«Господи, дай мне сил…»

Запись №5 Сегодня я опять сорвалась. Из-за ерунды. Сестра Анна за обедом сделала замечание — сказала, что я слишком громко ставлю тарелку, что в монастыре нужно быть тише, скромнее, незаметнее. «В миру ты, может, и привыкла к другому, но здесь — дом Божий, смиряй гордыню». И меня просто накрыло. Не из-за тарелки, конечно. Из-за того, как она это сказала. Снисходительно. Как в школе. Как дома, когда мама качала головой и говорила: «Катя, ты опять всё делаешь не так». Я выбежала в сад и разревелась. Просто села под старой яблоней, обхватила колени и выла, как дура. Тушь потекла, очки запотели, нос распух. И тут пришла она. Соня. Она ничего не говорила — просто села рядом и положила руку мне на спину. Не гладила, не утешала словами. Просто была. И этого оказалось достаточно. А потом я не выдержала. Рассказала ей всё. И про школу, и про родителей, и про то, как ненавижу людей. Да, я написала это слово. НЕНАВИЖУ. Я знаю, что это грех, но я устала притворяться. Когда я успокоилась, Соня сказала то, от чего у меня внутри всё оборвалось: «Ты не неправильная, Катя. Это мир слишком тесный для таких, как ты». А потом она рассказала про себя. Соня и Катя сидели под яблоней, мокрой после утреннего дождя. Земля была ещё сырой, но ни одна из них не думала о том, чтобы уйти. Слова текли сами, как река, прорвавшая плотину после долгого молчания. — В школе меня травили, — говорила Катя, сжимая в пальцах влажный лист. — Я была полнее других, и это давало им повод для шуток. «Корова», «неуклюжая», «неряха». Я пыталась не обращать внимания, но знаешь, это как вода, которая капает на одно и то же место — вроде ничего страшного, а потом вдруг камень трескается. — Она шмыгнула носом. — И ладно бы только из-за веса. Им не нравилось, как я говорю, как смеюсь, как одеваюсь. Слишком громкая. Слишком странная. Слишком Катя. — И что ты делала? — тихо спросила Соня. — Сначала плакала в туалете. Потом стала огрызаться. Дралась даже пару раз. — Катя усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Поэтому когда родители узнали про мою любовь к Лие… они сказали: «Хватит. Ты позоришь семью. Ты поедешь в монастырь и вернёшься нормальной». Как будто я была сломана и меня нужно починить. Как старую куклу. Отдать в ремонт. Она замолчала, покусывая губу. Очки снова запотели, и она сняла их, чтобы протереть краем рукава. Без очков лицо её казалось беззащитным, почти детским. — Я ненавижу людей, — тихо сказала она. — Почти всех. Они притворяются хорошими, а на самом деле только и ждут повода осудить. Ткнуть пальцем. Сказать: «Ты не такая, как мы, ты бракованная». — А я? — спросила Соня. Катя повернулась к ней. София смотрела без упрёка, с тем странным спокойствием, которое Катя чувствовала с первого дня, но никак не могла разгадать. — Ты — нет, — прошептала Катя. — Ты… другая. Не знаю почему. Будто ты не из этого мира. Будто тебе на всё плевать, но не потому что ты бессердечная, а потому что… — она запнулась, подбирая слова. — Потому что ты видишь глубже. Соня улыбнулась. Улыбка вышла грустной. — Это не совсем так. Она откинулась на ствол яблони и подняла глаза к небу. Ветви над ними сплетались в неровную сеть, сквозь которую проглядывало бледное послеобеденное солнце. — На самом деле я всё чувствую. Слишком сильно. — Соня говорила медленно, словно каждое слово давалось ей с усилием. — Когда я вижу чужую боль, я не могу пройти мимо. Это как будто она переходит в меня. Я хочу помочь всем. Сестре Анне, у которой болят суставы. Сестре Марии, которая тоскует по племянникам. Даже тем дамам, которые уже ушли из монастыря, — я думаю о них, волнуюсь, молюсь за них. Катя слушала, не перебивая. — Но когда дело касается меня… — Соня замялась. — Мне проще справляться самой. Я привыкла. Мама всегда говорила: «Ты сильная, ты справишься». А потом она умерла, и я осталась одна с этим монастырём, с долгами, с облезлой краской и пустыми комнатами. И я подумала: «Ну что ж, справлюсь». Но иногда… Она замолчала. — Иногда? — подтолкнула Катя. — Иногда мне кажется, что я свеча, которую зажгли с двух сторон. Я горю для всех, а для себя ничего не остаётся. Я помогаю, поддерживаю, утешаю… но когда мне самой нужна помощь — я не умею её просить. Мне кажется, что если я попрошу, то стану слабой. А я не могу быть слабой. Я должна держать этот монастырь. Должна помнить маму. Должна верить, что всё получится. Катя смотрела на неё во все глаза. Соня, которая всегда казалась такой спокойной, такой уверенной, сейчас говорила с дрожью в голосе, и руки её, лежащие на коленях, мелко подрагивали. — Я тоже не идеальная, — тихо сказала Соня. — Я тревожусь. Постоянно. Засыпаю с мыслями о том, что завтра что-то пойдёт не так. Просыпаюсь с ощущением, что забыла что-то важное. Иногда мне кажется, что я хожу по канату над пропастью, и стоит оступиться — всё рухнет. Катя протянула руку и осторожно накрыла ладонь Сони своей. Та вздрогнула, но не отдёрнулась. — Ты не обязана всё тащить на себе, — сказала Катя. — Ты сама мне говорила, что одной не справиться. Помнишь? В первый день. Соня моргнула. Глаза её блестели — не слезами, но чем-то очень близким. — Помню, — едва слышно ответила она. И впервые за долгое время ей показалось, что с плеч упал хотя бы один камень.