Влюбить в себя натурала

Шейн проснулся не от звонка будильника, а от обволакивающего тепла и мягких, влажных прикосновений. Поцелуи медленно поднимались от его живота к ключицам, пока не замерли у самых губ. Он приоткрыл глаза, щурясь от утреннего света, пробивающегося сквозь тонкие шторы мотеля, и увидел совсем близко голубые, сонные глаза Ильи. Когда Розанов потянулся за полноценным поцелуем, Шейн чуть смешно сморщил нос и отвернулся, пряча лицо в подушку. — Стой... я еще зубы не чистил, — пробормотал он спросонья. Илья негромко рассмеялся — этот хриплый утренний смех отозвался вибрацией в груди Шейна. Его рука скользнула под одеяло и мягко, почти по-хозяйски накрыла член Шейна. — Извини, — прошептал Илья, продолжая неспешные ласки. — Не мог удержаться, увидев твой стояк. Шейн перевернулся на спину, окончательно просыпаясь. Илья тут же навис сверху, упираясь коленями в матрас по обе стороны от его бедер. Он начал медленно покрывать шею Шейна поцелуями, прикусывая кожу и тут же зализывая след. — Всё бы отдал, чтобы продлить этот момент, — выдохнул Илья прямо в изгиб шеи. Шейн поежился, чувствуя, как по телу разбегаются мурашки. Внутри него всё пело от этой нежности. Ему хотелось верить, что кампуса не существует, что нет никаких ожиданий семьи, никаких девушек — есть только этот номер и этот невозможный парень. Собравшись с духом, Шейн обхватил Илью за плечи и, глядя ему в глаза, тихо произнес: — Илья... может, перед тем, как мы вернемся... мы попробуем еще раз? Илья удивленно вскинул брови. Он явно не ожидал такой инициативы от «правильного» парня. В его взгляде вспыхнул азартный, темный огонь. — Ты еще спрашиваешь? — хрипло ответил он. Розанов уже потянулся к тумбочке, на которой с вечера лежала пачка презервативов, как вдруг тишину комнаты разрезал резкий, требовательный звон телефона. Шейн лениво потянулся к мобильному, думая, что это Кевин со своими тупыми шутками или, может быть, Лиза, но, взглянув на экран, мгновенно похолодел. Надпись «Папа» горела как сигнал тревоги. Весь морок нежности испарился в секунду. Шейн с некой нервозностью мягко оттолкнул Илью от себя, садясь на кровати и судорожно поправляя одеяло. Илья замер, его лицо мгновенно стало жестким. — Да, — ответил Шейн, стараясь, чтобы голос звучал максимально ровно, хотя сердце готово было выпрыгнуть из груди. На том конце провода раздался глубокий, ледяной голос отца. — Шейн. Где ты шляешься? Я у тебя в кампусе. — Я... я отъехал по делам, а что такое?, — Шейн зажмурился, чувствуя на себе пристальный взгляд Ильи. — Мне нужно было уладить кое-какие вопросы с... — он замялся, придумывая причину, — с документами. — Возвращайся немедленно, — отрезал отец, не терпя возражений. — У нас через три часа встреча с юристами по поводу твоего трастового фонда. Ты должен быть там. Я же тебе говорил. В трубке раздались короткие гудки. Шейн медленно опустил руку с телефоном, глядя в пустоту. Реальность вернулась — холодная, расчетливая и не прощающая ошибок.

***

Дорога обратно в кампус казалась бесконечной лентой серого асфальта. В салоне «Ауди» повисла тяжелая, вязкая тишина, в которой отчетливо слышалось лишь приглушенное ворчание мотора. Шейн сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу, и наблюдал, как мимо проносятся безликие здания. Его мысли напоминали запутанный клубок: остатки ночного блаженства и ледяное осознание того, что их тайный мир только что столкнулся с реальностью. Когда до ворот университета оставалось всего несколько минут пути, Илья, не отрывая взгляда от дороги, медленно накрыл руку Шейна своей ладонью. — Всё хорошо? — негромко спросил он, и в его голосе проскользнула непривычная тревога. Шейн слегка вздрогнул и тут же убрав руку, начал нервно почесывать запястье, пытаясь выйти из оцепенения собственных мыслей. Контакт, который еще час назад был спасением, теперь ощущался как улика. — Можешь высадить меня здесь, неподалеку? — выговорил Шейн, глядя на знакомый перекресток. Илья на мгновение сжал руль крепче, но кивнул. Шейн почувствовал, как в салоне похолодало. Он посмотрел на Илью, понимая, насколько трусливо и жалко прозвучала его просьба, и начал нервно, сбивчиво оправдываться: — Я просто... я уже наврал отцу, что отъезжал по поводу документов. Будет странно, если он увидит нас вместе. Будет спрашивать, кто ты такой и всё такое. Он странный, и я не... Илья плавно затормозил у обочины, не доезжая до главного въезда. Он перебил его: — Всё окей. Здесь нормально? — спросил он, глядя прямо перед собой на пустую улицу. Шейн огляделся. Знакомый перекресток, до корпуса всего пять минут пешком. Он кивнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от необходимости уходить. Уже взявшись за ручку двери, он замер. Ему стало невыносимо от мысли, что они расстаются вот так — на этой ноте страха и лжи. Шейн развернулся к Илье. Розанов сидел неподвижно, вцепившись в руль, и в его профиле читалась какая-то горькая, привычная покорность обстоятельствам. Шейн подался вперед, преодолевая разделяющее их пространство, и мягко коснулся губами щеки Ильи. — Спасибо тебе за вчера, — прошептал он, и его голос дрогнул от избытка чувств. В это короткое «спасибо» Шейн вложил всё, что не решился облечь в слова. Это была благодарность за ту невероятную бережность, с которой Илья коснулся его души и тела. За то, что их первый опыт не стал техническим провалом или очередной травмой, а превратился в тихую гавань, где Шейну впервые за всю жизнь было позволено быть слабым, неопытным и настоящим. Он благодарил его за тот комфорт, который Илья создал среди обшарпанных стен мотеля, за его терпение и за то, что он сделал это пугающее «впервые» самым прекрасным событием в жизни Шейна. Илья на секунду прикрыл глаза, и Шейн почувствовал, как напряжение в его плечах чуть спало. Это был момент абсолютной, кристальной честности перед тем, как маски снова будут надеты. Шейн быстро вышел из машины, и весенний ветер тут же хлестнул по лицу, выветривая тепло салона. Он шел по тротуару, чеканя шаг, и слушал, как за спиной взревел мотор «Ауди», уносящей единственного человека, который знал его без прикрас. Шейн поправлял воротник, возвращаясь в правильный мир трастовых фондов, но внутри него всё еще вибрировало эхо той ночи — теплое, надежное и навсегда изменившее его внутренний компас.

***

После той ночи будто все поменялось. Они не вешали ярлыков. Не из страха, а скорее из-за того, что ни один из них не знал, как подступиться к этой новой, зыбкой реальности. Между ними не было ясности, не было громких слов или обещаний «навсегда», но была оглушительная, почти физическая потребность быть рядом. Шейн не пытался классифицировать то, что происходило; он просто впервые в жизни позволил себе не контролировать результат, а наслаждаться процессом. Ему было хорошо — так мучительно, остро и правильно, что любые определения казались лишним шумом. Шейн с замиранием сердца наблюдал за тем, как Илья добровольно разрушает свой прежний мир. Тот шумный, хаотичный ритм, в котором Розанов жил раньше, внезапно оборвался. Шейн видел, как Илья отсекает от себя прежние привычки, как он перестал окружать себя толпами восторженных девчонок. Тот конвейер лиц и тел, который раньше так ранил Шейна, просто исчез. Илья сосредоточил всю свою мощь и страсть на нем одном, и это осознание пьянило Шейна сильнее самого дорогого виски. Сам Шейн вел куда более сложную и изматывающую игру. Он не мог просто исчезнуть из жизни Лизы. Он оставался по-прежнему обходителен с ней, безупречно вежлив и внимателен, но внутри него всё выло от фальши. Он стал мастером оправданий: встречи становились всё реже, он всё чаще прикрывался подготовкой к экзаменам или звонками от отца, чтобы не оставаться с ней наедине. Их сближение с Ильей было похоже на медленное, добровольное растворение. Шейн, который всю жизнь строил стены, с изумлением обнаружил, что рядом с Ильей они ему не нужны. Он позволял Илье видеть себя настоящим — без масок, с растрепанными волосами, уязвимым и жадным до ласки. Они стали мастерами скрытности. В университете они продолжали свою привычную дуэль взглядов, но теперь в ней была не ненависть, а невыносимое, тягучее желание. Под столом в аудитории их колени соприкасались, а в толпе студентов они ловили друг друга — тяжелые, темные от нежности взгляды заставляли Шейна забывать, как дышать. Этот тайный мир, где они принадлежали только друг другу, делал реальность вокруг них картонной и неважной. Чем ближе подступали летние каникулы, тем отчаяннее становилась их близость. Для Шейна май стал месяцем тихой агонии. Он знал, что впереди его ждет роскошный, но пустой отдых: Кевин уже забронировал виллу в Сен-Тропе, где ему предстояло несколько месяцев «социализироваться» в компании друзей. Яхты, шампанское и бесконечные разговоры о бессмысленных вещах — всё это теперь казалось Шейну декорациями к чужому фильму. У Ильи же были свои планы — жесткие и амбициозные. Его пригласили на интенсивные тренировочные сборы в Майами под руководством тренеров олимпийского резерва. Это был его билет в высшую лигу, работа на износ под палящим солнцем Флориды. В те редкие часы, когда им удавалось сбежать к океану, Шейн просто сидел на песке, вжимаясь в бок Ильи, пытаясь запомнить его тепло на всю жизнь. Илья учил его не бояться будущего, а Шейн показывал Илье, что тишина может быть красноречивее любого крика. Их ночи были наполнены тихим шепотом и жадными касаниями. Шейн слушал ритм сердца Ильи, понимая, что это — единственная музыка, которую он хочет слышать. Они срастались кожей, зная, что майское солнце неумолимо ведет их к разлуке: одного — к лазурным берегам Франции, другого — к хлорированным бассейнам Майами. Но пока руки Ильи сжимали его талию, Шейн Холландер верил, что этот сон никогда не закончится. Это было безумно красиво, мучительно остро и абсолютно правильно — его личный рай на самом краю обрыва, где он впервые в жизни был по-настоящему живым. Это было время «первого раза» во всём: первый раз, когда не хотелось уходить утром; первый раз, когда чужая боль ощущалась как своя; первый раз, когда будущее без этого человека казалось выжженной пустыней. Они тонули в этом чувстве, зная, что берег уже близко, и этот берег — конец семестра, но пока вода была теплой, а руки Ильи — крепкими, Шейн Холландер был готов тонуть вечно.

***

Шейн стоял у стола, вглядываясь в экран планшета. На нем были только джинсы, низко сидящие на бедрах; обнаженная кожа спины казалась в холодном свете экрана почти фарфоровой. Он отчаянно пытался сосредоточиться на тезисах к предстоящей лекции, но буквы расплывались, превращаясь в бессмысленные символы, потому что всё его внимание было сосредоточено на человеке за спиной. Илья стоял вплотную, не оставляя между ними ни дюйма свободного пространства. Его мощное, горячее тело ощущалось как живой щит, отрезающий Шейна от реальности. Огромные ладони пловца медленно и собственнически скользили по торсу Шейна: кончики пальцев прослеживали линии ребер, задерживались на животе, заставляя мышцы пресса непроизвольно сокращаться под этим неторопливым напором. Илья наклонился ниже, зарываясь лицом в изгиб шеи Шейна. Его поцелуи были влажными, тягучими и пугающе нежными; он едва касался губами чувствительной кожи, тут же обжигая её своим прерывистым дыханием. — «Убери его...» — прошептал Илья. Его голос, низкий и вибрирующий, перешел на русский язык — гортанный, рокочущий, лишенный всяких барьеров. Шейн не понимал ни слова, но этот интонационный рокот прошивал его насквозь, заставляя колени подгибаться. Русский язык в устах Ильи звучал как древнее заклинание, как нечто первобытное и абсолютно властное. Илья чуть подался вперед, притираясь к Шейну всем весом. Шейн почувствовал его возбуждение — отчетливое, твердое, пульсирующее. Розанов начал медленно, почти лениво двигать бедрами, ведя членом по ложбинке между ягодиц Шейна через плотную ткань джинсов. Это ритмичное, дразнящее трение выбивало из легких остатки воздуха. Тишину комнаты разрезал резкий, требовательный звук — кто-то с силой дернул дверную ручку. Замок, предусмотрительно запертый Шейном, выдержал, но морок мгновенно рассеялся. Шейн вздрогнул, словно от удара током, и резко отстранился от Ильи. Сердце колотилось в горле, а кожа всё еще горела там, где секунду назад были чужие губы. Он лихорадочно схватил с кровати смятую футболку и натянул её через голову, едва попадая в рукава. Илья, чей взгляд всё еще был затуманен темным, нерастраченным желанием, медленно опустился на край матраса. Он шумно выдохнул, и, недолго думая, подтянул к себе подушку, по-хозяйски уложив её на колени. Ему нужно было во что бы то ни стало спрятать предательски твердый стояк от посторонних глаз. Шейн провернул ключ и приоткрыл дверь. В проеме возник Саймон. Он выглядел как обычно: наушники на шее, в руках шуршащий пакет с фастфудом, от которого на всю секцию разило пережаренным маслом и специями. — Чувак, что за хрень? — Саймон зашел внутрь, недовольно морщась. — Ты опять заперся? Вы что, трахались тут? В комнате повисла секундная пауза, густая и вязкая. Илья, как всегда, не теряя самообладания, медленно поднялся с кровати. — Как раз закончили. — Илья подошел к нему и с невозмутимым видом пожал протянутую руку. В его глазах плясали ироничные черти. Шейн не выдержал и коротко, хрипло усмехнулся, пряча взгляд. Эта наглая прямолинейность Ильи, завернутая в шутку, была его лучшей защитой. Илья направился к выходу, но у самой двери задержался. Он обернулся к Шейну, и его взгляд на мгновение снова стал тем самым — собственническим и тяжелым. — Увидимся, Холландер, — негромко бросил он. Дождавшись момента, когда Саймон увлеченно зашуршит пакетом и отвернется к столу, Илья сделал молниеносное движение. Его ладонь мягко, почти бесшумно, но невероятно весомо шлепнула Шейна по заднице. Этот жест, пропитанный интимностью и наглостью, заставил Шейна снова забыть, как дышать. Илья вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

***

После лекций Шейн встретился с Лизой. Они зашли в небольшое заведение неподалеку от кампуса — одно из тех мест с приглушенным светом и запахом дорогого чая, где обычно искали уединения пары, желающие сбежать от университетской суеты. Они заняли угловой столик. Лиза долго молчала, гипнотизируя взглядом тонкую струйку пара, поднимающуюся над её чашкой, а затем медленно подняла глаза. В её взгляде сквозила странная смесь нежности и нарастающей подозрительности. — Что с тобой, Шейн? — тихо спросила она, не сводя с него глаз. Шейн чуть заметно вскинул брови, сохраняя на лице привычную маску вежливого интереса, хотя внутри всё еще вибрировало эхо утреннего возбуждения. — В каком смысле? — Ты буквально сияешь, — Лиза покачала головой, и в её голосе послышалось искреннее недоумение. — И это несмотря на поток сложнейших экзаменов на этой неделе. Шейн невольно улыбнулся, и эта улыбка была слишком настоящей, слишком глубокой для обычного «хорошего настроения». Он лишь слегка пожал плечами, стараясь придать голосу будничную легкость. — Просто хорошее настроение. Лиза мягко накрыла его ладонь своей. Её пальцы были тонкими и прохладными. Это прикосновение не вызывало в нем ничего, кроме вежливого, почти механического терпения. — Ты уже решил, чем займешься этим летом? — спросила она, заглядывая ему в глаза с надеждой. — Мы с Кевином и ребятами летим в Сен-Тропе — ответил Шейн, глядя на её руку, лежащую на его запястье. Лиза на мгновение замерла, и её лицо заметно омрачилось. Она чуть сжала его пальцы, и её голос стал тише, приобретая горьковатый оттенок. — Значит, мы несколько месяцев не будем видеть друг друга, — она сгрустнула, опуская взгляд. Шейн, чьи мысли в этот момент витали где-то в районе тренировочных сборов в Майами, где будет Илья, совершенно не уловил её грусти. Для него Сен-Тропе был лишь очередным пунктом в списке развлечений, фоном, который не имел значения по сравнению с той потерей, которую он ощущал заранее, думая о разлуке с Розановым. — Ну, почему же? — ответил он, не задумываясь, почти легкомысленно. — Может, и увидимся, если ты решишь прилететь туда на неделю-другую. Это же не край света, Лиза. В воздухе повисла тяжелая, звенящая тишина. Лиза медленно убрала руку, словно обжегшись о его равнодушие. Она посмотрела на него — долго, пронзительно, и в этом взгляде больше не было обожания. Была только усталая, язвительная ясность. — Шейн, — тихо произнесла она, и в её голосе прорезалась сталь. — Кто мы друг другу? На самом деле. Шейн почувствовал, как внутри всё напряглось. Он медленно убрал руку со стола и отвел взгляд в сторону окна, наблюдая за спешащими прохожими. Маска «идеального партнера» начала крошиться. Лиза глубоко вздохнула, пытаясь сдержать дрожь в голосе. — Я пытаюсь, Шейн. Правда, пытаюсь понять тебя. Стараюсь не злиться, не требовать невозможного, не надоедать своими расспросами. Я даю тебе всё пространство мира, — она горько усмехнулась. — Но с каждым разом я всё отчетливее замечаю твою отстраненность. Неужели я настолько не интересую тебя? Шейн резко повернулся к ней. В его груди шевельнулось чувство вины, смешанное с желанием защититься. — Лиза, это... — он попытался перебить её, подобрать слова, чтобы смягчить удар. — Нет, — она вскинула руку, не давая ему вставить ни слова. — Не перебивай. Я вижу, что ты пытаешься. Вижу, как ты заставляешь себя, улыбаешься, подбираешь правильные слова. Но мне этого недостаточно. Ты будто не настоящий. Будто играешь какую-то роль... Она встала, поправляя сумку. Её балетная осанка сейчас казалась ледяным щитом. — Хорошего отдыха тебе. Надеюсь, ты найдешь там то, что ищешь. Или хотя бы поймешь, от чего так отчаянно бежишь. Она вышла из заведения, оставив Шейна наедине с остывающим чаем и осознанием того, что его побег от реальности в объятия «нормальности» окончательно завершен. Внутри него ворочалось странное, липкое ощущение — смесь вины и абсолютной дезориентации. То, что происходило между ним и Ильей, не поддавалось никакой логике, которой Шейна учили с детства. Они не давали друг другу ясности, не произносили никаких клятв, они даже не понимали, чем именно занимаются, когда запирают дверь во втором корпусе. Это было безумие, вышедшее из-под контроля, и Шейн сам не знал, кто он теперь в этой новой системе координат. Лиза просила четкости, определенности. Но как он мог дать ей то, в чем сам не определился? Сказать ей правду? Признаться: «Лиза, я гей»? Эти слова застревали в горле, как битое стекло. Несмотря на всю её заботу и нежность, Шейн не мог предсказать её реакцию. В его мире такие признания не приносили облегчения — они приносили крах. Он боялся, что её любовь в секунду превратится в презрение или, что еще хуже, в жалость. Он чувствовал себя загнанным зверем, мечущимся между двумя огнями: холодным долгом и обжигающим хаосом. Погруженный в эти безрадостные мысли, Шейн шел по коридору общежития. Каждый шаг отдавался гулким эхом. Он открыл дверь своей комнаты, и в нос тут же ударил резкий запах мужского парфюма и чего-то хмельного. В темноте раздался странный шорох, и кто-то внезапно выпрыгнул из угла, ткнув его в бок. — Попался! — раздался громкий голос. Шейн вздрогнул так сильно, что едва не выронил ключи. Сердце подпрыгнуло к самому горлу, и прежде чем разум успел включиться, с его губ сорвалось имя, которое пульсировало в его крови последние месяцы: — Илья! Он судорожно щелкнул выключателем. Резкий свет полоснул по глазам. Перед ним стоял вовсе не Илья. Это был Кевин — взъерошенный, с широкой ухмылкой и бутылкой дорогого пива в руке. Шейн мгновенно похолодел, осознав, что только что произнес. — Кевин... — быстро исправился он, пытаясь выровнять дыхание. — Черт, ты меня до смерти напугал. Кевин не спешил смеяться. Он медленно опустил руку, и его взгляд стал странным, изучающим. Он прищурился, переводя взгляд с бледного лица Шейна на закрытую дверь. — Какой нахрен Илья? — протянул Кевин, и в его голосе послышалось недоумение. — Ты что с Розановым меня перепутал? С каких это пор ты зовешь этого русского выскочку по имени в своей комнате? Шейн почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Он заставил себя выдавить сухую усмешку, проходя вглубь комнаты и бросая сумку на стул. — Просто... мы только что столкнулись с ним в коридоре. Видимо, мозг еще не переключился. Забей, ты чего здесь делаешь? Кевин еще пару секунд молчал, словно взвешивая правдоподобность этой лжи, но его природная легкомысленность взяла верх. Он отсалютовал Шейну бутылкой и плюхнулся в кресло, закидывая ноги на стол. — Ты вообще готов к этой ебанной поездке? Блять, Шейн, ты даже не представляешь, как я разъебу это Сен-Тропе! Я уже договорился с ребятами насчет яхты, там будут такие вечеринки, что нас депортируют из Франции! Солнце, элитное пойло и лучшие цыпочки побережья, мы устроим такой траходром. Кевин продолжал воодушевленно расписывать их предстоящий «триумф», размахивая руками и строя грандиозные планы, а Шейн стоял у окна, глядя на огни кампуса. Голос друга доносился до него словно через слой ваты. Кевин говорил о Сен-Тропе как о рае, но для Шейна этот рай теперь казался лишь очередной декорацией, за которой он будет прятать свою израненную, запутавшуюся душу, пока его мысли будут улетать за три тысячи миль — в Майами.

***

День последнего экзамена выдался на удивление душным. Воздух в кампусе был пропитан предвкушением свободы и нервным напряжением тех, кто еще не успел закрыть сессию. После сдачи Шейн зашел к одному из своих любимых преподавателей — профессору Уайту. Тот всегда видел в Шейне не просто наследника огромного состояния, а блестящий аналитический ум, и их разговор о перспективах мировой экономики затянулся. В кабинете, заставленном старыми книгами, время текло иначе. Шейн, увлеченный дискуссией, на мгновение забыл о реальности, о планах и о том, что его ждут. Он чувствовал себя в своей тарелке, пока карман брюк не начал настойчиво вибрировать. Шейн извинился и достал телефон. На экране высветилось несколько пропущенных вызовов и уведомление о сообщении. Он наконец-то сохранил этот номер — не по имени, не по фамилии, а просто одним-единственным смайликом: 😈. Этот маленький значок на экране заставил его сердце пропустить удар, мгновенно вырывая из мира макроэкономики. Он посмотрел на часы и похолодел. Он задерживался уже на сорок минут. Илья ненавидел ждать, а сегодня их время было особенно ценным — это был их последний вечер перед тем, как разъехаться. — Профессор, мне бесконечно жаль, но я совершенно забыл о важной встрече, — быстро проговорил Шейн, собирая вещи. — Спасибо вам за этот семестр. Это было... познавательно. — Идите, Холландер, — улыбнулся Уайт, поправляя очки. — Каникулы не ждут. Удачи вам. Шейн торопливо попрощался, пожелал профессору хорошего отдыха и вылетел из кабинета. Он почти бежал по коридорам, лавируя между студентами. В голове пульсировало осознание того, как глупо он подставился. Он выскочил на улицу, где вечернее солнце уже начало окрашивать кирпичные стены корпусов в багровый цвет. Путь до второго жилого блока казался бесконечным. Шейн чувствовал себя мальчишкой, который опаздывает на первое свидание, хотя это было далеко не первое и официально — вовсе не свидание. Но страх увидеть в глазах Ильи холодное раздражение или, что еще хуже, безразличие, подгонял его лучше любого стимула. Он взлетел по лестнице, задыхаясь, и замер перед знакомой дверью, пытаясь выровнять дыхание и унять дрожь в руках. Он знал, что за этой дверью его ждет хаос, который он сам выбрал, и этот хаос был ему дороже всех правильных разговоров в мире. Шейн толкнул дверь и вошел. В комнате Ильи царил привычный беспорядок: брошенная на стул спортивная куртка, запах хлорки и едва уловимый аромат табака. Но самого Ильи не было. Тишина давила на уши. Шейн выудил из кармана телефон, намереваясь набрать номер, скрытый за лукавым смайликом «😈», чтобы выяснить, куда он ушел. Створка приоткрылась, и в комнату заглянула девушка. Она была миниатюрной, в обтягивающих спортивных леггинсах и коротком топе, подчеркивающем её подтянутую фигуру. Её лицо выражало легкое смущение, смешанное с любопытством. — Эм... привет, — почти шепотом произнесла она, оглядывая комнату. — А где Илья? В ту же секунду Шейна накрыла ледяная волна. Тревога, острая и колючая, вонзилась в солнечное сплетение, мгновенно перерастая в глухую панику. Его мозг, обычно работающий как швейцарские часы, выдал системный сбой. Он замер, чувствуя, как ладони становятся влажными. Тысячи вопросов пронеслись в голове: «Кто она? Почему она ищет его здесь? Откуда у неё такая уверенность в голосе?». Шейн замешкался, его взгляд заметался по комнате, прежде чем он заставил себя выдавить ответ: — Я... я не знаю. Наверное, отошел куда-нибудь. Девушка вошла чуть смелее, бесцеремонно оглядывая Шейна с ног до головы. Её взгляд задержался на его дорогой рубашке и слишком «правильном» виде для этого корпуса. Она явно пыталась классифицировать незнакомца. — А ты... его новый сосед? — спросила она, чуть склонив голову набок. Шейн отрицательно качнул головой, чувствуя, как горло перехватывает спазм. Каждое слово давалось с трудом. — Нет. Я просто... зашел отдать ему кое-что. Девушка слегка сухо улыбнулась, и в этой улыбке Шейну почудилось некое превосходство. Она протянула руку, в которой лежали массивные смарт-часы с поцарапанным корпусом — Шейн видел их на запястье Ильи сотни раз. — Тогда передай их ему, ладно? — она сделала шаг вперед и вложила гаджет в его онемевшую ладонь. — Он их забыл у меня в машине. Дрожь, холодная и парализующая, пронеслась по коже Шейна, когда его пальцы коснулись металла часов. «Забыл в машине». Эта фраза ударила его наотмашь, выбивая почву из-под ног. Перед глазами мгновенно вспыхнули картинки: Илья, смеющийся на пассажирском сиденье, Илья, касающийся этой девушки, Илья, для которого всё, что происходило между ними, было лишь одной из многих параллельных реальностей. — Хорошо, — выдохнул Шейн, едва узнавая собственный голос. — Я передам. Девушка напоследок ослепительно улыбнулась, кивнула и вышла, мягко прикрыв за собой дверь. Шейн остался стоять посреди комнаты, сжимая в руке чужие часы, которые всё еще хранили тепло чужой машины. Внутри него всё выло от боли и ярости. Через десять минут дверь распахнулась с привычным напористым звуком, и в комнату ввалился Илья. Он выглядел раздражающе свежим и живым: серые спортивные штаны, свободная майка, подчеркивающая разворот плеч, и влажные после душа волосы, с которых на воротник скатывались редкие капли. — Ну наконец-то! — воскликнул он, бросая полотенце на спинку стула. — Где тебя черти носили? Я тебя заждался, уже успел даже в душ сходить. Шейн стоял неподвижно, словно окаменевшее изваяние. В его ладони, спрятанной за спиной, смарт-часы жгли кожу, как раскаленный уголь. Он смотрел на Илью и не понимал, как этот человек может так легко улыбаться, так буднично ворчать, когда всего несколько минут назад здесь была «часть его другой жизни». В голове Шейна всё кричало, требовало выплеснуть яд, но язык онемел. Илья, не дождавшись ответа, медленно закрыл дверь и провернул ключ в замке — звук, который раньше обещал Шейну безопасность, теперь прозвучал как захлопнувшаяся ловушка. Розанов подошел вплотную, бросил спортивную сумку на кровать и, потянувшись к Шейну, мягко коснулся губами его щеки. Шейн инстинктивно, почти рефлекторно дернулся. Это не было резким движением, скорее едва заметным, но красноречивым желанием отстраниться, уйти от этого тепла, которое теперь казалось фальшивым. Илья, казалось, либо не заметил этой заминки, либо списал её на обычную «замороженность» Холландера. Он лишь хмыкнул, прошел к шкафу и начал копаться в вещах, что-то насвистывая под нос. — Как экзамен прошел? — бросил он через плечо, выуживая чистую футболку. Шейн стоял неподвижно, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой, болезненный узел. Ему не хотелось обсуждать макроэкономику, не хотелось играть в привычные словесные пикировки. В его ладони всё еще пульсировало фантомное тепло чужой машины, переданное через холодный металл смарт-часов. — Нормально… — выдавил он, глядя в пол. — Мне... надо идти, нужно вещи собирать и все такое. Завтра рано утром отъезд. Илья замер. Он медленно выпрямился, оставив одежду в покое, и обернулся. В его глазах вспыхнуло опасное, азартное пламя. — Ты издеваешься? — Илья усмехнулся, делая шаг навстречу. — Встанешь завтра пораньше и соберешь свои гребаные шмотки. У тебя на это будет всё утро. А сейчас ты здесь. И ты проведешь эту ночь со мной. Ты вообще в курсе, что это последняя ночь, чтобы потрахаться, перед тем как мы разъедемся. Другого шанса не будет. Шейн открыл рот, чтобы возразить, чтобы спросить про девушку, про часы, про то, сколько еще «машин» ждут его за порогом, но Илья не дал ему вставить ни слова. Он подошел вплотную, обдавая запахом свежести, и властно притянул Шейна к себе за талию. Его свободная рука легла на подбородок Шейна, заставляя того поднять голову. — Ты чего такой? — тихо спросил Илья, вглядываясь в его лицо. — Что вдруг случилось? Шейн молчал. Он чувствовал себя загнанным в угол — физически и эмоционально. Он не знал, как начать этот разговор, не выглядя при этом жалко ревнивым, и не знал, как скрыть ту бурю, что бушевала в груди. Илья, не дождавшись ответа, просто сократил последние миллиметры. Он приник к губам Шейна — сначала мягко, пробуя на вкус его сопротивление, а затем всё более настойчиво. Шейн попытался отстраниться, дернул головой, но Илья держал крепко. Он перехватил его за затылок, углубляя поцелуй и медленно тесня Шейна к стене, пока тот не почувствовал лопатками холодную поверхность. Оторвавшись от его губ лишь на секунду, Илья прошептал с той самой невыносимой, наглой иронией: — Ты чего такой надутый? Ты что, не хочешь меня? Неужели у тебя... «эти дни»? Он усмехнулся, обжигая кожу Шейна своим дыханием, и снова прижался к нему всем телом, не давая ни единого шанса на побег от этой удушающей, неправильной и такой необходимой близости. Шейн зажмурился, чувствуя, как его решимость тает под напором этого человека, который умудрялся быть его самым близким другом и самым чужим незнакомцем одновременно. Илья не стал ждать ответа. Его движения были быстрыми и уверенными, лишенными всяких сомнений. Он потянул край футболки Шейна вверх, вынуждая того поднять руки, и одним рывком избавил его от ткани. Затем его пальцы ловко расправились с ремнем и пуговицей джинсов, спуская их вниз по бедрам. Шейн стоял, тяжело дыша, чувствуя, как прохладный воздух комнаты касается его обнаженной кожи, но уже через секунду его обдало жаром. Илья приник к его торсу, покрывая его влажными, горячими поцелуями. Он медленно спускался от ключиц к груди, пока не нашел губами соски. У Шейна перехватило дыхание. Он всегда был до безумия чувствителен к этим ласкам — Илья знал это и пользовался своим знанием с пугающей точностью. Шейн почувствовал, как по телу пробежала волна невыносимого, тягучего удовольствия. Его веки задрожали и плотно сомкнулись, а пальцы, до этого судорожно сжимавшие смарт-часы за спиной, наконец разжались. Гаджет мягко, почти бесшумно скользнул на поверхность стола, оставаясь там как напоминание о мире, который Шейн только что решил оставить за порогом этой ночи. Он решил отдаться этому моменту. Все вопросы, вся ревность и паника отступили, вытесненные первобытным желанием чувствовать Илью здесь и сейчас. Илья повалил Шейна на кровать, нависая над ним всей своей мощью. Его руки, широкие и горячие, уверенно развели бедра Шейна, устраиваясь между ними. Розанов не спешил; он медленно, с какой-то жадной нежностью покрывал поцелуями внутреннюю сторону бедер Шейна, заставляя того судорожно вздрагивать. Шейн лежал, запрокинув голову, его пальцы до белизны костяшек впились в простыни. Физически он горел. Каждое прикосновение Ильи — влажный мазок языка по животу, резкий укус в ключицу, собственническая хватка на талии — вызывало в нем вспышки ослепляющего удовольствия. Но в самой глубине души, за этим пожаром, стоял ледяной заслон. Перед глазами настойчиво всплывал образ той девушки и смарт-часы, которые он только что оставил на столе. Когда Илья, обильно смазав пальцы смазкой, начал медленно готовить его, Шейн рвано выдохнул, его спина выгнулась дугой. Ощущение распирания и жара внутри было невыносимо острым. Илья действовал непривычно терпеливо, он приник к губам Шейна, выпивая его сдавленные стоны, переплетая их языки в глубоком, властном поцелуе. — Расслабься, Шейн... — прохрипел Илья ему в самые губы. — Просто доверься мне. Шейн хотел бы ответить, что доверие — это роскошь, которую он не может себе позволить, но вместо этого он лишь сильнее обхватил Илью ногами за поясницу, притягивая к себе. Он не хотел усложнять. Он понимал, что Илья ничего ему не обещал, не клялся в верности и не вешал ярлыков «парень» или «любовник». Они были двумя телами, которые нашли друг в друге спасение, и Шейн боялся, что если он сейчас заговорит о своих чувствах или ревности, этот хрупкий мир разлетится вдребезги. Когда Илья вошел в него — одним плавным, глубоким толчком, — Шейн задохнулся. Это было сокрушительно. Ощущение того, как Илья заполняет его целиком, вытесняя весь кислород из легких, было на грани боли и высшего блаженства. Илья замер на мгновение, давая телу Шейна привыкнуть к своему размеру, его лицо было искажено от предельного самообладания. Затем начался ритм. Илья двигался мощно и уверенно, его бедра с тяжелыми шлепками ударялись о бедра Шейна. Каждое движение было прицельным, Илья раз за разом находил ту самую точку внутри, от которой у Шейна темнело в глазах. Влажные звуки их тел, сбитое, хриплое дыхание Ильи у самого уха и его огромные ладони, которые теперь сжимали ягодицы Шейна, притирая его к себе еще плотнее — всё это сводило с ума. Шейн стонал — громко, надрывно, не в силах больше сдерживаться. Он чувствовал, как его рассудок окончательно капитулирует. Несмотря на ту ментальную преграду, что он воздвиг, его тело предавало его, отвечая на каждый толчок Ильи с пугающей жадностью. Он чувствовал, как из него снова течет, как его собственный член пульсирует в такт движениям Ильи. Илья ускорился, его движения стали рваными, почти яростными. Он перехватил запястья Шейна, прижимая их к подушке над его головой, и начал вбиваться в него с какой-то отчаянной настойчивостью, словно пытался пробиться сквозь ту самую стену, которую чувствовал в Шейне. — Шейн... не сдерживайся — рычал Илья, и в этом голосе было столько первобытной страсти, что у Шейна по телу пробежал озноб. В финале, когда ослепительная вспышка накрыла их обоих, Шейн закричал, выгибаясь навстречу Илье. Разрядка была такой мощной, что он на несколько секунд просто перестал существовать как личность. Было только это тепло, этот ритм и этот человек над ним. Раскаленная, вязкая волна спермы заполняла его, даря невыносимое чувство полноты. Это было настолько интимно, что у Шейна перехватило дыхание. Его внутренние мышцы непроизвольно и часто сжались вокруг Ильи, пытаясь удержать это обжигающее тепло, впитать его в себя до последней капли. В этот момент та преграда, которую Шейн строил в своей душе весь вечер, окончательно рухнула. Ощущение того, что Илья кончает прямо в него, ощущалось как акт полного присвоения. Как будто Розанов не просто занимался с ним сексом, а ставил на нем невидимое клеймо, проникая в самую суть. Это пульсирующее тепло внутри было живым доказательством того, что сейчас они принадлежат друг другу целиком, без остатка. Илья продолжал тяжело содрогаться, уткнувшись лицом в изгиб шеи Шейна. Его сердце колотилось так сильно, что удары отдавались в теле Шейна. Шейн лежал, задыхаясь от нахлынувших чувств, и чувствовал, как внутри него медленно остывает этот жидкий огонь. Они лежали в густой, обволакивающей тишине, нарушаемой лишь их общим, постепенно выравнивающимся дыханием. Илья устроился сзади, плотно прижавшись к спине Шейна, словно пытаясь согреть его своим телом. Его рука покоилась на руке Шейна, и он начал медленно, почти невесомо поглаживать подушечками пальцев его запястье, там, где под тонкой кожей отчетливо бился пульс. Шейн чувствовал это прикосновение каждой клеточкой. В голове всё еще стоял туман после недавней близости, но тревожные мысли уже начали пробиваться сквозь него. Он долго собирался с духом, прежде чем нарушить тишину. — Илья... — тихо, почти шепотом произнес Шейн. — Я тебе нравлюсь? Илья замер на мгновение. В темноте не было видно его лица, но Шейн почувствовал, как тот усмехнулся — в этой усмешке слышалась привычная ирония, словно вопрос показался ему забавным или слишком сентиментальным для такого момента. Илья мягко провел ладонью по его груди, на секунду крепко сжав грудную мышцу Шейна, и ответил небрежно: — Конечно. Ты милый. Шейн почувствовал, как внутри что-то болезненно кольнуло. «Милый» — это было совсем не то слово, которое он хотел услышать после того, как они только что буквально срослись телами. Он медленно перевернулся на бок, оказываясь лицом к лицу с Ильей. Его взгляд был серьезным, почти испытующим. — А тебе... тебе хорошо со мной? — переспросил он, вглядываясь в голубые глаза напротив. Илья просто кивнул, не меняя выражения лица. Его спокойствие сейчас казалось Шейну непробиваемой броней. — Есть что-то... чего тебе не хватает, когда ты со мной? — Шейн не мог остановиться, он словно шел по минному полю, пытаясь нащупать хоть какую-то почву под ногами. В этот момент эмоция на лице Ильи изменилась. Он чуть нахмурился, и его взгляд стал странным, почти настороженным, словно Шейн только что нарушил какое-то негласное правило их игры. Он смотрел на Шейна несколько секунд, которые показались вечностью, а затем сухо ответил: — Нет. Меня все устраивает. Шейн смотрел на него, на то, как мерно они поднимаются при каждом вдохе, и чувствовал, как внутри закипает ядовитая смесь нежности и злости. «Устраивает». Это слово было как пощечина, завернутая в бархат. — «Устраивает» — это когда ты сдал тест на «С», Илья, — не выдержал Шейн, его голос прозвучал резче, чем он планировал. Илья не пошевелился, но Шейн заметил, как напряглись мышцы на его шее. — К чему ты клонишь? — глухо спросил Розанов. Ему хотелось схватить его за плечи, встряхнуть, заставить выплюнуть хоть каплю правды. Но вместо этого он лишь провел кончиками пальцев по простыне, совсем рядом с рукой Ильи. — Просто интересно, — Шейн старался придать голосу оттенок легкого любопытства, хотя сердце колотилось о ребра. — Ты ведь привык к другому. К драйву, к постоянной смене лиц. Тебе не скучно в этой... тишине? Со мной. Илья наконец повернул голову. В его глазах отражался тусклый свет луны, и взгляд этот был колючим. — Ты сейчас о чем, Шейн? О том, что я не вожу тебя по клубам, или о том, что мне якобы мало тебя одного? Шейн замер. Упоминание «тебя одного» полоснуло по нервам. Он вспомнил девушку, машину, часы. Но он не мог спросить прямо. Не имел права. Не хотел выглядеть жалким. — Я о том, что ты кажешься человеком, который быстро пресыщается, — Шейн пожал плечами, маскируя дрожь в голосе. Слова, которые он готовил так долго, сорвались с губ почти бесплотным шепотом, едва не затерявшись в тишине комнаты. — Мы никогда не говорили о том, кто мы друг другу... В ту же секунду в голове Шейна, как вспышка старой кинопленки, пронеслось лицо Лизы. Тот же вопрос, та же интонация, та же безнадежная жажда ясности. Он вспомнил, как сам тогда замер, не зная, что ответить, как пытался уйти от удара. И теперь, глядя на Илью, он увидел в его глазах то же самое выражение — смесь глухой растерянности и желания просто закрыться. Илья испытывал те же эмоции, что и Шейн тогда. Роли поменялись, и это осознание обожгло Шейна изнутри. Илья сделал глубокий, шумный вдох и уставился в потолок. Его ладонь медленно, почти механически погладила Шейна по спине, но в этом жесте не было нежности — только попытка успокоить нарастающую бурю. — Шейн... тебе разве сейчас плохо со мной? — глухо спросил он. — Я не об этом, — Шейн покачала головой, впиваясь пальцами в простыню. — А я именно об этом, — отрезал Илья, и в его голосе прорезалась сталь. — Тебе хорошо. Мне хорошо рядом с тобой. Какая, к черту, разница, как это называется? — Большая, — мягко, но настойчиво ответил Шейн. Илья резко повернулся к нему. Его взгляд стал тяжелым, почти болезненным. В нем больше не было иронии — только суровая, неприкрытая правда. — Это не имеет никакого значения, Холландер. Твоя жизнь, — он выделил это слово, — что бы мы тут с тобой ни творили, никогда не соприкоснется с моей. Разве нет? Эти слова ударили Шейна под дых. Внутри всё похолодело, словно его внезапно выставили голым на мороз. Это было не просто признание в разности их миров — это был приговор. Илья возможно видел их близость как временную аномалию, как яркую вспышку, которая погаснет, стоит им выйти за порог этой комнаты. Шейн приподнялся на локте, глядя на Илью сверху вниз. В его глазах плескалось непонимание, смешанное с острой, колючей болью. — Почему? Почему ты так считаешь? — его голос дрогнул. Илья, словно почувствовав, что Шейн готов отстраниться, резко протянул руку и перехватил его запястье, притягивая обратно к себе. Он не давал ему уйти, но и не давал ответов. — Давай мы не будем... — пробормотал Илья, отводя взгляд. — Ну почему? Я хочу понять, что ты имеешь в виду! — Шейн почти умолял, его самообладание трещало по швам. Илья закрыл глаза и с силой сжал его руку. — Не сейчас, — выдохнул он, и в этом выдохе было столько усталости, что Шейн невольно замолчал. — Я не хочу с тобой ссориться. Не сегодня. Не в нашу последнюю ночь. Шейн смотрел на его сомкнутые веки и понимал: Илья просто боится. Боится признать, что «нормально» уже давно закончилось, и что их миры не просто соприкоснулись — они столкнулись, оставляя после себя лишь руины прежних жизней. Но сегодня Илья выбрал тишину, и Шейну ничего не оставалось, кроме как лечь обратно, чувствуя, как эта невысказанная правда камнем ложится ему на грудь. Илья притянул его к себе, и Шейн медленно выдохнул, чувствуя, как ярость и жажда ясности сменяются горьким смирением. Он медленно опустился обратно на подушку, позволяя Илье обнять себя. Шейн прижался щекой к плечу Ильи и закрыл глаза. Внутри него всё еще ныло от невысказанных вопросов, но близость Ильи действовала как анестезия.