я такой мудак? — негромко спросил Илья. Его голос вибрировал прямо в позвоночнике Шейна. Шейн закрыл глаза, чувствуя, как под этой рукой его собственное тело предательски расслабляется. — Я думаю, что ты не умеешь по-другому, — ответил он шепотом. Илья промолчал, но его рука на животе Шейна чуть сжалась, а пальцы начали медленно, почти неосознанно поглаживать ткань футболки. — Я не хочу, чтобы ты уходил с мыслью, что я просто... — Илья запнулся, подбирая слова. — Что я просто поигрался с тобой. Шейн переплел свои пальцы с пальцами Ильи, прижимая его ладонь к себе еще крепче. В этой тишине, в этом тесном кольце чужих рук, вся его обида начала медленно растворяться. Это было странно и пугающе — лежать вот так, без секса, без борьбы, просто чувствуя ритм чужого сердца. — Расскажи мне еще раз про ту реку в России, — попросил Шейн, чтобы хоть как-то заполнить эту оглушительную близость. Илья хмыкнул, и Шейн почувствовал это движение его грудной клетки. — Там было холодно, Шейн. Очень холодно. Но когда ты вылезаешь из воды, кожа горит так, будто ты заново родился. Они пролежали так долго. Илья что-то тихо рассказывал, его голос убаюкивал, а рука продолжала ласкать живот Шейна, иногда соскальзывая ниже, к бедру, но неизменно возвращаясь обратно. Это было мучительно красиво — быть так близко и при этом не воевать. В какой-то момент Илья замолчал. Он приподнялся на локте, заставляя Шейна повернуться к нему. В темноте его глаза казались совсем черными. — Ты сказал, что это последний раз, — прошептал Илья, касаясь губами лба Шейна. — Да, — выдохнул Шейн, хотя всё в нем кричало об обратном. — Тогда просто побудь здесь. Поспи со мной. Илья снова притянул его к себе, на этот раз лицом к лицу, укрывая их обоих тяжелым одеялом. Шейн уткнулся лбом в его плечо, вдыхая его запах, и впервые за долгое время почувствовал себя в безопасности. Он знал, что завтра всё может рухнуть, но сейчас, в этой темной комнате, Илья Розанов держал его так, будто Шейн был единственным, что имело значение в этом мире. Ночь тянулась медленно, превращаясь в густой кисель из тепла и сонного дыхания. Шейн не помнил, в какой момент его сознание окончательно сдалось, но проснулся он от того, что в комнате стало слишком светло. Серый утренний свет пробивался сквозь неплотно задернутые шторы. Шейн почувствовал, что всё еще зажат в кольце рук Ильи. Розанов спал, уткнувшись лицом в изгиб шеи Шейна, его дыхание было ровным и горячим. В этом состоянии он не выглядел как наглый чемпион или «мудак». Он выглядел... спокойным. Почти беззащитным. Шейн лежал неподвижно, боясь пошевелиться и разрушить этот момент. Он разглядывал маленькую родинку на щеке Ильи, крестик который покоился на его шее, следил за тем, как мерно вздымается его грудная клетка. Внутри было странное чувство — не эйфория, а тихая, щемящая грусть. Он понимал, что это утро — граница. Илья зашевелился. Его хватка на талии Шейна стала крепче, а затем он медленно открыл глаза. Несколько секунд он просто смотрел на Шейна в упор, словно возвращаясь из сна в реальность, где они всё еще были друг для друга «проблемой». — Который час? — хрипло спросил Илья, не спеша отстраняться. — Почти семь, — прошептал Шейн. — Тебе наверное скоро на тренировку. Илья выругался — негромко, на русском, — и зарылся лицом в подушку, но руку с Шейна не убрал. — Не хочу. Хочу остаться здесь и притвориться, что бассейна не существует. Шейн слабо улыбнулся. Слышать такое от Розанова, для которого спорт был религией, было почти невероятно. Он осторожно коснулся пальцами предплечья Ильи, чувствуя твердые мышцы под кожей. — Ты не можешь, — сказал Шейн. — Ты же Илья Розанов. Ты должен побеждать. Илья приподнял голову и посмотрел на него. В его взгляде промелькнуло что-то, что Шейн не смог расшифровать — смесь усталости и какой-то новой, невысказанной мысли. — Да, — сухо ответил Илья, и его лицо начало принимать привычное жесткое выражение. — Я должен. Он резко сел на кровати, разрывая их кокон тепла. Шейн мгновенно почувствовал холод, который тут же заполнил освободившееся пространство. Илья провел ладонями по лицу, встряхнул головой и встал, потягиваясь всем телом. Шейн тоже поднялся, чувствуя себя неловко в своей помятой одежде. Он начал искать свои кроссовки, стараясь не смотреть на голый торс Ильи, который в утреннем свете казался еще более внушительным. — Шейн, — позвал Илья, когда тот уже стоял у двери. Шейн обернулся. Розанов стоял посреди комнаты, засунув руки в карманы штанов. — Насчет «последнего раза»... — Илья замолчал, глядя в пол, а потом снова поднял глаза. — Ты ведь знаешь, что я не умею проигрывать. И я не умею отпускать то, что считаю своим. Шейн замер, сжимая ручку двери. Сердце пропустило удар. — Я не твоя вещь, Илья. — Я знаю, — Илья усмехнулся, и в его глазах снова блеснула та самая наглая искра. — Удачи на лекциях, экономист. — И тебе удачи на тренировке, — ответил Шейн. Он помедлил секунду, бросив последний, долгий взгляд на Илью. Розанов стоял посреди комнаты, подсвеченный утренним солнцем, и в этом свете он казался почти нереальным. Шейн кивнул ему, словно ставя точку в этой главе, и уже взялся за ручку двери, собираясь уйти навсегда из этой комнаты и этой ночи. Весь путь до своей секции он пытался анализировать эти слова. Его мозг, привыкший к четким формулировкам, буксовал на этой неопределенности. «Я не умею проигрывать». Это звучало как угроза и как надежда одновременно. Шейн понимал, что Илья только что официально аннулировал их договор о «последнем разе», даже не произнося этого вслух. Но когда он вышел из здания общежития на свежий утренний воздух, он почувствовал, что не может сдержаться. Несмотря на всю неопределенность, несмотря на страх, что ему снова разобьют сердце, на его лице медленно расплылась широкая, настоящая улыбка. Он шел по кампусу, щурясь от яркого солнца, и ему было невероятно тепло на душе. Он дошел до комнаты и толкнул дверь, ожидая застать Саймона за сборами на пары, но реальность ударила наотмашь. В центре комнаты стоял Саймон. Он стоял перед Лизой, которая сидела на кровати Шейна. Сосед явно был в ударе: он что-то увлеченно рассказывал, сопровождая речь двусмысленными жестами и смешками. Лиза выглядела так, будто на ней не было лица. Бледная, с застывшим, остекленевшим взглядом, она сидела неподвижно, сложив руки на коленях. В её позе читалось такое концентрированное унижение, что воздух в комнате казался густым. Увидев Шейна, Саймон расплылся в довольной, заговорщицкой ухмылке. — О-о-о! Явился, герой! — Саймон многозначительно поиграл бровями, кивая на растрепанный вид Шейна. — Где ты прохлаждался, чувак? Судя по твоей помятой роже, твои «дела» затянулись до самого утра. Шейн замер на пороге. Улыбка мгновенно сползла с его лица. Он выглядел именно так, как только что намекнул Саймон: в той же одежде, что и вчера, с покрасневшими глазами и со слишком удовлетворенным лицом. Лиза медленно подняла на него глаза. В этом взгляде не было ни слез, ни криков — только выжженная пустота. Она всё поняла. Она молча встала с кровати. — Лиза... — выговорил Шейн, делая шаг навстречу. Она ничего не ответила. Она даже не посмотрела на него больше ни секунды. Лиза просто прошла мимо, словно он был пустым местом, и буквально вылетела из комнаты. Шейн услышал, как её быстрые, рваные шаги затихают в коридоре. — Лиза! — крикнул он ей вслед, но дверь в секцию уже захлопнулась. Шейн стоял посреди комнаты, чувствуя, как внутри всё обваливается. Он медленно повернулся к Саймону, который, кажется, был в полном восторге от ситуации. — Саймон? — голос Шейна прозвучал пугающе тихо. — Что ты ей, блять, сказал? Саймон хмыкнул и по-дружески хлопнул Шейна по плечу, ничуть не смущенный. — Да ладно тебе, чувак, я просто слегка пошутил! Она пришла час назад, такая вся расфуфыренная и кофе тебе вон принесла, правда я его выпил уже...Но не суть… Ну я и намекнул ей, что ты ушел на «особо важное дело» поздно ночью и вряд ли вернешься. Чувак ты бы видел ее лицо в этот момент. — Но слушай, Холландер... А она ничего так. Если ты в эту ночь шастал к какой-то другой, а эта у тебя типа «запаска» или что? Чувак, да ты просто гигант! Я в тебе ошибался. Думал, ты задрот, а ты, оказывается, крутишь ими как хочешь. Шейн закрыл глаза, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Весь тот свет и тепло, что он принес из комнаты Ильи, мгновенно превратились в пепел. Лиза ушла, считая его подонком, а Саймон стоял рядом и хвалил его за «мастерство», о котором Шейн даже не просил. — Ты долбоеб?! — огрызнулся Шейн, резко разворачиваясь к соседу. Его голос дрожал от ярости, а кулаки сжались так, что побелели костяшки. — Кто тебя, блять, просил это делать?! Саймон от неожиданности даже отступил на шаг, подняв ладони вверх в примирительном жесте. Ухмылка на его лице стала чуть менее уверенной, но он всё еще пытался держаться на плаву своего дурацкого юмора. — Воу, воу, дружище, остынь! — Саймон нервно хмыкнул, пытаясь отшутиться. — Ты чего так завелся? Я же как лучше хотел, типа создавал тебе имидж альфа-самца, сучкам это нравится, не беспокойся. Она еще сама прибежит, поняв какая на тебя тут конкуренция. — Мне не нужен твой ебаный имидж! — Шейн сделал шаг вперед, буквально впечатывая соседа взглядом в стену. — Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Какая тебе вообще нахуй разница, куда я ухожу и с кем я бываю. Саймон закатил глаза и пренебрежительно фыркнул, возвращая себе привычную легкость. — Да ладно тебе, чувак, серьезно? — он бесцеремонно хлопнул Шейна по плечу, игнорируя его бешенство. — Расслабься. Это всего лишь баба. Одной больше, одной меньше — какая разница? Найдешь себе новую, еще лучше этой правильной принцессы. Шейн почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Ему хотелось ударить Саймона. — Проваливай, Саймон, — глухо произнес он. — Просто закрой рот и оставь меня в покое. — Как скажешь, чемпион, — Саймон пожал плечами, ничуть не обидевшись. — Пойду поищу кого-нибудь, кто умеет ценить хорошие шутки. Дверь за ним закрылась, и Шейн наконец остался один в оглушительной, тяжелой тишине комнаты, которая теперь казалась ему местом преступления.

***

Шейн сразу же скинул с себя всю одежду и пошел в душ. Он стоял упершись лбом в холодный кафель, позволяя горячим струям бить по плечам. Пар заполнял кабинку, но не помогал прояснить мысли. В голове, как заезженная пленка, крутилось утреннее: восторженный вопль Саймона, его идиотские намеки и то, как Лиза замерла в дверях, медленно бледнея. Ему было тошно. Она была рядом все эти дни, заботилась, проявляла внимание, пыталась развеселить его, отвлекая бессмысленными фильмами. Он не мог вспомнить ни одного человека за всю свою жизнь, который относился бы к нему с такой искренней заботой и вниманием. Никто прежде не замечал его настроения по одному взгляду, не интересовался его самочувствием без скрытого умысла и не пытался быть рядом просто потому, что ему было не всё равно. Она давала ему то самое человеческое тепло, которого он всегда был лишен. А он... он позволил глупой выходке соседа выставить всё так, будто Лиза для него — лишь скучная передышка. Он понимал: как бы сильно он ни старался, он никогда не сможет стать для неё полноценным партнером. Внутри него просто не было того ресурса, который она заслуживала. Он не мог дать ей ту любовь, о которой она мечтала, но и обижать её, оставлять в этой унизительной лжи было выше его сил. Шейн выключил воду, быстро вытерся и начал одеваться. Ему нужно было найти её и как-то всё исправить. Не признаться — нет, это разрушило бы всё окончательно, — а просто вернуть ей ощущение того, что она ему важна. Он нашел её у выхода из библиотеки. Лиза шла быстро, её взгляд был прикован к экрану телефона. Она выглядела подчеркнуто собранной, но Шейн видел, как напряжены её плечи. — Лиза, постой, — он преградил ей путь. Она остановилась, но голову не подняла. Пауза затянулась, становясь невыносимо густой. — Мой сосед — идиот, который живет в мире своих фантазий, — Шейн сделал шаг ближе, понижая голос. — Лиза, посмотри на меня. Она неохотно подняла глаза. В них была сухая, выматывающая обида. Она молчала, внимательно изучая его лицо. Она видела его веснушки, его чуть покрасневшие от недосыпа глаза. Она не была дурой. Она чувствовала, что за словами Саймона стояло что-то реальное, но Шейн сейчас выглядел таким искренне виноватым, что её броня дала трещину. Она слишком сильно хотела верить в его «нормальность». — И что? — она скрестила руки на груди, глядя на него с вызовом. — Ты пришел сказать, что он всё придумал? Шейн, я видела твое лицо. Ты не выглядел как человек, которого оклеветали. Ты выглядел так, будто тебя поймали. — Лиза. Я благодарен тебе за все, за твою заботу, за то что ты была рядом со мной и поддерживала меня, и я правда ценю это... этот придурок выставил меня последним гандоном. Все, что он тебе наговорил, — полный бред. — Слабое оправдание, Шейн, — Лиза дернула плечом и попыталась его обойти. — Найди кого-нибудь другого, кто будет слушать эти сказки. У меня семинар. Шейн не отступил. Он снова преградил ей дорогу, чувствуя, как внутри нарастает паника. Он не мог её отпустить в таком состоянии. — Мне правда жаль, что ты все это слышала. Давай просто выпьем кофе и поговорим спокойно? — Нет, — отрезала она, хотя в её голосе уже не было прежней стали. — Я не хочу кофе. И я не хочу быть твоим «планом Б», когда у тебя не срастается с кем-то более интересным. Они пошли вдоль аллеи. Лиза шла быстро, демонстративно игнорируя его присутствие. — Эй, — он догнал её и, сам от себя не ожидая, слегка дернул за кончик ее волос. Лиза вскрикнула от неожиданности и резко обернулась, округлив глаза. — Отвали! — Не уходи, Лиза, давай я возьму тебе твое любимое латте на безлактозном, мы сядем и спокойно с тобой поговорим, как взрослые люди, — Шейн слабо улыбнулся, чувствуя, как узел в груди начинает медленно ослабевать. — Пожалуйста. Ну идем же. Лиза фыркнула, всё еще пытаясь сохранить обиженное выражение лица. — Можешь хоть лопнуть от своего латте, мне плевать, я никуда с тобой не пойду. — Пойдешь, ты же ведь сама этого хочешь, в глубине душе ты хочешь меня выслушать и выяснить все, — подхватил Шейн, видя, что она всё-таки сдается. Он снова потянулся к её волосам, на этот раз просто легонько коснувшись пряди у лица. Лиза замерла, глядя на него с прищуром, а потом вздохнула — тяжело, почти обреченно. — Ты отвратителен, ты в курсе? — тихо сказала она. — Всегда находишь способ заставить меня перестать злиться, даже когда ты ведешь себя как конченный эгоист. Она еще пару секунд поупрямилась для вида, поправляя сумку, но в итоге кивнула в сторону кофейни. Шейн почувствовал странное, тягучее облегчение. Он понимал, что Лиза — это его единственный шанс не сойти с ума. Они зашли в небольшую кофейню на углу кампуса. Внутри было душно и пахло выпечкой, но Лиза выбрала самый дальний столик, подальше от окон и любопытных глаз. Она сидела, обхватив стакан обеими руками, и смотрела на поднимающийся пар. Веселье, которое Шейн так старательно нагнетал на улице, испарилось, оставив после себя лишь серый осадок. Лиза выглядела грустной — той самой тихой, глубокой грустью, которую невозможно разогнать шутками. Шейн молчал, чувствуя, как внутри него натягивается невидимая струна. Он знал, что этот вопрос прозвучит. — Ну и где ты был, Шейн? — тихо спросила она, не поднимая глаз. — На самом деле. Шейн замер. В голове мгновенно выстроились десятки вариантов лжи: библиотека, прогулка в одиночестве, внезапный звонок отца, дела в городе. Он мог бы придумать что угодно, и она бы поверила — потому что хотела верить. Но глядя на её тонкие пальцы, сжимающие картонный стакан, он почувствовал, как ложь застревает в горле. Ему было тошно от того, что он продолжает её использовать. Признаться? Сказать: «Я пошел чтобы закончить интрижку с парнем, в которого влюблен по уши и случайно остался у него на ночь.»? Он не хотел ей лгать, но правда была слишком уродливой для этого кафе. — Я просто... — он запнулся, мучительно подбирая слова. — Мне нужно было побыть одному. В последнее время в голове такой хаос, Лиза. Я ушел, чтобы просто походить, подумать. Саймон увидел, что я собираюсь, и решил, что это отличный повод для его идиотских острот. Я не хотел тебя в это втягивать. Лиза медленно подняла на него взгляд. В её глазах не было облегчения. — Ты ушел в час ночи, чтобы «походить»? — она горько усмехнулась. — Шейн, я ведь не прошу тебя клясться мне в вечной любви. Я просто хотела, чтобы ты был со мной честен. Хотя бы немного. Шейн почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Он накрыл её ладонь своей, чувствуя её холодную кожу. — Я честен в том, что ты мне дорога, — выговорил он, и это была правда, пусть и не та, которую она ждала. — Я правда запутался, Лиза. В себе, в том, что происходит вокруг. И меньше всего на свете я хотел бы, чтобы ты из-за этого страдала. Прости меня. Он глубоко вздохнул и накрыл её ладонь своей. — Лиза... — он запнулся, мучительно подбирая слова. — Я не могу дать тебе сейчас какой-то точности. Я не могу обещать, что завтра всё станет ясно и просто. В моей голове сейчас такой хаос, какого никогда не было. Я сам не знаю, во что всё это выльется и к чему мы придем. Но мне хорошо с тобой. Правда. Произнося эти слова, Шейн внезапно почувствовал, как реальность кофейни начала расплываться. На мгновение запах выпечки сменился резким ароматом ночного дождя и табака. Он снова оказался на той заброшенной террасе, чувствуя кожей прохладный ветер и тяжесть чужого взгляда. В памяти вспыхнуло ощущение той ночи: жаркое кольцо рук Ильи, его ровное дыхание в изгиб шеи и то пугающее, абсолютное чувство безопасности, которое он испытал, засыпая в его объятиях. Сердце кольнуло так остро, что Шейну на секунду стало трудно дышать. Это была не просто память — это была физическая, почти животная тоска по человеку, который назвал его «проблемой». Сидя здесь, напротив Лизы, он каждой клеткой своего тела выл от желания вернуться в ту темную комнату второго корпуса. Лиза резко перебила его мысли, накрыв его руки своими и крепко сжав их. — Я готова попробовать, Шейн, — твердо произнесла она, и в её взгляде промелькнула сталь. — Я готова попытаться пройти через этот хаос вместе с тобой. Но не делай из меня дуру. И не лги мне. Я не перевалочный пункт, где можно переждать бурю, пока ты мечтаешь о ком-то другом. Если ты со мной — будь со мной. Шейн почувствовал, как внутри всё заледенело. Её честность была сокрушительной, она била точно в цель, в ту самую рану, которую он пытался скрыть. Он пообещал ей не лгать, зная, что самая большая ложь в его жизни — это то, что он сейчас сидит здесь и улыбается ей, в то время как его душа всё еще осталась запертой в объятиях Ильи. — Хорошо, — выдохнул он, и это слово прозвучало как приговор самому себе. Они просидели в кофейне еще час. Лиза начала рассказывать о предстоящих экзаменах, а Шейн слушал её, кивал и даже смеялся в нужных местах. Он старался быть вовлеченным, старался «вылечиться», как и просил её когда-то. Но фантомные боли не утихали. Каждый раз, когда Лиза касалась его руки, он невольно сравнивал это с грубой, властной хваткой Ильи. Он смотрел на неё и понимал: он заключил сделку, которую не сможет оплатить. Он пытался построить жизнь на руинах, но руины всё еще хранили тепло пожара. Лиза была его тихой гаванью, но он был моряком, который уже давно продал душу шторму.