«Господи, дай мне сил…»

Запись №6 Я держала её за руку. Она не отдёрнулась. Её пальцы были холодными, но постепенно теплели в моей ладони. Я чувствовала каждый её сустав, каждую тонкую косточку — и думала только о том, как мне хочется держать эту руку вечно. Она рассказала мне то, чего, наверное, не рассказывала никому. А я рассказала ей. Мы как будто вывернули себя наизнанку, и это было страшно — но и прекрасно одновременно. Она не осудила. Не сказала «перестань ненавидеть людей, это грех». Не стала читать мораль. Просто выслушала. Господи, я больше не знаю, что делать. Чем больше я узнаю её, тем сильнее… тем сильнее я хочу быть рядом. И это не дружба. Я знаю, как пахнет дружба, — она пахнет по-другому. А это пахнет ладаном и мокрой травой, и её мёдовым шампунем, и чем-то таким, от чего сердце сжимается в комок. Мне страшно. Но ещё страшнее — представить, что однажды я уеду отсюда и больше никогда её не увижу. Соня не знала, зачем зашла в комнату Кати. Она сказала себе, что хочет проверить, всё ли в порядке. Что после их разговора в саду прошло несколько часов, и Катя не выходила к ужину. Что, возможно, ей стало хуже. Что нужно проявить заботу — как настоятельница, как хозяйка монастыря, как старшая. Всё это было ложью. Она просто хотела её увидеть. Дверь была приоткрыта. Соня постучала, но никто не ответил. Она заглянула внутрь и увидела пустую комнату: кровать аккуратно заправлена, на тумбочке — очки, которые Катя всегда снимала, когда ложилась спать. Значит, она где-то в другом месте. Может быть, в часовне. Соня уже собиралась уходить, когда её взгляд упал на подушку. Из-под неё торчал край тетради. Кожаный переплёт, потёртый на уголках. Дневник. Она знала, что это неправильно. Знала, что чужие мысли — это святое. Что она сама никогда не стала бы читать чужое без спроса. Но эта тетрадь, лежащая так небрежно, так открыто, словно ждала именно её… Соня осторожно взяла дневник в руки. «Господи, дай мне сил…» — гласила надпись на первой странице. Почерк у Кати был неровным, порывистым. Буквы прыгали, строчки наклонялись то вправо, то влево — как будто каждое слово стоило ей усилия. Соня перевернула страницу. И перестала дышать. «…она стояла в дверях, тонкая, как церковная свеча…» «…я забыла все молитвы, которым меня учили…» «…чем больше я узнаю её, тем сильнее падаю…» Имя не было названо нигде, но Соня узнала себя в каждом предложении. В описании голубых глаз, в упоминании синяков под глазами в словах про светлые волосы и неуловимую грустинку в голосе. Страница за страницей — признание, которого Катя никогда не произносила вслух. Любовь, выплеснутая чернилами на бумагу, потому что в реальности ей не было места. «…я молюсь не о том, чтобы забыть её. Я молюсь о том, чтобы завтра снова увидеть её улыбку…» «…я хочу держать её за руку и не отпускать. Никогда…» «…Господи, если Ты слышишь… я не хочу, чтобы это проходило…» У Сони задрожали пальцы. Она читала, и каждое слово отдавалось в ней эхом. Потому что это были те же самые чувства, которые она сама запирала внутри, давила, глушила молитвами и работой. Те же самые мысли, от которых она просыпалась по ночам в холодном поту. Та же самая тоска, тоска по тому, чего нельзя, невозможно, грешно… — Что ты делаешь? Голос раздался от двери. Соня резко обернулась. На пороге стояла Катя — бледная, с расширенными от ужаса глазами. Она смотрела на дневник в руках Сони, и лицо её менялось, будто кто-то стирал с него все краски. — Ты… ты читала? — голос Кати сорвался. — Ты читала это?! — Катя, я… — Отдай! Катя бросилась к ней, выхватила дневник и прижала к груди, как раненую птицу. Её колотило. Губы дрожали, на глазах уже блестели слёзы. — Ты не должна была… это моё… это личное… Как ты могла?! — Прости, — выдохнула Соня. — Я не думала… я просто зашла проверить тебя… и увидела его… и не смогла остановиться… Прости, прости, пожалуйста… Катя отступала к стене, по её щекам уже текли слёзы. Очки она забыла на тумбочке, и теперь, без них, мир казался размытым, но лицо Сони — это размытое, бледное пятно с голубыми глазами — она видела слишком чётко. — Теперь ты знаешь, — прошептала Катя. — Знаешь, какая я на самом деле. Какая я… мерзкая. Грешная. — Нет, — быстро сказала Соня. — Что «нет»? Там всё написано! Всё, что я о тебе думаю! Все мои… чувства! — последнее слово Катя выплюнула с отвращением, как будто оно было ядовитым. — Ты теперь будешь смотреть на меня и знать, что я… что ты мне… — Что ты мне нравишься? — Соня шагнула к ней. — Что ты меня любишь? Катя всхлипнула и отвернулась. Плечи её дрожали. — Пожалуйста, уходи, — выдавила она. — Я сейчас соберу вещи и уеду. Родителям позвоню, скажу, что не вышло, что я ещё хуже, чем они думали… — Катя, посмотри на меня. — Не могу! Мне стыдно! Я думала, что Бог даст мне сил избавиться от этого, а Он… Он просто послал мне тебя и смотрит, как я мучаюсь! Я больше не верю в прощение! Я… Соня взяла её за плечи. Осторожно, но твёрдо. Развернула к себе. — Посмотри. На меня. Катя подняла глаза. Мокрые ресницы слиплись, губы искусла до крови, а взгляд был затравленным — как у зверька, загнанного в угол. — В твоём дневнике написана правда, — тихо сказала Соня. — Твоя правда. И знаешь что? — Что? — еле слышно спросила Катя. — Моя правда выглядит так же. Катя замерла. Её губы приоткрылись, с них сорвался беззвучный вопрос. — Каждый день я запрещала себе думать о тебе, — сказала Соня, и голос её дрожал — впервые за всё время. — Я говорила себе: «Это неправильно, это невозможно, ты не имеешь права». Но ты снилась мне каждую ночь. Я просыпалась и первым делом думала: «Увижу ли я её сегодня?». Я молилась, чтобы Бог забрал у меня это чувство, — Соня горько усмехнулась, — а Он, кажется, только подбрасывал мне поводов быть с тобой рядом. Быть ближе. — Соня… — Подожди. Она подняла руку и осторожно коснулась щеки Кати. Та вздрогнула, но не отстранилась. Слеза, сорвавшись с ресниц, скатилась по пальцам Сони. — Я знаю, что это грех, — прошептала Соня. — Так говорят. Так написано в книгах, так твердили мне с детства. Но когда я смотрю на тебя… я не чувствую греха. Я чувствую только одно. — Что? Вместо ответа Соня наклонилась и поцеловала её. Это был не невесомый, робкий поцелуй. Это был поцелуй, в который она вложила всё, что копила в себе неделями. Всю нежность, которую не смела показать. Всю боль от невозможности быть рядом. Всю надежду, которая теплилась где-то глубоко, вопреки доводам рассудка. Катя застыла. Её губы были солёными от слёз, но мягкими, и на мгновение весь мир перестал существовать. Не было ни монастыря, ни Бога, ни греха. Была только Соня — её дыхание, её дрожащие пальцы на щеке, её светлые волосы, щекочущие лоб. А потом Катя ответила. Она обхватила Соню за шею, притянула ближе и поцеловала в ответ — со всей своей неуклюжей, отчаянной, переполняющей её любовью. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за стенами монастыря. Их разъединил треск. Сначала Катя подумала, что это у неё в голове что-то ломается — так бывает, когда эмоций слишком много и реальность начинает плавиться по краям. Но Соня вдруг отдёрнулась, вскинула голову и принюхалась. — Дым. — Что? — Катя, пахнет дымом. Горелым. В коридоре за дверью раздался далёкий, но стремительно приближающийся гул. Не голоса, а именно гул — низкий, утробный, какой издаёт огонь, когда он голоден. Соня бросилась к двери, распахнула её — и отшатнулась. Из конца коридора, где находилась старая трапезная, валил серый дым. Языки пламени ещё не было видно, но воздух уже стал плотным, горьким, царапающим горло. — Пожар! — крикнула она. — Катя, вставай, быстро! Катя метнулась к кровати, схватила дневник — единственное, что казалось важным сейчас, помимо Сони, — и сунула его за пазуху. Очки она нашарила на тумбочке дрожащими пальцами и нацепила на нос. — Что делать?! — голос её сорвался на визг. — Уходить. Немедленно. Они выбежали в коридор. Дым здесь был гуще, он стелился под потолком, как живое существо, и Катя инстинктивно пригнулась. Соня схватила её за руку — ту самую руку, которую минуту назад сжимала с такой нежностью, — и потащила к выходу. — А остальные?! Сестра Анна! Сестра Мария! — выдохнула Катя. — Я видела, они выходили во двор, когда я шла к тебе, — на бегу ответила Соня. — Должны успеть. Они неслись по коридору, и старые половицы стонали под ногами, будто монастырь сам жаловался на свою судьбу. Со стен сыпалась штукатурка. Где-то позади раздался грохот — это рухнула балка в трапезной, и куча искр взметнулась под потолок. Катя споткнулась. Соня дёрнула её вверх, не дав упасть, и они побежали дальше. Выход. Тяжёлая дубовая дверь, которую Соня столько раз красила, пытаясь скрыть облезлую краску. Она толкнула её плечом — дверь поддалась, и обе вывалились наружу, в холодный ночной воздух, в запах мокрой травы и свободы. Они отбежали на безопасное расстояние и обернулись. Монастырь горел. Огонь уже вырывался из окон второго этажа — жадный, оранжевый, почти праздничный в своей разрушительной красоте. Он пожирал старые балки, облезлую краску, пыль и серость, которые Соня так долго пыталась победить. Дым поднимался столбом в тёмное небо, заслоняя звёзды. Соня и Катя стояли бок о бок, тяжело дыша. Их пальцы всё ещё были переплетены — никто из них не разжал ладонь даже в панике. Катя чувствовала, как колотится сердце — то ли от бега, то ли от поцелуя, то ли от ужаса перед пылающим зданием. Наверное, от всего сразу. Из бокового крыла выбежали сёстры — все семь. Сестра Анна кашляла, прижимая ко рту платок. Сестра Мария крестилась и что-то шептала. Они заметили Соню и Катю, замахали руками, закричали. Но Соня не двинулась с места. Катя повернулась к ней. В отблесках пламени лицо Сони казалось почти неземным — бледное, с голубыми глазами, в которых плясал огонь. Она смотрела на горящий монастырь, и Катя не могла понять, что в этом взгляде. Боль? Облегчение? Ужас? Всё вместе? — Соня… — тихо позвала она. Соня моргнула и перевела взгляд на неё. — Ты в порядке? — спросила Катя. Соня не ответила сразу. Она смотрела на Катю так, будто видела её впервые. Или будто прощалась. — Я не знаю, — наконец сказала она. Приехали пожарные. Старенькая машина с сиреной, запыхавшиеся мужчины в красных куртках. Они размотали шланги, но было уже поздно: монастырь пылал, как гигантский костёр, и никто не собирался его тушить — только сдерживать, чтобы огонь не перекинулся на ближайший лес. Сёстры молились. Стояли полукругом, глядя на гибель своего дома, и губы их шевелились беззвучно. Кто-то плакал. Кто-то смотрел пустыми глазами. А Соня и Катя стояли поодаль, всё ещё держась за руки. И молчали. Слов не было. Ни у одной из них.