Влюбить в себя натурала

Их отношения с Лизой не имели названия, но обладали плотностью самой жизни. Это было время тихих шагов и полутонов, когда Шейн добровольно позволил мягкому течению нести его прочь от шторма, который едва не пустил его ко дну. Лиза стала для него не просто спутницей, а живым воплощением безопасности. Общение с ней ощущалось как дружба — та самая редкая, кристально чистая близость, которой у него никогда не было. Их будни превратились в слаженную симфонию привычек. У них был один ритм на двоих, один распорядок, продиктованный схожими предметами и общими лекциями. Каждое утро начиналось с их личного культа: маленькая кофейня, залитая светом, и запах свежемолотых зерен. Если Шейн оказывался там первым, он неизменно брал себе эспрессо — горький, как напоминание о реальности, — и ждал её, согревая ладони о стаканчик латте на безлактозном молоке. Это было его безмолвное «спасибо» за то, что она рядом. В аудиториях они всегда сидели вместе. Пока преподаватель монотонно читал лекцию по экономическому анализу, Шейн чертил графики, погружаясь в сухие цифры и строгие линии. Лиза недавно съехала от родителей в роскошную квартиру на Манхэттене — пространство, наполненное воздухом, дорогим деревом и панорамными видами на город, который никогда не спит. Шейн стал там частым гостем. Они проводили часы, обсуждая разные темы, начиная с учебы и заканчивая выбором одежды. Лиза обладала врожденным чувством стиля; она видела моду как способ самовыражения. Она водила его по бутикам, составляя образы, которые меняли его до неузнаваемости. В кашемировых джемперах и идеально скроенных пальто, подобранных её рукой, Шейн выглядел по-настоящему горячо — как человек, у которого всё под контролем. Но эта идиллия была лишь тонкой пленкой на поверхности глубокого, темного омута. Каждый раз, когда в толпе студентов мелькала широкая фигура Ильи, весь выстроенный мир Шейна давал трещину. Стоило ему наткнуться на этот тяжелый, пронзительный взгляд голубых глаз, как его будто сбрасывало к исходной точке. Внутри всё плыло, почва уходила из-под ног, а голос Лизы становился лишь фоновым шумом. Илья не делал ничего — он просто существовал в том же пространстве, но его присутствие действовало как радиация, выжигая всё «правильное» и «здоровое», что Шейн так старательно в себе взращивал. Он отчаянно пытался выкарабкаться. Он убеждал себя, что Лиза — это его спасение, его шанс на нормальность. Но по ночам, когда город за окном затихал, тишина становилась врагом. В одну из таких ночей, лежа в своей постели, Шейн позволил себе то, в чем отказывал днем. Он закрыл глаза и вызвал из памяти воспоминание об их последней ночи с Ильей. Он снова почувствовал ту пугающую близость, жар чужого тела и кольцо сильных рук, в которых, вопреки здравому смыслу, он ощущал себя на своем месте. Одинокая слеза скатилась по виску, теряясь в волосах. Ему было невыносимо больно от мысли, что, пытаясь сберечь свою психику и убегая от возможной боли, которую мог причинить Илья, он, возможно, совершил самую большую ошибку в жизни. Он боялся не оправиться после крушения, но теперь, в этом искусственном штиле, он понимал: возможно, он упустил шанс испытать истинное счастье. Пусть короткое, пусть разрушительное и острое, как осколок стекла, но настоящее. Счастье, которое не купишь за латте в уютной кофейне и не спрячешь за красивыми луками от кутюр. Шли недели, и эта двойная жизнь начала истощать Шейна. Днем он был образцовым студентом и идеальным спутником для Лизы, а по ночам превращался в призрака, блуждающего по лабиринтам собственной памяти. Однажды вечером они засиделись дома у Лизы. За окном расстилался океан огней, а в гостиной негромко играл винил — что-то из классического джаза, создающее атмосферу абсолютного, почти кинематографического уюта. Лиза сидела на полу, прислонившись спиной к коленям Шейна, и листала тяжелый альбом по искусству. — Знаешь, — тихо произнесла она, не оборачиваясь, — я никогда не чувствовала себя так... так хорошо. Как будто всё, что было до этого, было лишь подготовкой к этому моменту. Я так счастлива, что ты рядом. Шейн замер, его рука, до этого лениво перебиравшая пряди её волос, на мгновение дрогнула. Ему хотелось ответить что-то столь же искреннее, но слова застревали в горле, превращаясь в сухой пепел. Он смотрел на её изящный затылок и чувствовал себя чудовищем. Она строила на нем свой мир, а он был фундаментом из зыбучего песка. В такие моменты воздух между ними становился густым и наэлектризованным. Лиза, окрыленная его близостью и той иллюзией интимности, которую он так старательно поддерживал, начинала искать большего. Она разворачивалась в его руках, её дыхание становилось прерывистым, а пальцы нежно скользили по его шее, увлекая в поцелуй — глубокий, пахнущий обещанием чего-то окончательного. Но как только ситуация доходила до критической точки, когда одежда становилась лишней, а прикосновения — слишком откровенными, Шейна парализовало. В самый последний момент, когда оставался лишь шаг до того, чтобы стать единым целым, он давал заднюю. Его тело, послушное днем, ночью превращалось в ледяной панцирь. Он мягко, но решительно отстранялся, придумывая нелепые оправдания: усталость, головная боль, стресс из-за учебы. Он видел в её глазах непонимание, сменяющееся тихой обидой, и это резало его без ножа. Он не мог себя заставить. После фонтана эмоций, после того первобытного, сокрушительного удовольствия, которое он познал с Ильей, всё остальное казалось пресным и фальшивым. Илья открыл в нем грани, о существовании которых Шейн даже не подозревал; он показал ему сторону умопомрачительных чувств и сокрушающей страсти. Шейн понимал: после того, что он испытал в тех сильных руках, после того, как его воля была полностью подавлена и одновременно вознесена на вершину наслаждения, он вряд ли когда-либо сможет по-настоящему прикоснуться к другому человеку. Любая попытка близости с Лизой ощущалась как святотатство или, что еще хуже, как жалкая пародия. Он не мог позволить себе получить удовольствие от её ласк, потому что его кожа всё еще помнила грубую хватку Розанова, а губы — вкус его отчаяния. Чтобы сбежать от этой удушающей нежности и собственного бессилия, он встал и подошел к панорамному окну. Где-то там, в нескольких милях отсюда, в душном спортзале или в своей тесной комнате общежития, находился Илья. Шейн представил, как Розанов сейчас выглядит: мокрые после тренировки волосы, тяжелый взгляд, направленный в никуда, и эта его вечная, сводящая с ума аура превосходства. Внезапно телефон в кармане Шейна завибрировал. Сердце сделало кульбит и провалилось куда-то в желудок. Он быстро достал телефон, надеясь и одновременно боясь увидеть знакомый номер. Но это было лишь уведомление от университетского портала. Разочарование было таким острым, что Шейну на секунду стало физически больно. Он понял, что всё это время — пока пил кофе с Лизой, пока выбирал с ней свитера, пока слушал её смех — он подсознательно ждал. Ждал, что Илья нарушит их договор. Ждал, что он ворвется в этот искусственный рай и разнесет его в щепки. — Шейн? Всё хорошо? — Лиза подошла сзади и мягко обняла его за талию, прижимаясь щекой к лопаткам. — Да, — солгал он, глядя на свое отражение в стекле. — Просто устал. Он повернулся к ней, заставляя себя улыбнуться, и коснулся губами её лба. Это был жест защиты, а не страсти. Он защищал её от правды, которую сам едва выносил. В ту ночь он долго не мог уснуть, даже когда Лиза мирно засопела рядом. Он вспомнил слова Ильи: «Ты — проблема, которую я не могу решить». Теперь Шейн понимал, что Илья стал для него тем же самым. Неразрешимой задачей, ошибкой в коде, которая рано или поздно приведет к системному сбою. И никакая забота Лизы, никакие роскошные квартиры и идеальные завтраки не могли заглушить этот тихий, настойчивый звук тикающей бомбы внутри его грудной клетки. Он закрыл глаза, и последнее, что он увидел перед тем, как забыться тяжелым сном, был не свет Манхэттена, а холодный блеск голубых глаз, которые смотрели на него сквозь толщу воды, обещая всё что угодно, кроме покоя.

***

В четверг Лиза перехватила его после лекции и буквально затащила в кафетерий. — Шейн, посмотри, — она развернула к нему телефон с открытым Pinterest. — Я нашла идеальные парные луки для весеннего бала. Если ты наденешь темно-синий шелк, а я — это платье от Valentino... Мы будем выглядеть как с обложки. Шейн лениво ковырял салат, глядя на экран. Бесконечные ряды одинаковых пар вызывали у него тихую скуку, но он мягко кивал. Лиза была его страховкой от хаоса. Внезапно пространство вокруг них будто сгустилось. Воздух стал тяжелым, заряженным статическим электричеством. Короткий, резкий скрип ножек стула по кафельному полу разрезал гул столовой, как удар хлыста. Илья сел рядом. Он сделал это так непринужденно, с такой первобытной уверенностью в своем праве находиться здесь, что на мгновение время в голове Шейна просто остановилось. Илья не спрашивал разрешения, не искал одобрения. Он просто занял собой всё свободное место, вытесняя из реальности и невкусный салат, и Pinterest, и саму Лизу. Сердце Шейна сделало один мощный, оглушительный удар, а затем сорвалось в бешеный галоп. Это было первое прямое взаимодействие за долгие, бесконечные недели тишины, и Шейн понял, насколько жалкой была его попытка «исцелиться». Всего одно присутствие этого человека, его запах и его пристальный взгляд — разрушило всю ту хрупкую крепость, которую Шейн строил с Лизой. Илья был в простой футболке, но ткань едва сдерживала мощный разворот его плеч. Он выглядел безумно горячо. Лиза замерла, её пальцы застыли над экраном, а рот недоуменно приоткрылся. Она выглядела сбитой с толку, почти испуганной этим внезапным вторжением грубой, неотесанной силы в их стерильный мирок. Его взгляд был тяжелым, как свинец, и горячим, как расплавленное золото. В нем читалось всё сразу: и та ночь, и его обещание не проигрывать, и насмешка над этим «идеальным» обедом. Медленно, с какой-то ленивой грацией, Илья перевел взгляд на Лизу и протянул ей руку. — Илья, — представился он. Его голос — низкий, с той самой хрипотцой, которая пробирала Шейна до самого позвоночника — прозвучал в тишине кафетерия как гром. Шейн почувствовал, как по телу разливается волна жара. Это было физическое удовольствие — просто слышать его голос, направленный не в пустоту, а сюда, в их общее пространство. В голове Шейна вспыхнул хаос. «Зачем ты здесь? Уходи. Пожалуйста, не уходи». Он чувствовал себя предателем, глядя на Лизу, но не мог заставить себя отвести глаз от Ильи. Каждая клетка его тела кричала о том, что этот человек — его погибель, но в то же время Шейн понимал: за эти несколько секунд рядом с Розановым он почувствовал себя более живым, чем за все недели, проведенные с ней в ее роскошной квартире на Манхэттене. Лиза, не обладая особой проницательностью и заинтригованная внезапным вниманием такого эффектного парня, осторожно коснулась его ладони. — Лиза... — коротко произнесла. — Очень приятно, Лиза, — Илья улыбнулся, и в его глазах вспыхнул мягкий, издевательский блеск, понятный только Шейну. — О чем болтаете? Выглядит очень важно. Лиза, воодушевленная тем, что «грозный пловец» проявил интерес, тут же развернула к нему телефон. — Мы выбираем образы для бала. Вот, посмотри, этот оттенок синего... Как ты думаешь, Шейну пойдет? Илья наклонился ближе, делая вид, что внимательно изучает картинки. Под столом Шейн внезапно почувствовал прикосновение. Илья нагло и уверенно прижал свою ногу к его ноге. Горячее бедро пловца через ткань джинсов ощущалось как раскаленная сталь. Шейн замер, но не отодвинулся. — О, безусловно, — Илья мило поддакивал, задавая наводящие вопросы. — А ткань? Она должна быть матовой или с отливом? Шейн ведь любит, когда всё... дорого, верно? — спрашивал он с издевкой. Лиза начала увлеченно рассказывать о преимуществах шелка, а Илья продолжал смотреть Шейну прямо в глаза, медленно ведя ногой вверх по его бедру. Шейну стало невыносимо от его прикосновений и одновременно смешно от абсурдности ситуации: Розанов, который презирал всё «мажорное», сейчас с самым серьезным видом обсуждал фасоны платьев, пока его нога почти касалась паха Шейна. Шейн едва сдерживал улыбку, глядя, как Лиза принимает всё за чистую монету. Поняв, что Илья не собирается останавливаться, Шейн мягко встал. — Лиза, подожди нас минуту. Нам с Ильей нужно отойти, — негромко произнес он. Он отвел Илью в сторону, за колонну, подальше от столика. — Тебе не стыдно? — спросил Шейн без тени злости, скорее с легким любопытством. — Хватит издеваться над ней. Илья прислонился к колонне, сложив руки на груди, и криво улыбнулся. — Я пришел тебя спасать от твоей скучной девушки, Холландер. Ты там чуть не заснул. — Она не моя.. — замялся Шейн, поправляя воротник. — Ну то есть.. мы.. Улыбка Ильи стала чуть мягче. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. — У меня послезавтра турнир. Шейн знал, о чем речь. Это был престижный межвузовский чемпионат штата. Если Илья победит, он официально получит звание «Лучшего пловца сезона» и право на повышенную именную стипендию, которая покрывала все расходы на проживание. Это был его шанс окончательно закрепиться в университете и перестать зависеть от каждой копейки. — Зачем ты мне это говоришь? — сухо произнес Шейн. Илья на мгновение замолчал, рассматривая Шейна, а потом пожал плечами. — Думал, мы можем остаться друзьями. Шейн удивленно вскинул брови, едва не поперхнувшись воздухом. — Мы? Правда? Илья серьезно кивнул, хотя в уголках его глаз все еще плясали черти. — Конечно, мы можем дружить. Мы ведь даже не трахались. Шейн не выдержал и со смехом пнул его по кроссовку. — Заткнись, Илья! — прошипел он, чувствуя, как к лицу приливает жар, но этот жар больше не был болезненным. Илья широко улыбнулся, довольный реакцией. — Ну так что, придешь? Послезавтра. Межвузовский чемпионат. Мне нужно закрыть этот сезон красиво. Шейн сделал вид, что задумался, хотя внутри решение уже было принято. — Посмотрим, — уклончиво бросил он. — Приходи. Я буду ждать, — отрезал Илья. Он по-хозяйски хлопнул Шейна по плечу и, не оборачиваясь, зашагал к выходу из кафетерия. Шейн смотрел ему вслед, чувствуя странную легкость. «Друзья». Это слово звучало нелепо в контексте их отношений, но сейчас оно казалось единственно правильным мостиком над той пропастью, которую они сами же и вырыли. Шейн вернулся к столу. Лиза подняла голову от экрана. — О чем вы говорили? Он такой... странный. — Да так, — мягко ответил Шейн, садясь на место.

***

Субботнее утро в Нью-Йорке выдалось ясным, но Шейн чувствовал себя так, будто его выдернули из привычной гравитации. Он ехал в пригород, подальше от готических сводов Колумбии, в огромный спортивный кластер, где сегодня решалась судьба спортивного сезона штата. В салоне BMW играла какая-то нейтральная классика, но пальцы Шейна отбивали по рулю совсем другой, рваный ритм. Он впервые в жизни ехал на мероприятие, которое не принесет ему ни строчки в резюме, ни одобрения отца. Он ехал, потому что один наглый русский сказал: «Я буду ждать». Спортивный комплекс встретил его оглушительным гулом. Здесь всё было иначе: не было запаха дорогого парфюма, только едкая хлорка, влажный жар и концентрированный адреналин. Шейн поднялся на трибуны, стараясь затеряться среди сотен студентов в университетских толстовках. Он чувствовал себя здесь чужаком в своем безупречном пуловере, но это инкогнито дарило странное, почти пьянящее чувство свободы. Когда диктор объявил финальный заплыв на сто метров вольным стилем, трибуны вздрогнули от рева. Илья вышел к стартовым тумбам последним. В этом огромном зале, под перекрестным огнем мощных прожекторов, он выглядел пугающе монументально. На нем были только черные гидрошорты, которые сидели низко на бедрах, подчеркивая жесткий рельеф пресса. Свет ламп скользил по его широким плечам, вырисовывая каждый жгут мышц, каждую вену на руках. Он выглядел как совершенное оружие, созданное для того, чтобы разрезать воду. Илья не смотрел на соперников, он не играл на публику. Он просто стоял, глядя на свою дорожку, и в этой его неподвижности было больше угрозы, чем в любом выкрике. Свисток. Тишина, длящаяся доли секунды. Всплеск. Илья ушел под воду идеально. Шейн невольно подался вперед, вцепившись пальцами в холодный металл перил. Это не было плаванием в обычном смысле — это была яростная, техничная битва. Илья вгрызался в воду, его гребки были такими глубокими и сильными, что казалось, он толкает не себя вперед, а весь бассейн назад. На последнем развороте пловец из Принстона почти коснулся его плеча, но Илья словно переключил тумблер. Его финишный спурт был сокрушительным. Он коснулся сенсорной панели первым, подняв стену брызг, которая заискрилась в свете ламп. Он видел, как тело Розанова скользит под поверхностью, мощно работая ногами, прежде чем он вынырнул лидером. Зал взорвался. Шейн вскочил со своего места, забыв о всякой сдержанности. Сердце колотилось в горле, а в груди разливалась дикая, почти болезненная гордость. Илья замер в воде, тяжело и рвано дыша. Он медленно сорвал очки, откидывая их на лоб, и стянул белую шапочку. Его светлые волосы мгновенно рассыпались, облепив лицо. Он поднял голову к табло, щурясь от бликов на воде. **ROZANOV, I. — 1st PLACE. SEASON BEST.** Илья вскинул одну руку вверх, сжимая кулак в жесте абсолютного, неоспоримого триумфа. К нему уже бежали товарищи по команде, тренер что-то кричал, размахивая полотенцем, но Розанов вдруг замер. Прямо там, в воде, он начал медленно поворачивать голову, сканируя трибуны. Он игнорировал вспышки камер и поздравления соперников. Его взгляд методично переходил из сектора в сектор, пока, наконец, не зацепился за верхний ярус. Шейн замер, чувствуя, как по коже пробежал электрический разряд. Даже через разделяющее их пространство он ощутил этот контакт. Илья нашел его. Розанов не стал улыбаться для газетных заголовков. Он просто смотрел на Шейна — прямо, тяжело, с той самой собственнической уверенностью, которая всегда выбивала Холландера из колеи. В этом взгляде было всё: «Я обещал тебе это показать. Я это сделал». Илья коротко, почти незаметно кивнул, подтверждая их негласный договор, и только после этого позволил команде затащить себя в круг поздравлений. Когда заплывы закончились и трибуны начали пустеть, Шейн тихо покинул комплекс и вернулся к своей машине. На парковке было прохладно, пахло мокрым асфальтом и весной. Он прождал около получаса, наблюдая, как из здания выходят возбужденные студенты, пока наконец не увидел знакомую фигуру. Илья вышел в окружении тренеров и пары парней из команды, но, заметив BMW Шейна, что-то бросил им и направился прямиком к нему. Он уже успел переодеться в свои привычные джинсы и куртку, но его волосы всё еще были влажными, а в глазах горел остаточный огонь адреналина. Подойдя ближе, Илья вдруг замер и, дурачась, картинно изобразил позу античного чемпиона — расправил плечи и вскинул подбородок, пародируя пафосные статуи. Шейн не выдержал и негромко усмехнулся, опираясь на дверцу машины. — Поздравляю, — искренне произнес Шейн. — Это было... впечатляюще. Илья расслабился, его лицо смягчилось, и он улыбнулся — на этот раз без тени привычной дерзости. — Спасибо, что приехал. Серьезно. — Пустяки, — отозвался Шейн, пряча руки в карманы, чтобы скрыть легкое волнение. — Ты ведь обещал рекорд. Илья чуть прищурился, разглядывая его, а затем спросил: — Ты занят сегодня вечером? Шейн удивленно приподнял брови, не ожидая такого прямого вопроса. — Я? Почему ты спрашиваешь? — Хочу тебя кое-куда сводить, — Илья качнул головой, и в его голосе проскользнула интрига. Шейн посмотрел на него с подозрением, пытаясь понять, не очередная ли это ловушка. Заметив этот взгляд, Илья примирительно поднял руки. — По-дружески, Холландер. Просто посидим в нормальном баре, выпьем по кружке хорошего пива, отметим мой выигрыш. Ну же, не отказывай чемпиону в такой день. Шейн еще секунду колебался, взвешивая все «за» и «против», но азарт в глазах Ильи был слишком заразительным. — Идет, — наконец сдался он, и уголок его губ пополз вверх. — Отлично. Я заберу тебя в восемь, — отрезал Илья, уже разворачиваясь к своей машине. — Будь готов. Они обменялись короткими кивками и разошлись. Шейн сел в салон, чувствуя, как внутри всё вибрирует от странного предвкушения. Вечер, который должен был закончиться за учебниками или в компании Лизы, внезапно обещал стать чем-то совершенно иным. И впервые за долгое время Шейну было плевать на планы и расписания. Вечером Шейн долго стоял перед зеркалом, выбирая образ, который выглядел бы достаточно расслабленным для «дружеского пива», но при этом сохранял его привычный класс. В итоге он остановился на белой майке, поверх которой накинул коричневую льняную рубашку, оставив её расстегнутой, и дополнил всё это кремовыми классическими брюками. Он выглядел свежо, по-весеннему и чертовски дорого. Когда он вышел на парковку, Илья уже ждал его. Его старая, видавшая виды Ауди контрастировала с блестящими новыми авто студентов, но Розанов сидел в ней с таким видом, будто это был как минимум «Бентли». Шейн сел на пассажирское сиденье, и салон мгновенно заполнился знакомым запахом Ильи — смесью свежести, хлорки и чего-то терпкого. — Ну что, дружище, готов? — Илья повернул ключ в зажигании, и машина отозвалась ворчливым рокотом. Шейн усмехнулся, пристегивая ремень. — Смотря куда ты меня везешь. Надеюсь, там не дерутся на входе? — Обижаешь, Холландер. Сегодня только культурная программа, — Илья вырулил с парковки. Они ехали по вечернему Нью-Йорку, и Шейн ловил себя на том, что разглядывает салон Ауди. Здесь не было стерильной чистоты его машины: на приборной панели валялась пачка жвачки, в подстаканнике стоял пустой бумажный стакан, а на зеркале висел какой-то старый плетеный шнурок. На перекрестке машина замерла перед красным светофором. Прямо перед ними возвышался огромный светящийся баннер новой школы боевых искусств. На плакате был изображен тренер, сурово смотрящий на учеников в кимоно. Илья задержал взгляд на вывеске чуть дольше обычного и вдруг коротко хмыкнул. — Знаешь, глядя на этого парня, вспомнил своего первого тренера в Москве, — начал Илья, не оборачиваясь. — Мне было лет пять. Мой отец решил, что мне нужно «закалять характер». Он привел меня сначала в секцию самбо. Тренер был точно такой же — шкаф с кулаками вместо головы. Шейн удивленно приподнял брови. — Ты занимался самбо? Не знал. — Недолго, — Илья переключил передачу, когда загорелся зеленый. — На первой же тренировке этот «шкаф» поставил меня в спарринг с парнем, который был вдвое больше. Я тогда знатно получил по носу. Вернулся домой весь в крови, мать в слезы, а отец посмотрел на меня и сказал: «Если не хочешь, чтобы тебя били — учись двигаться быстрее». В тот вечер я понял, что в борьбе на ковре я всегда буду получать, потому что я слишком... — он замялся, подбирая слово, — слишком любил свободу движений. Через неделю отец отвел меня в бассейн. Наверняка решил, что в воде меня никто не догонит, чтобы ударить. Шейн слушал его, и внутри него разливалось странное тепло. Илья никогда раньше не рассказывал о таких вещах. Образ дерзкого чемпиона вдруг дополнился картинкой маленького мальчика с разбитым носом, который ищет свое место в мире. В голове Шейна невольно возник контраст. Он вспомнил тот вечер, когда они ехали в машине после ужина в Нижнем Ист-Сайде. Тогда Шейн сидел с разбитым сердцем, вцепившись в руль, а Илья демонстративно переписывался с кем-то в телефоне, полностью игнорируя его. Та тишина была удушающей, пропитанной ревностью и осознанием того, что Илья — чужой. А сейчас... сейчас Илья сам вел машину, сам заводил разговор и делился деталями своего прошлого. Не было ни переписок, ни холода. Было только это странное, новое чувство легкости. — Мой отец учил меня другому, — тихо отозвался Шейн. — Он говорил: «Если не хочешь, чтобы тебя били — купи тех, кто бьет». Илья громко рассмеялся, и этот звук заполнил салон Ауди. — Ну, в этом все вы, жители верхнего Ист-Сайда. Чистый расчет. Шейн улыбнулся. В этой машине, под негромкое ворчание мотора и рассказы Ильи, он чувствовал себя странно защищенным. Шейн помедлил, глядя на профиль Ильи, который в свете уличных фонарей казался высеченным из камня. Атмосфера в машине была непривычно доверительной, и Шейн решился задать вопрос, который давно его интересовал, но казался слишком личным. — У тебя есть кто-то... ну, брат или сестра? — спросил он аккуратно, почти боясь спугнуть это хрупкое спокойствие. Илья отрицательно качнул головой, не отрывая взгляда от дороги. — Нет. Один в поле воин. — А твоя семья? Они живут в Москве? Шейн внутренне приготовился к тому, что Илья сейчас огрызнется или переведет тему, но тот, к его удивлению, ответил охотно и спокойно. — Да. Но они в разводе давно. Общаюсь в основном только с отцом. Шейн чувствовал, что заходит на опасную территорию, но любопытство и странное сопереживание оказались сильнее такта. — А мама? — тихо спросил он. Илья чуть усмехнулся — в этой усмешке не было злости, только какая-то старая, осевшая на дно горечь. — Она снова замужем. У неё свои дети. Своя семья. Она хорошая, правда. Присылает подарки на Рождество, звонит иногда... Просто мы не близки. Я не вписываюсь в её новую идеальную картинку. Шейн изучающе смотрел на него, пытаясь уловить в голосе Ильи хоть какую-то эмоцию — обиду, тоску или гнев. Но Илья говорил об этом так, будто читал прогноз погоды. — Ты скучаешь по ним? — вырвалось у Шейна прежде, чем он успел себя остановить. Илья не ответил на вопрос о тоске. Он лишь плавно повернул руль, сворачивая с освещенной трассы на узкую, разбитую дорогу, ведущую в сторону Кони-Айленда. Шум города начал затихать, сменяясь глубоким, вибрирующим рокотом, который Шейн сначала принял за шум ветра в кронах деревьев. — Вот, почти приехали, — произнес Илья, когда Ауди затормозила на самом краю пустынной парковки, занесенной песком. Впереди, за полосой пляжа, расстилалась черная, бездонная бездна Атлантики. Парк аттракционов на заднем плане был выключен; скелеты американских горок и замершее колесо обозрения выглядели в лунном свете как декорации к фильму о заброшенном мире. Здесь не было ни души — только соленый ветер, бьющий в лицо, и ритмичный, тяжелый шум прибоя. — Океан? — Шейн вышел из машины, вдыхая холодный, влажный воздух, пропитанный солью. — Я думал, мы едем в бар. — Бары везде одинаковые, — Илья достал из багажника упаковку пива, захлопнул крышку и кивнул в сторону воды. — А здесь... здесь всё по-настоящему. Пошли. Они пошли по песку. Шейн чувствовал, как его дорогие классические туфли безнадежно тонут в рыхлой массе, как мелкие песчинки забиваются внутрь, но, к собственному удивлению, он даже не поморщился. Его мысли были заняты другим. Он шел за широкой спиной Ильи и думал о том, насколько сюрреалистично всё происходящее. Всего несколько месяцев назад они были друг другу никем. Потом — случайными любовниками, причинившими друг другу боль. А теперь он идет по ночному пляжу за человеком, который только что поделился с ним небольшой частью своего прошлого, детства и невидимой, «хорошей», но чужой матери. Шейн чувствовал странное покалывание в груди — смесь нежности и страха. Илья открывался ему слой за слоем, и каждый новый слой был более хрупким, чем предыдущий. Это пугало Шейна больше, чем любая агрессия Розанова, потому что против такой искренности у него не было защиты. Они дошли до места, где песок был более плотным и влажным, и сели прямо на берег, в паре метров от того места, где пена облизывала берег. Илья протянул Шейну банку, ловко вскрыл свою и сделал долгий глоток, уставившись на горизонт. Шейн сел рядом, подтянув колени к груди. Холод песка быстро просочился сквозь ткань светлых брюк, но он этого почти не замечал. Он смотрел на океан — огромный, неуправляемый и темный. В этом месте, в этой пустоте, Шейн вдруг остро ощутил, насколько ничтожны все его тревоги о будущем, о карьере, о мнении отца. Океану было плевать на его статус. И Илье, кажется, тоже. Шейн повернул голову и посмотрел на Илью. Тот сидел, расслабив плечи, и ветер трепал его кудрявые светлые волосы. В этом свете луны он не выглядел как заносчивый чемпион. Он выглядел как человек, который наконец-то перестал бежать. Шейн почувствовал, как внутри него что-то окончательно оттаивает. Ему не нужны были слова или признания. Сидеть вот так, плечом к плечу на краю земли, слушая дыхание океана и чувствуя присутствие Ильи — это было самым честным моментом в его жизни. И самым пугающим, потому что теперь он знал: вернуться в свой прежний, «стерильный» мир он уже не сможет. Они сидели в тишине, нарушаемой лишь тяжелым вздохом океана. Холодный ветер обжигал лицо, но Шейн чувствовал странное умиротворение. Он сделал глоток пива и, набравшись смелости, негромко произнес: — Спасибо, что пригласил меня. Правда. Илья медленно повернул голову. В неверном лунном свете его лицо казалось высеченным из холодного мрамора, но глаза светились живым, пульсирующим теплом. Шейн замер, не в силах отвести взгляд. Он снова, в который раз, начал жадно изучать этот профиль: редкие, светлые брови, которые сейчас были расслаблены, пухлые, обветренные губы и взъерошенные ветром волосы, в которых, казалось, запуталась сама ночь. В этот момент Шейн с пугающей ясностью осознал: перед ним — самый красивый человек, которого он когда-либо встречал. И дело было не в правильности черт, а в той дикой, необузданной силе, что исходила от Ильи даже в моменты покоя. Почувствовав, как щеки начинают гореть, Шейн смущенно отвернулся к воде, впиваясь пальцами в банку. Внезапно он почувствовал прикосновение. Пальцы Ильи, горячие, медленно накрыли его руку, лежащую на холодном песке. Это не был захват или требование — просто тихое, почти невесомое присутствие. — Я рад, что ты здесь... со мной, — негромко произнес Илья. Его голос стал глубже, вибрируя в унисон с прибоем. Шейн опустил взгляд на их руки. Бледные, тонкие пальцы «золотого мальчика» и широкая, сильная ладонь пловца. Контраст был разительным, но в этом переплетении на фоне черного песка было что-то глубоко правильное. Илья чуть сжал его руку, заставляя Шейна снова посмотреть на него. Тишина на берегу стала почти осязаемой, заполняя пространство между ними. Илья долго смотрел на воду, прежде чем снова заговорить, и его голос прозвучал глухо, надломленно. — Мне жаль, что я сделал тебе больно, — произнес он, не поворачивая головы. — В ту ночь, когда ты плакал передо мной... во мне что-то оборвалось. Я ненавижу причинять боль людям, особенно тем, кого ... Он резко замолчал, словно наткнулся на невидимую преграду, не в силах выговорить последнее слово. Шейн почувствовал, как внутри всё сжалось от этой недосказанности. Он повернулся к Илье, глядя на его напряженный профиль. — Я прощаю тебя, Илья, — тихо сказал Шейн. — Мы оба запутались. Илья наконец перевел взгляд на него. Он смотрел долго, мучительно внимательно, словно запоминал каждую черточку лица Шейна в этом призрачном свете. Его взгляд скользнул ниже, к губам Шейна, но он не двигался, застыв в странном оцепенении, боясь снова всё разрушить своим напором. Шейн видел это колебание. Он чувствовал, как Илья борется с собой, и эта непривычная уязвимость пловца отозвалась в нем волной нежности. — Ты можешь, если хочешь, — почти шепотом произнес Шейн, давая то самое молчаливое одобрение, которого Илья так ждал. Розанов медленно, невероятно осторожно подался вперед. Он просто приблизился лицом к лицу и коснулся губ Шейна — мягко, почти невесомо. Это был легкий, небрежный и пугающе нежный поцелуй, лишенный всякой агрессии. Просто касание тепла к телу, признание без слов. У Шейна в груди начался настоящий хаос. Сердце колотилось так неистово, что удары отдавались в ушах, перекрывая шум прибоя. Спектр эмоций, накрывший его в эту секунду — от облегчения до щемящей любви — был настолько мощным, что Шейну казалось, он сейчас либо просто лопнет, либо снова расплачется, но уже от счастья. Он прикрыл глаза, полностью растворяясь в этом мимолетном контакте. В этом поцелуе не было «техники» или «опыта», о которых Шейн так много думал раньше. В нем была только чистая, неразбавленная правда их чувств. Илья отстранился всего на пару сантиметров, оставаясь в зоне его дыхания, и Шейн, не открывая глаз, прислонился лбом к его лбу, чувствуя, как ночной холод океана окончательно отступает перед этим внутренним огнем. На краю земли, под шум Атлантики, они наконец-то перестали воевать. Холод в конце концов все-таки пробрался под одежду, вытесняя уютное оцепенение. Илья, не желая разрушать магию этой ночи возвращением в стены кампуса, завел мотор своей старой Ауди. Они ехали молча, слушая лишь шум шин по мокрому асфальту, пока на окраине Бруклина не показалась поблекшая неоновая вывеска мотеля. Здание выглядело так, будто застряло в восьмидесятых: мигающая буква «M», запах дешевого освежителя в холле и скрипучие половицы. Но для них это место сейчас было единственным убежищем во всем огромном Нью-Йорке. Как только дверь номера 104 захлопнулась, отсекая гул ночного шоссе, Илья небрежно бросил ключи на тумбу. Металлический звон еще вибрировал в воздухе, когда Шейн, ведомый каким-то внутренним порывом, резко развернул Илью к себе. Он не стал ждать, не стал анализировать. Его ладони вцепились в воротник тяжелой куртки Ильи, притягивая его к себе. Шейн приник к его губам — сначала мягко, пробуя на вкус остатки соленого ветра, а затем всё более глубоко и жадно. Его пальцы дрожали, пока он лихорадочно помогал Илье избавиться от куртки. Розанов послушно освободил руки, позволяя тяжелой ткани бесформенной грудой упасть на пол, и тут же нашел ладонями поясницу Шейна. Внутри Шейна бушевал пожар. Вся та нежность, которую он подавлял на берегу, превратилась в неистовую потребность. Он целовал Илью с какой-то отчаянной смелостью, покусывая его нижнюю губу и вдыхая его запах — смесь хлорки, табака и ночного холода. В порыве этой внезапной страсти Шейн начал медленно теснить Илью назад. Его ладони скользнули под рубашку Ильи, обжигаясь о его горячую кожу, и он настойчиво толкал его в сторону широкой, застеленной дешевым покрывалом кровати. Илья, усмехнувшись прямо в поцелуй, поддался этому напору. Он отступал шаг за шагом, пока подколенные ямки не встретились с краем матраса. Пружины жалобно скрипнули, когда Илья повалился на спину, увлекая Шейна за собой, он сел на Илью сверху, фиксируя его бедра своими. В комнате было темно, лишь тонкая полоска света от уличного фонаря пробивалась сквозь щель в тяжелых шторах, серебря кожу на скулах Ильи и подчеркивая его расширенные зрачки. Шейн сидел на нем, тяжело и рвано дыша. Его рубашка была расстегнута почти до середины, открывая вид на острые ключицы, а волосы были безумно растрепаны. Он смотрел на Илью сверху вниз, и в этом взгляде, лишенном очков и масок, Илья увидел то, что Шейн так долго пытался скрыть: абсолютную, безграничную преданность. Илья лежал неподвижно, его руки всё еще покоились на талии Шейна, а пальцы медленно поглаживали кожу под краем рубашки. Он чувствовал, как его собственное возбуждение пульсирует в такт с дыханием Ильи. Шейн замер на мгновение, глядя в глаза Ильи, и в этой тишине, нарушаемой лишь гулом далеких машин, его голос прозвучал почти виновато, надломленно и тихо: — Ты — все чего я хочу, Илья. Эти слова, сорвавшиеся с губ вопреки многолетней выучке и гордости, повисли в воздухе как окончательное признание. Илья притянул его за затылок, впиваясь в его губы глубоким, одуряющим поцелуем. Его руки действовали лихорадочно, почти грубо: он стаскивал с Шейна рубашку, пуговицы с негромким треском разлетались по полу, пока обнаженная кожа не встретилась с прохладным воздухом комнаты. Илья переместил поцелуи на шею Шейна, покусывая чувствительную кожу у самого уха. Шейн закинул голову, издавая тихий, гортанный стон, который эхом отозвался в груди пловца. Он продолжал сидеть у Ильи на коленях, чувствуя под собой его твердые бедра и ту мощную энергию, что исходила от этого тела. В какой-то момент Шейн, ведомый первобытным инстинктом обладания, мягко, но решительно толкнул Илью на кровать. Розанов послушно повалился на спину, раскинув руки по сторонам, и Шейн, не теряя ни секунды, помог ему избавиться от остатков одежды. Теперь, когда Илья лежал перед ним полностью обнаженным, Шейн замер на секунду, ослепленный его красотой. Он начал спускаться вниз, покрывая поцелуями каждый дюйм этого великолепного тела. Его губы касались напряженных мышц груди, прослеживали дорожку волос на животе, заставляя Илью судорожно выдыхать и впиваться пальцами в простыни. Когда Шейн расправился с его брюками, в комнате словно стало еще жарче. Он опустился между бедер Ильи, и его взгляд, затуманенный жаждой. Шейн протянул руку и жадно, собственнически обхватил его член. Кожа была горячей, пульсирующей, как живой огонь. Илья издал низкий, вибрирующий звук, похожий на рычание, и его спина непроизвольно выгнулась дугой. Шейн наклонился ниже, его дыхание опалило головку, а затем он медленно, дюйм за дюймом, начал вбирать его в себя. Это было не просто физическое действие — это был акт абсолютного поклонения. Шейн ласкал его языком, смакуя каждую каплю, каждый рельеф, чувствуя, как Илья дрожит под его руками. Влажные звуки в тишине номера казались оглушительными. Шейн смотрел вверх, ловя взгляд Ильи — затуманенный, полный восторга и боли. Розанов запустил пальцы в волосы Шейна, направляя его, и этот жест, обычно властный, сейчас был полон щемящей нежности. В этом грязном номере мотеля, на краю огромного города, Шейн Холландер окончательно растворился в человеке, который стал его персональным раем и адом одновременно. Он продолжал ласкать его, полностью отдавшись этому процессу. Он чувствовал, как Илья под ним превращается в натянутую до звона струну, как его бедра непроизвольно дергаются навстречу каждому движению языка. Влажные звуки и сбитое, хриплое дыхание Розанова были для Шейна лучшим подтверждением его власти. Он хотел довести этого непобедимого парня до края, хотел видеть, как тот окончательно потеряет контроль. В тот момент, когда Шейн уже чувствовал приближение финала в теле пловца, Илья резко выдохнул и, перехватив Шейна за плечи, одним мощным, но удивительно плавным движением перевернул его на спину. Шейн не успел даже вскрикнуть от неожиданности, как Илья уже навис сверху, фиксируя его своим весом.. Розанов не стал ждать ответа. Он начал спускаться поцелуями по животу Шейна, заставляя того судорожно выдыхать и впиваться пальцами в простыни. Илья действовал уверенно, перехватывая инициативу с той же решительностью, с какой уходил на дистанцию. Когда Илья устроился между разведенных ног Шейна и впервые коснулся его губами, Шейн почувствовал, как мир вокруг просто перестал существовать. Это было сокрушительно. Илья не просто ласкал его — он изучал его тело с какой-то жадной, почти фанатичной сосредоточенностью. Его язык, горячий и влажный, ритмично двигался, доводя Шейна до грани безумия. Шейн задыхался. Каждый вдох давался с трудом, легкие словно наполнились раскаленным свинцом. Илья поднял глаза, не прерывая ласки. Его взгляд был темным, затуманенным жаждой и чем-то еще, что Шейн не мог расшифровать. Он видел, как Шейн плавится под ним, как дрожат его бедра, и это, кажется, заводило его еще сильнее. Илья ускорился, его движения стали более уверенными и жадными. — Илья... пожалуйста... — выдохнул Шейн, чувствуя, как внутри него собирается ослепительная, горячая волна. Илья на секунду замедлил ритм, нависая над ним, его лицо было совсем рядом, глаза горели темным, первобытным огнем. — Что «пожалуйста»? — переспросил он хрипло, почти грубо. — Я хочу... — Шейн запнулся, его пальцы до белизны костяшек вцепились в плечи Ильи. — Чего ты хочешь, Шейн? — Илья не давал ему пути к отступлению, он требовал правды, здесь и сейчас. Шейн открыл глаза, глядя прямо в эту бездну напротив. — Я хочу тебя... внутри себя. Очень сильно, — произнес он так тихо, что звук едва не потерялся в гудении старого кондиционера, но для Ильи он прозвучал как гром. Илья замер. Он помнил, как в прошлый раз все это закончилось катастрофой и слезами. Он медленно приник к губам Шейна, целуя его — на этот раз нежно, почти извиняюще, но в этом поцелуе всё еще чувствовался стальной напор. — Ты уверен? — прошептал Илья, отстранившись всего на миллиметр. — Ты действительно этого хочешь? Шейн лишь судорожно кивнул, не в силах вымолвить ни слова от накатившего возбуждения. Но Илье этого было мало. Он хотел услышать это. Ему нужно было знать, что на этот раз Шейн не убежит. — Скажи это, — потребовал Илья, его ладонь нежно легла на шею Шейна, большой палец чуть надавил на челюсть. — Скажи это словами. Я хочу знать, что ты чувствуешь. Шейн сглотнул, чувствуя, как сердце бьется в самое горло. Он больше не хотел прятаться за терминами и приличиями. — Пожалуйста... Илья, трахни меня, — выдохнул он, и в этом признании было всё: и его ломка, и его любовь, и его полное поражение перед этим человеком. — Я готов. Илья закрыл глаза на секунду, словно это признание ударило его самого. А затем он снова посмотрел на Шейна — и в его взгляде больше не было сомнений. — Хорошо, — выдохнул Илья, его голос вибрировал от предвкушения. Шейн невольно задержал дыхание. В тусклом свете номера достоинство Ильи выглядело крупным, тяжелым и пульсирующим от прилива крови — истинное воплощение той грубой силы, которой Розанов обладал во всём. — Ты правда думаешь, что это возможно сделать? — прошептал Шейн, его голос дрогнул от подступающей паники. — Чисто физически, Илья. Как.. как ты сможешь его засунуть. Он невольно попытался чуть отодвинуться назад, но Илья мгновенно перехватил его за щиколотки, фиксируя на месте. — Тебе надо успокоиться и довериться мне, — тихо сказал Илья, снова наваливаясь сверху, его кожа обжигала холодом и жаром одновременно. — Просто расслабься. Я же обещал, что не сделаю тебе больно. Ты мне веришь? Шейн смотрел на него, задыхаясь от близости и страха, и понимал, что пути назад больше нет. Он сам открыл эту дверь, и теперь Илья Розанов собирался войти в неё, не оставляя Шейну ни единого шанса остаться прежним. Шейн видел его достоинство столько раз, но здесь, в полумраке отеля, всё ощущалось иначе. Сейчас это не было просто визуальным фактом — это было обещанием неизбежного. Шейн невольно представил в своей голове, как это... как *он* может войти в него целиком. Картинка получилась настолько яркой и физиологичной, что Шейн испуганно вскинул взгляд на Илью, его зрачки расширились от внезапного осознания реальности. Шейн нервно сглотнул. Его воображение, подстегнутое Google-исследованиями, услужливо нарисовало картинку того, как Илья входит в него. — Шейн, посмотри на меня, — негромко приказал Илья, устраиваясь между его разведенных бедер. Шейн открыл глаза. Его взгляд был влажным, полным смятения. Илья взял его ладонь и переплел их пальцы, прижимая руку Шейна к матрасу, а другой рукой, обильно смазанной его слюной, он, коснулся самого сокровенного. Подготовка была мучительной и прекрасной одновременно. Илья действовал с пугающим терпением. Сначала это был лишь один палец — он медленно, почти невесомо обводил вход, приучая нежную кожу к чужому присутствию. Шейн вздрогнул, его бедра непроизвольно дернулись, но Илья удержал его, накрывая своей рукой. — Дыши, Шейн. Просто дыши в такт со мной, — шептал Илья, приникая поцелуем к его бедру. Илья понимал, что сейчас он имеет дело с чем-то бесконечно хрупким. Вся его привычная грубость и спортивная агрессия испарились, уступив место сосредоточенности и жадности первооткрывателя. Он знал: если он сейчас поспешит, он не просто причинит боль — он навсегда разрушит то доверие, которое Шейн с таким трудом в себе нашел. Когда первый палец медленно скользнул внутрь, Шейн судорожно выдохнул, вцепляясь свободной рукой в плечо Розанова. Ощущение было странным, распирающим, заполняющим его изнутри. Илья не спешил. Он начал двигаться — плавно, тягуче, прощупывая каждый миллиметр, заставляя мышцы Шейна расслабляться под его напором. Вскоре к первому пальцу добавился второй. Шейн издал надломленный звук, что-то между стоном и протестом, но Илья тут же заглушил его глубоким, властным поцелуем. Он растягивал его методично и бережно, круговыми движениями расширяя пространство, готовя почву для себя. Шейн чувствовал, как внутри него разгорается пожар, как паника медленно отступает, сменяясь вязким, тяжелым наслаждением. Каждое движение Ильи было наполнено негласным обещанием. Он не просто готовил его тело — он подчинял его себе, заставляя Шейна жаждать большего, несмотря на страх. — Ты такой тесный... — прохрипел Илья, и Шейн увидел, как на лбу Розанова выступили капли пота от нечеловеческого самообладания. — Еще немного, Шейн. Потерпи. Когда Илья добавил третий палец, Шейн окончательно потерял связь с реальностью. Его тело стало податливым, как воск, оно больше не сопротивлялось, а словно само приглашало Илью войти глубже. Шейн чувствовал себя полностью раскрытым, вывернутым наизнанку, лишенным последней защиты. Илья наконец вытащил пальцы. Влажный звук в тишине номера прозвучал как сигнал к началу. Он навис над Шейном, его член, тяжелый и горячий, коснулся подготовленного входа. — Я могу? — спросил Илья, глядя ему прямо в душу. Шейн не ответил словами. Он просто сильнее обхватил Илью ногами за талию, притягивая его к себе, и в этом жесте была вся его готовность сгореть в этом огне до конца. Илья на мгновение отстранился, чтобы достать из упаковки презерватив. Звук разрываемой фольги в тишине номера прозвучал оглушительно, ставя финальную точку в их негласном договоре. Шейн наблюдал за его точными, сосредоточенными движениями, чувствуя, как внутри всё сжимается от первобытного страха. Когда Илья снова навис над ним, Шейн инстинктивно вжался в подушки. Розанов был огромным, и осознание того, что сейчас произойдет, заставляло мышцы Шейна непроизвольно каменеть. — Шейн, посмотри на меня, — Илья поймал его лицо ладонями, заставляя встретиться взглядами. В его глазах не было привычной дерзости, только бесконечное, пугающее терпение. — Расслабься. Если я почувствую, что тебе слишком больно — я сразу остановлюсь. Слышишь? Шейн рвано кивнул, хотя его тело отказывалось слушаться. Илья судорожно выдохнул и начал медленно, дюйм за дюймом, заполнять собой ту пустоту, которую он сам так тщательно создавал последние полчаса. Первое же движение заставило Шейна вскрикнуть. Ощущение было таким, будто его разрывают изнутри. Несмотря на всю подготовку, тело Шейна, никогда не знавшее подобного вторжения, ответило резким спазмом. Он зажмурился до искр в глазах, вцепляясь ногтями в плечи Ильи, и его дыхание превратилось в сдавленный хрип. — Больно... Илья, больно, — выдохнул он, пытаясь отодвинуться, но Илья крепко держал его за бедра, не давая прервать контакт. — На вряд ли у нас получится. — Тише, тише... — Илья замер, не продвигаясь ни на миллиметр дальше. Он тяжело дышал, и Шейн видел, каких усилий ему стоит это самообладание. — Просто дыши со мной. Не закрывайся. Илья начал медленно покрывать лицо Шейна поцелуями: лоб, веснушки на щеках, кончик носа. Его руки начали ласкать грудь Шейна, дразня соски, пытаясь переключить его внимание с боли на удовольствие. Он действовал невероятно нежно, почти благоговейно, вымывая панику из сознания Шейна. — Давай, Шейн... расслабься для меня, — шептал Илья ему в самые губы. Прошло несколько минут мучительного ожидания. Постепенно, под ласками Ильи и его тихим, успокаивающим голосом, Шейн почувствовал, как жгучая боль начинает тупеть, превращаясь в тяжелое, распирающее чувство полноты. Он сделал глубокий вдох и заставил свои мышцы обмякнуть. Почувствовав эту перемену, Илья медленно, невероятно осторожно толкнулся глубже. Шейн издал звук, похожий на стон, но на этот раз в нем было больше шока, чем страдания. Илья продолжал двигаться — по сантиметру, давая телу Шейна привыкнуть к своему размеру, пока не вошел до самого конца. Они оба замерли, прижавшись друг к другу. Шейн чувствовал, как бешено колотится сердце Ильи о его собственную грудную клетку. Это было за гранью всего, что он когда-либо испытывал. Боль ушла, оставив после себя странный, вибрирующий жар. — Ты как? — прохрипел Илья, заглядывая ему в глаза. Его лицо было влажным от пота, а взгляд — темным и жадным. — Я... я в порядке, — выдохнул Шейн, и на его губах появилась слабая, почти неверная улыбка. — Не останавливайся. Илья издал низкий, торжествующий звук и начал медленно двигаться, превращая этот болезненный старт в нечто такое, от чего у Шейна Холландера окончательно и бесповоротно перевернулся мир. Илья начал двигаться — медленно, тягуче, почти осторожно. Он не стремился к скорости, он словно прощупывал новую территорию, стараясь не спугнуть то хрупкое доверие, которое Шейн ему доверил. Шейн лежал неподвижно, широко распахнув глаза и глядя в потолок. Удовольствия не было. Было лишь странное, оглушающее чувство инородности, тяжести и распирания, к которому его мозг никак не мог подобрать правильное определение. — Дыши, Шейн, — Илья приподнялся на руках, нависая над ним. Его лицо было сосредоточенным, почти суровым от напряжения. Его разум всё еще сопротивлялся, он пытался анализировать происходящее, пытался понять, почему ему до сих пор скорее странно и дискомфортно, чем хорошо. Но тело начало жить своей жизнью. Несмотря на отсутствие явного удовольствия, Шейн чувствовал, как этот контакт выжигает в нем всё лишнее. Илья был внутри него — огромный, горячий, настоящий. И это осознание было важнее любой физиологии. Розанов чуть изменил угол, подаваясь тазом немного вперед и вверх. Он искал что-то, действуя интуитивно, основываясь на тех обрывках знаний, что были у него в голове. И в какой-то момент он нашел. Когда Илья совершил очередной толчок, чуть более прицельный и глубокий, он задел чувствительную точку внутри. Шейн не застонал от кайфа — он вздрогнул, и его тело прошило резким, электрическим разрядом, который был настолько неожиданным, что граничил с испугом. Это не было похоже на привычное возбуждение. Это было глубокое, внутреннее давление, от которого у Шейна перехватило дыхание. — Что это... — выдохнул Шейн, инстинктивно пытаясь свести бедра, но Илья удержал их, не давая закрыться. — Тише, — прохрипел Илья. Он почувствовал эту реакцию, почувствовал, как мышцы Шейна вокруг него непроизвольно сократились. — Всё нормально. Просто не двигайся. Илья повторил движение, на этот раз намеренно надавливая на то самое место. Шейн издал невнятный звук, вцепляясь пальцами в плечи Ильи. Илья продолжал методично и настойчиво пробивать его защиту, раз за разом задевая простату. Он видел, как Шейн теряется в ощущениях, как его взгляд становится расфокусированным. Розанов не торопился. Он ждал, когда эта глухая, распирающая тяжесть в теле Шейна наконец переплавится в нечто иное. Он был терпелив, как никогда в жизни, отдавая всего себя этому медленному, мучительному исследованию. С каждым новым толчком Ильи, с каждым прицельным попаданием в ту самую точку, ощущения внутри Шейна начали стремительно меняться. Глухая, распирающая тяжесть, которая еще минуту назад казалась непреодолимым барьером, вдруг начала плавиться, превращаясь в вязкий, обжигающий жар. Шейн почувствовал, как его тело окончательно сдается. Боль не просто отступила — она испарилась, оставив после себя оглушительную пустоту, которую тут же заполнило нечто совершенно иное. Его промежность стала невыносимо чувствительной, и он ощутил, как из него обильно потекло — предэакулят пачкал его собственный живот и живот Ильи, становясь естественной смазкой для этого безумного танца. — Илья... — выдохнул Шейн, и на этот раз в его голосе не было ни капли страха. Это было осознание. Чистое, первобытное удовольствие накрыло его с головой, как штормовая волна. Шейн почувствовал, как по позвоночнику вверх и вниз бегают искры, а внизу живота всё скручивается в тугой, пульсирующий узел. Ему стало слишком хорошо — настолько, что рассудок начал окончательно отключаться, оставляя только инстинкты. Шейн больше не лежал бревном. Он начал. Он сам подался тазом навстречу следующему толчку Ильи, ища этого давления, жаждая его. Его ноги, до этого напряженно вытянутые, теперь обхватили талию Розанова, притягивая его еще плотнее, не оставляя между ними ни миллиметра воздуха. Шейн запрокинул голову, вжимаясь затылком в подушку, и из его горла вырвался первый настоящий, громкий стон — тягучий и откровенный. — Да... вот так... пожалуйста, — прохрипел он, вцепляясь пальцами в лопатки Ильи, чувствуя, как под кожей перекатываются его мощные мышцы. Илья, почувствовав эту перемену, издал низкий, торжествующий рык. Его движения стали быстрее, увереннее, жестче. Он видел, как Шейн под ним буквально расцветает, как его глаза затуманиваются от наслаждения, и это заводило его до безумия. Шейн тонул в этом. Каждое движение Ильи теперь отзывалось в нем вспышкой ослепительного света. Он перестал думать о том, кто он, где он и что будет завтра. Был только этот ритм, этот жар и этот парень, который сейчас владел им целиком и полностью, выжигая на его душе свое имя. Шейн Холландер впервые в жизни не просто позволял чему-то случиться — он требовал этого, отдаваясь процессу с такой жадностью, будто от этого зависела его жизнь. Это было слишком прекрасно, слишком правильно, чтобы быть правдой. Илья чувствовал, как Шейн под ним окончательно обмяк, превращаясь в чистую, податливую энергию. Но Розанову этого было мало — он хотел видеть, хотел обладать каждым дюймом этого тела, которое так долго было для него запретным плодом. Одним мощным, но осторожным движением Илья перевернул Шейна на живот. Он приподнял его на колени, заставляя упереться локтями в подушки, и на мгновение просто замер, оглушенный открывшимся видом. Это было лучшее зрелище в его жизни. В тусклом свете номера подтянутое тело Шейна казалось совершенным. Узкая талия плавно переходила в крепкие, загорелые бедра. Его задница — накачанная часами в зале, округлая и упругая — была сейчас прямо перед глазами Ильи, беззащитная и манящая. Золотистая кожа Шейна блестела от пота, а по спине, вдоль позвоночника, бежала дорожка из капель воды, заставляя Илью судорожно сглотнуть. Розанов не мог поверить своим глазам. Он, Илья Розанов, парень, который привык к самым красивым девушкам кампуса, сейчас стоял на коленях за этим мужчиной. Осознание того, что он — первый, кто видит Шейна таким, первый, кто имеет право трахать этого невероятно красивого мужчину, которого никто до этого не имел, ударило в голову сильнее любого допинга. — Господи, Шейн... — прохрипел Илья, и в его голосе было столько неприкрытого восхищения, что Шейн невольно вздрогнул, пряча лицо в изгибе локтя. Илья не стал медлить. Он прижался своей грудью к спине Шейна, обхватывая его за талию ладонями. Он вошел в него снова — на этот раз сзади, глубоко и властно. Шейн издал громкий, протяжный стон, который заглушила подушка. В этой позе ощущения стали еще острее, еще глубже. Илья двигался ритмично, вбиваясь в него всем телом, чувствуя, как Шейн под ним дрожит и подается назад, ища еще большего контакта. Для Ильи это было запредельно. Он видел, как напрягаются мышцы на бедрах Шейна, как его талия изгибается под его руками, и понимал, что этот момент навсегда выжег в его памяти всё, что было раньше. Шейн Холландер был не просто «красивым парнем». Он был его личным триумфом, его самой большой и честной победой, которую он не собирался делить ни с кем в этом мире. Илья буквально сходил с ума. Рассудок, который он так отчаянно пытался сохранить, окончательно капитулировал перед этой первобытной, сокрушительной жаждой. Он впечатывался в Шейна с какой-то яростной, почти пугающей настойчивостью, каждым толчком заявляя свои права на это тело, на эту кожу, на этот момент. В номере стоял лишь звук их сбитого дыхания и тяжелые, влажные шлепки тел. Илья обхватил Шейна за талию так крепко, что на золотистой коже наверняка останутся следы от его пальцев. Он чувствовал, как Шейн под ним дрожит, как его мышцы судорожно сокращаются, пытаясь вместить в себя всю ту мощь, которую Илья в него вкладывал. Шейн стонал — громко, надрывно, не заботясь о том, что их могут услышать за дверью. Это были звуки полной, окончательной капитуляции. Он уткнулся лицом в измятую подушку, но его голос всё равно прорывался наружу. Каждый раз, когда Илья входил до самого предела, задевая ту самую точку внутри, из горла Шейна вырывался высокий, вибрирующий стон, переходящий в хриплый выдох. — Илья... Илья, боже... — захлебывался Шейн, его пальцы судорожно скребли простыни, сбивая их в комки. Илья наклонился ниже, прижимаясь к спине Шейна, и начал кусать его за плечо, за шею, оставляя за собой дорожку из влажных, горячих поцелуев и меток. Его дыхание обжигало ухо Шейна, а хриплые, нечленораздельные ругательства на русском только подстегивали его возбуждение. — Еще... пожалуйста... — прохрипел Шейн, выгибаясь назад, навстречу очередному толчку. Илья не сбавлял темпа. Напротив, он ускорился, его движения стали рваными, жадными. Он видел, как Шейн под ним буквально рассыпается на части, как его тело бьется в экстазе, и это зрелище доводило Розанова до исступления. Он вбивался в него так, будто хотел срастись с ним, стать единым целым, выжечь из памяти Шейна всех, кто был до него, и всех, кто мог бы быть после. В какой-то момент Шейн почувствовал, что приближается к краю. Его зрение затуманилось, в ушах стоял оглушительный гул, а всё существо сосредоточилось в одной точке — там, где Илья владел им безраздельно. Он закричал, когда очередная волна наслаждения накрыла его, и содрогнулся всем телом, полностью теряя связь с реальностью в руках своего самого прекрасного и жестокого палача. Когда все закончилось, в комнате повисла тяжелая, но удивительно уютная тишина. Илья медленно отстранился, чувствуя, как его собственные мышцы гудят от запредельного напряжения. Он посмотрел на Шейна и на мгновение замер. Тот лежал на животе, уткнувшись лицом в сгиб локтя, абсолютно блаженный, разомлевший и все еще мелко дрожащий. Его кожа блестела от пота. Он выглядел так красиво и беззащитно, что Илья не выдержал — он мягко притянул его к себе, заставляя перевернуться на бок и уткнуться носом в свою грудь. Взгляд Ильи скользнул ниже. Обмякший член Шейна был полностью покрыт смазкой и предэакулятом, блестя в тусклом свете номера. Илья усмехнулся — на этот раз совсем не зло, а как-то по-доброму, и начал лениво поглаживать Шейна по бедру, успокаивая его дрожь. — Ты как, живой? — негромко спросил Илья, целуя его в висок. — Не больно? Шейн приоткрыл глаза, взгляд его был затуманенным и каким-то неземным. Он судорожно выдохнул, теснее прижимаясь к горячему телу Розанова. — Терпимо... — прошептал он, и на его губах появилась слабая, пьяная улыбка. — Но мне никогда не было так хорошо. Илья тихо хмыкнул, продолжая свои неспешные ласки. — Это пройдет. В смысле, боль пройдет. А «хорошо»... ну, я постараюсь, чтобы это повторялось. Шейн на секунду замолчал, переваривая свои ощущения, а потом вдруг выдал с какой-то обреченной честностью: — Кажется, я и правда гей. Илья удивленно приподнял бровь, глядя на него сверху вниз. — Я… — Шейн поднял на него взгляд своих темных глаз. — Я не думаю, что после «этого» я когда-либо смогу кончить с женщиной. Илья не выдержал и негромко рассмеялся, качая головой. — О нет… Что я сделал с твоей гетеросексуальностью. — Заткнись, — усмехнулся Шейн, наконец-то расслабляясь в его руках. Илья притянул его еще ближе, накрывая их обоих одеялом. В этом безликом номере, вдали от всех правил и ожиданий, им обоим впервые за долгое время было просто спокойно. Без пафоса, без борьбы — только двое парней, которые нашли друг друга в самом неподходящем месте. Шейн приподнялся на локте, заглядывая Илье в лицо. В его взгляде, еще затуманенном недавним удовольствием, промелькнула тень неуверенности. Он закусил губу, словно решаясь на важный вопрос. — А тебе? — тихо спросил он, внимательно изучая реакцию Розанова. — Тебе всё понравилось? Илья перестал поглаживать его бедро и посмотрел на Шейна в упор. Его взгляд был тяжелым, но в нем больше не было той хищной жадности — только странное, глубокое спокойствие. — Ты еще спрашиваешь? — спросил Илья, и его голос прозвучал неожиданно мягко. — Ты понятие не имеешь сколько раз я представлял это в своей голове. Шейн на мгновение отвел глаза, и на его лицо легла тень грусти. Он вспомнил всех подружек Ильи и его уверенность. На фоне всего этого его собственная неуклюжесть и неопытность казались ему почти жалкими. Илья, заметив, как помрачнел Шейн, притянул его к себе за затылок, заставляя снова встретиться взглядами. — Это был лучший секс в моей жизни, Шейн, — произнес он с такой убийственной серьезностью, что у Шейна перехватило дыхание. — Ты лжешь, — выдохнул Шейн, качая головой — Я же знаю... я абсолютно тебя не впечатлил. Я был как бревно, я не знал, что делать, я... я неопытен. Ты спал с лучшими девушками, а я... Илья прервал его, прижав палец к его губам. — Именно поэтому ты и свел меня с ума, — прошептал Илья, наклоняясь к самому его уху. — Твоя неопытность, то, как ты дрожал, как ты смотрел на меня... это в тысячу раз круче. Никого я в своей жизни так сильно не хотел. И никого так долго не добивался. Илья медленно провел ладонью по щеке Шейна, едва касаясь пальцами россыпи веснушек. Его прикосновение было непривычно осторожным, почти невесомым, словно он боялся спугнуть это хрупкое мгновение абсолютной тишины. Взгляд Ильи, обычно колючий и дерзкий, сейчас был наполнен такой щемящей, глубокой нежностью, что у Шейна перехватило дыхание. — Перестань, — прошептал Илья, заметив, как Шейн снова пытается спрятать взгляд. Он наклонился и начал покрывать лицо Шейна мягкими, теплыми поцелуями. Он целовал его закрытые веки, виски, кончик носа, заставляя Шейна судорожно выдыхать и окончательно расслабляться в его руках. Это было похоже на то, как океан, бушевавший на пляже, наконец-то успокоился и ласково лижет берег. Шейн чувствовал, как внутри него всё замирает от этого нежданного обожания. Илья не говорил громких слов, не давал обещаний, но то, как он прижимал Шейна к себе, как бережно перебирал его волосы, говорило о чувствах больше, чем любое признание. Илья наконец нашел его губы. Поцелуй был долгим, тягучим и невероятно нежным. В нем не было языка, не было напора — только бесконечное тепло и вкус этой ночи. Илья словно пытался выпить всю ту неуверенность и боль, которую Шейн копил в себе, заменяя её своим дыханием. — Ты даже не представляешь, какой ты красивый, когда не пытаешься быть идеальным, — выдохнул Илья прямо в губы Шейну, и его голос вибрировал от какой-то новой, открывшейся правды. Он притянул Шейна ближе, укладывая его голову себе на грудь. Шейн слышал, как бешено и ритмично колотится сердце пловца — так же сильно, как и его собственное. Шейн закрыл глаза, вдыхая родной запах, Илья продолжал медленно гладить его по спине, успокаивая остатки дрожи, и в этой тишине дешевого номера мотеля Шейн наконец-то обрел свой покой. Шейн долго собирался с духом, прежде чем нарушить этот покой. — Я знаю, что уже поздно для извинений, — прошептал он, и его голос прозвучал глухо. — Но те слова, которые я тогда наговорил тебе... в гневе. Про то, что ты «пустое место», что ты создан только для того, чтобы развлекать других, пока мы, мажоры, скучаем. Я... Илья прервал его, мягко поглаживая по плечу, успокаивая этот внезапный порыв раскаяния. — Эй, — негромко произнес он, — ничего страшного. Я об этом даже не думал. Честно. Шейн приподнял голову, заглядывая ему в глаза. — Нет, Илья, я всё равно хочу извиниться. Я так никогда не считал. Просто... тогда ты делал мне больно столько раз, что я просто пытался защититься. Ударить в ответ, чтобы ты не видел, как мне больно. Несмотря на всю злость к тебе, я всё равно безумно сожалел. Илья чуть усмехнулся, и в его взгляде промелькнула та самая теплота, которую он раньше прятал за семью замками. — Я знаю, Шейн. — Знаешь? — Шейн удивленно вскинул брови. Илья кивнул, перебирая пальцами темные пряди волос Шейна. — Я понял это еще тогда, когда ты бегал за мной по всему кампусу, как маленький упрямый мальчишка. Читал мне нотации о моих провалах в конце семестра, пытался впихнуть в меня эти знания... Ты так искренне хотел мне помочь, даже когда я посылал тебя к черту. Илья замолчал на секунду, и его ладонь переместилась на щеку Шейна, бережно очерчивая контур лица. — Я просто не мог на тебя злиться. Ты выглядел слишком мило в своем этом праведном гневе. Пока ты там распинался про макроэкономику, мне на самом деле хотелось только одного: прижать тебя к стене и поцеловать так, чтобы ты забыл все свои умные слова. Шейн почувствовал, как к горлу подкатывает ком — не от боли, а от того, насколько всё оказалось проще и сложнее одновременно. Он уткнулся лбом в плечо Ильи, пряча влажные глаза. — Я тоже тебя цеплял поначалу не просто так, — вдруг признался Илья, глядя в потолок, но продолжая лениво перебирать волосы Шейна. Шейн замер и удивленно приподнял голову, всматриваясь в его лицо. — Не ври, Илья. Мы оба знаем, что из нас двоих, первым запал на тебя я. Илья тихо хмыкнул, и в его глазах промелькнула знакомая лукавая искра. — Возможно, не спорю. Но я улавливал каждый твой взгляд. Мне безумно нравилось тебя подначивать. Ты выглядел слишком мило, когда смущался или начинал всерьез злиться на мои тупые подколы. Я тогда еще не был уверен насчет твоих чувств... ну, и насчет ориентации тоже. Но даже тогда, когда мы просто цапались в коридорах, меня это безумно заводило. Твой азарт, то, как ты пытался держать лицо... Я просто не мог остановиться. Шейн почувствовал, как к щекам снова приливает жар, но на этот раз это было приятно. Он шуточно толкнул Илью кулаком в бок и, недолго думая, снова залез на него сверху, упираясь ладонями в его широкую грудь. — Ты просто придурок, Илья. Ты это знаешь? — прошептал Шейн, глядя на него сверху вниз с нескрываемой нежностью. Илья открыто и громко рассмеялся — этот звук, чистый и свободный, заполнил тесную комнату мотеля. Он обхватил Шейна за талию, притягивая ближе к себе. Шейн улыбнулся, наклоняясь к его губам. Вся тяжесть последних месяцев, вся ревность и недосказанность окончательно растворились в этом смехе. На окраине Бруклина, в безликом номере, они наконец-то нашли свою правду — ломаную, неправильную, но абсолютно настоящую.