Маленькие императоры

      Не Хуайсан проснулся первым. Он лежал посередине, прижатый с двух сторон тёплыми телами. Лань Сичэнь обнимал его за талию, уткнувшись носом в шею, а Лань Ванцзи прижимался к спине, положив тяжёлую руку ему на бедро. Оба брата были явно по-утреннему возбуждены — Не Хуайсан прекрасно это чувствовал. Он тихо улыбнулся и слегка пошевелился. Лань Сичэнь первым открыл глаза, посмотрел на него мутным, тёплым взглядом и тихо выдохнул:       — Доброе утро…              Лань Ванцзи уже не спал. Проснувшись раньше всех он сначала напрягся, осознав, как тесно прижимается к Не Хуайсану, но рук всё-таки не убрал.              Простой и сытный завтрак решили заказать в номер: свежие круассаны, сыр, оливки, фрукты, йогурт и крепкий кофе в расписной посуде украсили собою круглый столик на балконе. Ещё не до конца проснувшиеся, трое сидели, подавляя зевоту. Лениво рассматривали Босфор, отражающий солнечные лучи. Казалось, будто меж берегов течёт расплавленное золото. Меж пальцев хрустела масляная корочка выпечки, парок от кофе поднимался вверх, растворяясь в чистом небе.              За завтраком Лань Сичэнь поделился их планами на день, Не Хуайсан, тяжело просыпающийся по утрам, слушал его вполуха: пускай будет сюрпризом. Он в любом случае получит новые впечатления и останется доволен.              Перед выходом Не Хуайсан подошёл к каждому, поправил воротник и тихо сказал:              — Сегодня старайтесь не думать слишком много.       

      𓂃 ོ☼𓂃

             Стоя перед входом в Айя-Софию Не Хуайсан уже знал, что это будет потрясающий экспириенс.              Собор возвышался над Стамбулом массивным каменным кубом, увенчанным гигантским куполом. Вокруг главного купола мягко спускались полукупола — волны, застывшие в камне. Четыре минарета по углам — тонкие, высокие, с острыми шпилями — смотрели прямо в небо. Минареты придавали собору строгости, не отнимая при том изящества. Стены тёплого, выцветшего охристого цвета, с розовато-бежевыми оттенками в окружении зелени деревьев смотрелись особенно выигрышно. Местами на камень легли прожитые годы: потемневшие трещинки, впитавшие пыль и влагу, светлые разводы… всё это предавало тяжёлой, древней грации.              Не Хуайсан медленно обвёл взглядом массивные контрфорсы, которые грубо обнимали стены с боков, словно боялись, что те упадут без их поддержки. Арочные окна и проёмы выглядели почти кружевными на фоне строгости камня. Византийская основательность и лёгкость османских линий не вступали в противоречие, а подпевали друг другу на разных языках, слагаясь в дивную песню.              Он слегка наклонил голову, разглядывая, как свет ложится на купол.       — Красивое творение человека, — тихо пробормотал Не Хуайсан. — Многое повидало, многое пережило и до сих пор продолжает здесь, заставляя всех смотреть на себя снизу вверх.              Время совсем раннее, и толпы туристов ещё отсыпались в своих отельных номерах, набираясь сил на предстоящий день. Солнце уже ярко светило, но ещё не щипало кожу — только приятно нежило, и лёгкий недосып на фоне всего этого великолепия совсем позабылся.              Когда все трое вошли внутрь, Не Хуайсан невольно замер. Огромный купол над головой будто парил в воздухе. Мягкий свет падал через окна, создавая золотисто-пыльный полумрак. Мозаики с ликами святых и ангелов соседствовали с огромными арабскими каллиграфическими медальонами — следы двух великих империй, наложенные друг на друга.              — Потрясающе… — тихо выдохнул Хуайсан, наверное, в сотый раз за утро.              Лань Сичэнь встал рядом, почти касаясь его плеча, тихо произнёс:       — В подобных местах всегда ощущается, насколько ты маленький.              Лань Ванцзи шёл чуть позади. В полумраке собора его лицо казалось особенно строгим и красивым. Он молчал, но Хуайсан заметил, как он время от времени бросает взгляды на брата. В одном из боковых приделов, где было особенно тихо, Лань Сичэнь остановился рядом с братом и тихо сказал ему что-то на ухо, в ответ получил лёгкий кивок. Не Хуайсан, шедший чуть впереди, обернулся и увидел, как Лань Сичэнь на секунду прижался лбом к виску младшего брата — очень быстро, почти незаметно для окружающих. И хотя в этот утренний час в соборе было немного людей, эта близость здесь, среди древних священных стен, выглядела особенно запретной. Не Хуайсан не верил ни в каких богов, но мысль о порочности оказалась очень даже сладка.              Не Хуайсан подошёл ближе и встал между ними, слегка коснувшись рукой спины каждого.              — Красиво, правда? — сказал он тихо. — Когда две разные культуры и эпохи существуют в одном месте и не могут друг без друга.              Оба одарили его долгими взглядами, а Не Хуайсан только улыбнулся и подмигнул.              Втроём они, почти в полной тишине, медленно бродили по собору, лишь изредка обмениваясь короткими фразами. Лань Сичэнь восхитился мозаикой. Все сюжеты поражали своей древней, почти живой красотой. Несмотря на века, войны, землетрясения и смену религий, они сохранили удивительную силу и нежность.              Самой впечатляющей была огромная мозаика в апсиде — Богоматерь с Младенцем на троне. Мария сидела величественно, в тёмно-фиолетовых и золотых одеждах, держа на коленях Иисуса. Младенец выглядел не как ребёнок, а как маленький строгий правитель мира — правой рукой он благословлял, в левой держал свиток. Золотой фон мозаики сиял даже в полумраке.              «Деисус», портреты императоров и их супруг, изображения Христа, золото, пурпур, тщательно выложенные драгоценные камни в коронах — всё это создавало ощущение настоящей имперской мощи. По всему куполу и аркам летали мозаичные серафимы с шестью крыльями — огромные, бесподобные.              Не Хуайсан стоял, запрокинув голову, не в силах отвести взгляд.              — Они такие человечные, — тихо сказал Лань Ванцзи, стоя рядом. — Даже через тысячу лет чувствуешь, что эти люди действительно любили, страдали и надеялись.              Два часа в прохладе собора прошли удивительно незаметно. Солнце постепенно поднималось выше, и свет внутри собора стал более ярким и жёстким. Пришла пора покидать собор, в котором не жалко было провести вечность. Вот бы превратиться в мозаику и остаться здесь…              После полумрака собора стамбульское солнце ударило по глазам особенно ярко. Площадь перед Айя-Софией уже наполнялась туристами, но город пока ещё оставался относительно сонным и неспешным. Не Хуайсан глубоко вдохнул тёплый воздух и потянулся.              — Голова кружится от всего этого величия, — признался он с улыбкой. — Как будто побывал внутри времени.              — Мгм, — согласился Лань Ванцзи. Лань Сичэнь поддержал их лёгким кивком.             

𓂃 ོ☼𓂃

            Оказалось, следующей на очереди в их культурной программе была Голубая мечеть. «Султанахмет-джами», — прочитал Лань Сичэнь точное название в маленьком бумажном путеводителе. Не Хуайсан назвал его молодым пенсионером «Всё это есть в интернете», на что Лань Сичэнь только пожал плечами: «Бумагу в руках держать гораздо приятнее. К тому же, здесь красивые картинки». Впрочем, небольшая старомодность ему даже шла.              До Голубой мечети пусть в пять минут неспешного шага через цветущий парк в тишине. Для разговоров будет время — позже. А пока каждый смаковал послевкусие собора, упаковывал воспоминания по коробочкам и шкатулкам, расставлял их в глубинах памяти.              Шесть стройных минаретов величественно возвышались над площадью. В отличие от Айя-Софии, мечеть выглядела более светлой и воздушной. Её называли «Голубой» не зря — более двадцати тысяч изразцов ручной работы покрывали стены и купол, создавая ощущение, будто небо опустилось прямо внутрь здания.              — Здесь совсем другая атмосфера, — заметил Лань Сиэчнь, когда они вошли внутрь.              Внутри Голубой мечети действительно царил удивительный свет. Голубые, белые, лазурные, бирюзовые изразцы покрывали стены и потолок, создавая ощущение, будто находишься внутри огромного небесного шатра. Свет, проходящий через витражные окна, окрашивал всё в мягкие голубовато-золотистые тона.              Остановившись в центре зала, можно было поднять голову и увидеть, как высоко над тобой парит огромный центральный купол, украшенный тончайшими растительными орнаментами и каллиграфическими золотыми надписями на бирюзе. Свет, проникающий через десятки окон точно вечное раннее утро — чистое, свежее и немного торжественное.                     Лань Ванцзи повернулся к Не Хуайсану и тихо спросил:       — Тебе нравится?              — Очень, — честно ответил Хуайсан, всё ещё запрокинув голову. — Здесь умиротворяющая атмосфера, хотя, казалось бы, такое место должно давить величием.              Лань Ванцзи стоял рядом, его плечо почти касалось плеча Не Хуайсана. Он тоже смотрел вверх, но взгляд его то и дело возвращался к профилю Не Хуайсана.              — Здесь легче дышится, чем в Айя-Софии, — почти шёпотом произнёс Лань Ванцзи. — Там — тяжёлая история. А здесь будто молитва.              …где-то высоко над ними, в центре огромного купола, золотые каллиграфические надписи продолжали безмолвно молиться за всех грешников, которые осмелились прийти сюда в поисках прощения — или, наоборот, в поисках нового греха.              𓂃 ོ☼𓂃              Большой базар представлял собой настоящий хаос. Бесконечные крытые улицы-коридоры, уходящие вдаль, напоминали пчелиный улей. Высокие сводчатые потолки с древней росписью и люстрами, массивные каменные колонны. Каждый ряд — своя специализация: один полностью отдан золотым и серебряным ювелирным лавкам, другой — коврам и тканям, третий — кожаным изделиям, четвёртый — специям и чаям. Яркие цвета товаров создавали ощущение, будто кто-то опрокинул гигантскую палитру красок: глубокий бордовый, золотой, бирюзовый, изумрудный, пурпурный. Лампы и люстры отбрасывали тёплый, немного приглушённый свет, делающий каждый товар ещё более интересным и привлекательным.              Чем здесь только ни пахло: пряный, сладковатый аромат свежемолотого кардамона, корицы и шафрана смешивался с тяжёлым запахом выделанной кожи и дублёных шкур. Где-то рядом пахло свежезаваренным турецким яблочным чаем и рахат-лукумом. Дальше тянуло густым, сладким парфюмом — мускус, сандал, розовое масло. А ещё — запах кофе по-турецки и свежевыпеченного симита с кунжутом. Всё это переплеталось в один густой, опьяняющий аромат восточного базара.              Базара, который никогда не замолкал. Со всех сторон неслись голоса торговцев: «Very good price for you!» — кричали они на ломаном английском, турецком, иногда на русском и даже китайском. Где-то играла тихая турецкая музыка, в другом месте звенели серебряные колокольчики. Смех, торг, звон монет, шорох тканей. Толпа гудела, шевелилась, извивалась, топталась на месте, смеялась, завлекала, продавала и покупала.              Не Хуайсан шёл между братьев, жадно впитывая всё вокруг. Глаза у него горели от восторга: как много сказок в детстве описывали восточный базар, и вот он увидел его своими глазами: настоящее волшебство. Тысяча и одна ночь, сказки Гауфа, Киплинга, Андерсена — все они вдруг ожили вокруг него, только вместо джиннов и принцесс здесь были торговцы с золотыми зубами, кричащие «Efendim, come, come!», и запахи, от которых кружилась голова.                     — Держите меня семеро, — предупредил Не Хуайсан. «Ебите впятером», — мысленно закончил он про себя. — Если я потеряюсь, не ищите меня, пожалуй, я стану одной из Стамбульских кошек и буду гулять здесь всю свою жизнь.              Лань Ванцзи фыркнул. Не Хуайсан и без того напоминал кошку. Причём — именно кошку, а не драчливого забияку-кота, отстаивающего территорию и вечно дерущегося со всеми. Нет-нет, Не Хуайсан — настоящая хищная кошка, кокетливая, хитрая, ластящаяся и умеющая кусаться в нужный момент.              Они медленно двигались по узким коридорам базара, рассматривая продавцов, их товары и тех самых стамбульских кошек, нередко спящих прямо на витринах. Их, разумеется, никто не прогонял, и те взамен снисходительно разрешали туристам гладить себя между ушек и охотно подставляли пушистые спинки. Лань Сичэнь шёл справа, иногда кладя руку Хуайсану на талию в особенно людных местах. Он чувствовал слишком многое. Базара — слишком много, шумно, людно. Так легко потеряться. Тревожно и дико. Некомфортно, но вместе с тем — увлекательно. Лань Ванцзи шёл слева, молчаливый и сосредоточенный, но его рука тоже периодически касалась спины или локтя Не Хуайсана, проверяя, на месте ли он. Не оставили ли они его позади, гладящего очередного спящего на отрезах шёлка кота.              В одном из рядов с пряностями Не Хуайсан остановился у большой лавки. Воздух здесь был особенно густым — запах молотого имбиря, кумина и сушёных роз забивался в нос, ласкал обоняние.              — Это же просто преступление — так пахнуть, — пробормотал он и потянул Лань Сичэня за рукав. — Понюхай вот это.              Лань Сичэнь послушно наклонился и вдохнул аромат сушёной лаванды с апельсиновой цедрой. Его губы тронула мягкая улыбка. Лань Ванцзи тоже подошёл ближе и молча вдохнул — его плечо прижалось к плечу Хуайсана. Запах ему понравился. Успокаивающий и вместе с тем свежий, он хорошо подходил их спутнику.              Не Хуайсан удовлетворённо улыбнулся. «Что поделаешь — у меня есть вкус и чутьё… помимо прекрасного обоняния». Купив несколько ароматических мешочков (хотя как «купив», расплатился за всё Лань Сичэнь), он потащил своих прекрасных и расчудесных благодетелей в следующий ряд. Там, среди рулонов тканей и переливающегося шёлка, он окончательно потерял всякую сдержанность. Взяв тяжёлый отрез глубокого изумрудного цвета, он приложил его к плечу Лань Сичэня, наклонил голову, как самый настоящий голливудский стилист, и вынес профессиональный вердикт:              — Тебе пойдёт. Мои милые крольчата, вы знаете, что существует одежда других цветов, помимо белого, бежевого и светло-голубого.              Лань Сичэнь сделал удивлённое лицо:       — О нет, не говори таких страшных вещей. Мне кажется, цветную одежду придумал дьявол.              — Ну конечно… ангел мой, — покивал Не Хуайсан.              Лань Ванцзи подошёл к нему вплотную, наклонился и, почти прижимаясь губами к уху, шёпотом произнёс:       — Прямо сейчас на мне чёрное бельё. Предлагаю тебе лично проверить этот факт вечером.              О, это было так плохо, так пошло и ужасно, что Не Хуайсан почти возбудился. Лань Ванцзи стоял с совершенно невозмутимым лицом, а Лань Сичэнь стоял, наверняка гадая, что такого мог сказать брат, что у их спутника сделалось такое странное лицо.              — Ну что же, мне придётся утрудить себя этим, — пообещал Не Хуайсан, улыбнувшись.              Они бродили по базару ещё около полутора часов.              Напряжение между ними росло с каждым часом. Каждый взгляд, каждое случайное касание в толпе, каждый подарок только усиливали его. Оно росло не из громких слов или откровенных касаний, а из мелочей. Из того, как Лань Сичэнь, выбирая ткань, невзначай проводил пальцами по внутренней стороне запястья Не Хуайсана. Из того, как Лань Ванцзи, стоя позади в узком проходе, положил руку ему на поясницу и не убрал её даже тогда, когда толпа рассосалась. Из долгого, тяжёлого взгляда Ванцзи, когда Хуайсан смеялся над шуткой Сичэня. Из того, как Сичэнь, покупая что-то, обязательно спрашивал мнение именно Хуайсана, а потом бросал короткий, почти ревнивый взгляд на брата.              Напряжение росло из собственнических жестов, которые уже не были случайными. Из тихих, почти беззвучных «мне нравится, когда ты рядом» в каждом прикосновении. Из того, как оба брата начинали конкурировать за внимание Хуайсана — мягко, но заметно.              За это время они подарили ему несколько вещей, каждая из которых говорила гораздо больше, чем могло показаться. Лань Сичэнь выбрал тонкий шёлковый шарф глубокого тёмно-вишнёвого цвета с едва заметной золотой вышивкой в виде облаков и журавлей. Когда он повязывал его Хуайсану на шею, его пальцы задержались на коже чуть дольше необходимого.              — Этот цвет тебе очень идёт, — тихо сказал он. — Делает взгляд теплее.              Лань Ванцзи, как всегда молча, выбрал маленькую резную шкатулку из тёмного дерева с инкрустацией перламутром. Внутри они блестела тёмно-синим шёлком. Когда Хуайсан вопросительно поднял бровь, Ванцзи спокойно ответил:       — Я уверен, тебе есть, что положить в неё.              Не Хуайсан уже не помнил, кто из братьев купил ему небольшой флакон настоящего розового масла из Измира — вязкого, сладкого, с глубокой бархатной нотой. Зато он прекрасно запомнил, как Лань Сичэнь сам нанёс каплю на запястье Хуайсана и поднёс к своему носу, вдыхая.              — Теперь ты будешь пахнуть так, как я хочу, — сказал он почти шёпотом, и в его голосе было столько тихой собственнической нежности, что Не Хуайсан даже не придумался с ответом.              Каждый новый подарок, каждое касание, каждый взгляд, которым братья обменивались поверх его головы, только усиливал искрящее электричество между ними троими. Не Хуайсан шёл между ними, чувствуя, как два тёплых тела периодически прижимаются к нему в толпе, и думал, что ещё никогда не был так доволен своей работой.       К концу прогулки все трое уже заметно умаялись от жары, толпы и обилия впечатлений. Не Хуайсан, насытившийся видами, запахами и звуками, предложил где-нибудь пообедать. Конкретного плана не было, и все трое зашли в первый попавшийся ресторанчик недалеко от базара. Традиционная турецкая кухня, открытая терраса и вид на старые дома.       Хумус с тёплым лавашем, кебаб из ягнёнка на углях, салат из свежих овощей с гранатом, айран и свежий гранатовый сок — после насыщенной прогулки всё это залетало в них с какой-то космической скоростью, хотя все трое и старались соблюдать приличия, не торопиться и орудовать столовыми приборами так, будто прямо сейчас на них смотрит сам Ататюрк.              Когда основные блюда съели, а официант вынес им большое блюдо пахлавы, Не Хуайсан совсем расслабился. Он откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, наслаждаясь солнцем, теплом и приятной тяжестью в животе после обеда.              — Что вам понравилось сегодня больше всего? — спросил Лань Ванцзи.              Не Хуайсан приоткрыл глаза. Кивнул Лань Сичэню, уступая ему. Лань Сичэнь немного задумался, проводя пальцем по краю бокала с айраном.       — Мне понравилось, как здесь всё живое, — сказал он наконец. — Люди торгуются, смеются, кричат, спорят. В Шанхае всё более отполированное. А здесь — настоящее, хаотичное, — он посмотрел на Хуайсана и добавил тише, с лёгкой улыбкой: — А ещё мне понравилось смотреть, как ты всему этому радуешься. Ты будто ребёнок в магазине игрушек.              Не Хуайсан фыркнул, но было видно, что ему приятно.       — А ты, Ванцзи? — спросил он, поворачиваясь к младшему Ланю.              Ванцзи молчал несколько секунд, глядя на тарелку с остатками кебаба. Потом ответил:       — Мне понравилось, как ты не боишься быть громким. Как ты смеёшься в полный голос. И как ты… тянешь нас за собой.              Хуайсан приподнял бровь, явно довольный ответом.       — Ого. Комплимент от Лань Ванцзи. Сегодня точно удачный день.              Он откинулся на стуле и лениво потянулся, отчего белая рубашка слегка задралась, открывая полоску кожи на животе. Оба брата одновременно посмотрели туда. Хуайсан это заметил и довольно усмехнулся.              — А мне, — продолжил он, — понравилось, как вы сегодня позволяли мне быть собой. Не прятались. Не делали вид, что между вами ничего нет. И как вы… — он сделал паузу, обводя их взглядом, — как вы оба меня касались. Даже когда просто шли рядом.              Повисла короткая тишина. Лань Сичэнь первым нарушил её, тихо улыбнувшись:       — Нам тоже это понравилось.              Лань Ванцзи не сказал ничего, но его нога под столом медленно прижалась к ноге Хуайсана и осталась там. Не Хуайсан сделал глоток гранатового сока, чувствуя, как между ними снова начинает потрескивать приятная статика.              — Знаете, — сказал он, глядя на них обоих, — что ещё меня больше всего поразило? Как две религии, сегодня вполне себе противоположные, ужились под одной крышей в месте, которое строилось как православный собор, а в итоге стало мечетью.              Лань Сичэнь кивнул, соглашаясь.       — Айя-София — уникальный пример. Столько веков, столько смены власти, религий, культур… а здание стоит. И в какой-то момент все просто перестали его разрушать и начали приспосабливать под себя. Я сейчас скажу очень банальные слова, но как будто в этом и есть главная мудрость — не ломать то, что уже существует, а научиться сосуществовать.              — Вера… — протянул Не Хуайсан задумчиво. — Люди придумали бога, чтобы не сойти с ума окончательно. Времена были не то чтобы сильно спокойные и, сами понимаете, нужно было чем-то пугать народ, хоть что-то обещать. Страдаешь — значит, после смерти вознесешься. Поступаешь плохо — бог тебя покарает. Не воруй, не убивай, не блуди — во всех верах правила одинаковые: не причиняй зла другому, будь хорошим человеком. Вряд ли на небесах сидела коалиция богов на каком-нибудь селекторском совещании и обсуждала что-то вроде: «А давайте напишем свод правил, переведем его на разные языки и спустим в мир». Да нет, конечно. Людям без разницы во что верить: хочешь выбирай Аллаха, хочешь Иисуса, Будду, Кришну — кто по вкусу. Если не можешь выстроить свою собственную глубинную мораль, определить в себе, что добро, а что зло — пользуйся универсальным компасом, который устарел, но всё ещё работает.              Лань Сичэнь слушал внимательно, слегка наклонив голову. Лань Ванцзи тоже поднял взгляд от тарелки и смотрел на Хуайсана с непривычной сосредоточенностью.       — Интересная точка зрения, — мягко сказал Сичэнь. — Ты считаешь, что все религии — это просто инструмент контроля?              — Не только, — Хуайсан пожал плечами и взял ещё один кусочек пахлавы. — Но в значительной степени да. Страх и надежда — самые сильные рычаги управления. «Веди себя хорошо — будет тебе рай. Веди себя плохо — будет тебе ад». Классическая схема. Работает уже тысячи лет, он облизнул пальцы от сладкого сиропа и посмотрел на братьев с лёгкой усмешкой. — Хотя, если честно, я иногда думаю, что некоторые люди придумали бога только для того, чтобы было кому оправдывать свои самые тёмные желания. «Бог мне велел», «так написано в священной книге», «это испытание»… Удобно, правда?              Лань Ванцзи неожиданно тихо произнёс:       — А если бог — это просто другое имя для совести?              Не Хуайсан повернулся к нему, явно заинтригованный.       — Ого. Лань Ванцзи философствует. Продолжай.              Ванцзи помолчал, собираясь с мыслями, затем продолжил:       — Иногда легче поверить, что есть высшая сила, которая осуждает тебя, чем признать, что осуждаешь себя сам. И что никто, кроме тебя, этого осуждения не отменит.              Не Хуайсан медленно кивнул, глядя на Лань Ванцзи с новым интересом.       — Значит, ты считаешь, что мы сами себе и бог, и дьявол?              — Порой да, — кивнул Лань Ванцзи.       Лань Сичэнь опустил взгляд в свой бокал. Его пальцы слегка сжались вокруг стекла.       — А я иногда думаю, — сказал он едва слышно, — что бог уже давно отвернулся. И теперь мы просто пытаемся не сойти с ума без него.              Не Хуайсан посмотрел на них обоих — на Лань Сичэня с его тихой, глубокой виной и на Лань Ванцзи с его тяжёлой, почти физической потребностью в брате — и вдруг почувствовал острый прилив нежности.              — Знаете, что я думаю? — сказал он мягко. — Может, бог и не нужен. Может, достаточно того, что мы сейчас сидим здесь втроём и не пытаемся друг друга уничтожить за свои желания, —он потянулся через стол и накрыл ладонью руку сначала Сичэня, потом Ванцзи. — Иногда самое святое, что у нас есть — это то, что мы решаем не разрушать.              Лань Сичэнь перевернул руку и крепко сжал пальцы Хуайсана. Ванцзи сделал то же самое с другой стороны. На несколько секунд за столом воцарилась тишина, наполненная только тихим звоном посуды и приглушённым шумом Стамбула. Не Хуайсан улыбнулся уголком губ и добавил уже легче:       — Я иногда думаю, что, если бы бог всё-таки существовал, он бы сидел с пивом и чипсами перед небесным телеком и думал: «Ну и цирк же я создал».              Лань Сичэнь тихо засмеялся, и Лань Ванцзи едва заметно подхватил его улыбкой. Не Хуайсан сделал ещё один глоток гранатового сока и слегка усмехнулся.              Тем временем под столом братья Лань, прикрываясь разговорами о высоком, творили всякие низости. Ну, знаете, низости — такие приятные, маленькие, почти невинные. Левая рука Лань Сичэня уже довольно давно лежала на правом бедре Не Хуайсана — пальцы медленно, почти рассеянно поглаживали внутреннюю сторону через ткань брюк. Справа нога Лань Ванцзи крепко прижималась к его ноге, а его рука лежала выше — на середине бедра, и большой палец ритмично поглаживал чувствительную кожу совсем близко к паху.              О, господа крольчата истово делили его.              Сичэнь делал это мягко, ласково, словно успокаивая и одновременно дразня. Ванцзи — жёстче, собственнически, будто молча заявляя права. Иногда их руки встречались под столом на его бедре, и тогда напряжение между братьями становилось почти осязаемым. Не Хуайсану это пришлось по вкусу. Тепло ладоней, лёгкое давление пальцев, тихое соперничество — всё это заставляло его пульс учащаться.              «Они уже не могут остановиться, — думал Не Хуайсан, чувствуя, как две горячие ладони одновременно лежат на его бёдрах под столом. — И самое интересное, что они даже не пытаются это скрыть от меня».              — Интересно, что вы сейчас говорите про Айя-Софию… — сказал он с лёгкой хрипотцой, — а сами в это время под столом меня делите.              Лань Сичэнь слегка смутился, на секунду отвёл взгляд, но руку не убрал. Наоборот — его пальцы скользнули чуть выше. Классика старшего брата: вина, потребность в контроле и одновременно острая нужда в разрешении. Каждое его касание было вопросом: «Можно?»       Ванцзи, напротив, держал крепко, собственнически. После слов Не Хуайсана только сильнее сжал его бедро, подтверждая: «Да, делим. И что?» Младший, привыкший всё в себе давить, наконец получил «можно» и теперь жадно брал. Его ревность к брату и к Хуайсану уже начала сплетаться в одну тугую, горячую спираль.              «Вы снова — прекрасные утопленники, мои крольчата, — мысленно усмехнулся Хуайсан. — Но теперь вы тонете в одних и тех же водах, и вам это даже нравится. Конечно, не в последнюю очередь из-за моего присутствия. — Не Хуайсан едва заметно раздвинул ноги, позволяя их рукам скользнуть выше — в самый жар. — Продолжайте, мои хорошие. Я с удовольствием буду вашим посредником».              Не Хуайсан тихо, но довольно рассмеялся и откинулся на спинку стула.       — Я не жалуюсь, — добавил он шёпотом. — Просто отмечаю факт.              По блюду с пахлавой растекался медовый сироп, присыпанный хрустящими крошками, фисташками и пудрой из грецких орешков. Не Хуайсан ощущал себя кусочком сладкой пахлавы — последним на блюде. Все хотят съесть, но никто не решается.              «Как пошло, А-Сан. Ужасно, ужасно пошло…»       

      𓂃 ོ☼𓂃

             Заключительной программой сегодняшнего дня был деловой ужин с турецкими партнёрами. Не Хуайсан не совсем понимал, каким боком вообще Китай и Турция могут быть партнёрами, но пока что его это интересовало мало. У них ещё будет время поговорить об этом, поведать друг другу больше о себе — не всё же сразу. Тем более, работа — это не так интересно, как философская пустая болтовня о боге, политике и прочих острых темах. Вот тут как раз есть, где развернуться и поспорить.              Ресторан, в котором должен был проходить деловой ужин, находился на берегу Босфора, в районе Бешикташ. Это было одно из самых дорогих и закрытых заведений Стамбула — приглушённый свет, панорамные окна от пола до потолка, живая турецкая музыка на фоне и идеальный сервис. Ску-ка. Не Хуайсану уже доводилось бывать на подобных мероприятиях, и далеко не всегда они захватывали его. Чаще всего приходилось развлекаться самому и развлекать клиентов — в этом он был неотразим. Сделать из заурядного гниющего вечера что-то, что потом запомниться всем не так уж и сложно. Хотя с братьями Лань и их любовью к подстольным играм… в общем, Не Хуайсан уже подозревал, чем это всё закончится.              Трое турецких мужчин уже ждали их за уединённым столом у окна с прекрасным видом на вечерний Стамбул. Место укромное, отделённое от других гостей заведения полупрозрачной ширмой и живыми растениями. Не Хуайсан быстро, по привычке, начал сканировать всех троих.       Должно быть, вот этот крепкий мужчина, с густыми чёрными усами и широкой улыбкой, которая, казалось, никогда не сходила с лица, генеральный директор. На вид лет сорок пять. Громкий смех, крепкое рукопожатие, дорогой, но броский костюм. Классический «self-made man», который любит показывать, что поднялся с низов. Такие обычно компенсируют былую бедность демонстративной щедростью и громкостью. Под маской радушного хозяина — острый делец и любитель молодых женщин. Скорее всего, имеет пару постоянных любовниц и считает это нормой. Мурат Кая, — представился он. Не Хуайсан не был уверен, что запомнит это имя.       У второго мужчины имя оказалось ещё более сложным: Эмре Йылмаз. Лань Сичэнь представил его как заместителя министра энергетики. Эге. Судя по всему, довольно важный дядька. Один его статус предавал вечеру некоторой напряжённости. Важный дядька с непроизносимым именем выглядел лет на пятьдесят, худощавый, сдержанный, с аккуратной бородкой и усталыми глазами. Говорит мало, но каждое слово взвешенное. Типичный государственный чиновник высокого уровня: осторожный, вежливый, с железной хваткой. Такие люди опасны тем, что за внешней корректностью прячут холодный расчёт. Скорее всего, сильно переживает за репутацию и боится скандалов. В постели, вероятно, предпочитает контроль и подчинение.       Адвокат компании понравился Не Хуайсану больше всего, потому что его имя либо вообще не произносили, либо оно попросту вылетело у него из головы. Тем лучше: гораздо проще весь вечер думать про него как про безымянного адвоката и не ломать себе язык (даже мысленно). Тихий мужчина средних лет. Серый, неприметный, с бегающим взглядом. Классический «серый кардинал». Такие всегда всё слышат, всё запоминают и почти никогда не высказывают своего мнения вслух. Опасен именно своей незаметностью. Наверняка ведёт все тёмные дела компании. Если его посадят — потянет за собой всех. В этом его главная ценность.        «Хорошая компания. Один — шумный альфа-самец, второй — осторожный бюрократ, третий — молчаливый стервятник. Интересно, кто из них больше всего хочет залезть в карман Ланям?»       Когда все расселись, Мурат Кая широко улыбнулся и первым поднял бокал:       — За встречу и успешное сотрудничество! Рад приветствовать вас в Стамбуле, уважаемые братья Лань и их спутник.       Не Хуайсан сидел между братьями, как всегда, и чувствовал, как под столом рука Лань Сичэня легла ему на бедро, а нога Лань Ванцзи плотно прижалась к его ноге. Оба брата вели себя внешне безупречно, но под маской деловой вежливости уже начинали превращать ужин в торжество интимной неловкости — будто продолжили с того же момента, на котором остановились несколько часов назад на террасе кафе недалеко от базара.              Сделали заказ, по бокалам разлили ароматное красное вино. За вежливыми улыбками и лёгкими кивками начался ужин, потекли разговоры на общие темы: климатические цели Турции, инвестиционный климат, логистика. Лань Сичэнь вёл разговор уверенно и мягко, как всегда. Он не давил своим авторитетом, казался удобным собеседником, однако не стеснялся высказывать возражения и свою точку зрения. Лань Ванцзи почти не говорил, лишь иногда коротко дополнял брата точными цифрами и фактами. Вдвоём они составляли идеальную команду.              Не Хуайсан играл свою роль — улыбался, поддерживал лёгкую беседу, когда нужно было разрядить атмосферу, и внимательно наблюдал. Его взгляд фиксировал каждый жест: Мурат Кая неловко смял салфетку (не согласен с Лань Сичэнем, но возражать ещё не время), господин Эмре посмотрел на часы (торопится домой к жене — слишком банально, нет, он просто заскучал, потому что Мурат ударился в слишком пространные размышления, мало относящиеся к делу), адвокат, как это говорится, сидел тише воды, ниже травы, но Хуайсан заметил, как он незаметно фиксирует каждое слово, каждую интонацию. Типичный «фиксатор». Такие люди опасны именно тем, что их почти не замечают, пока не становится слишком поздно. Очень иронично, что Не Хуайсан занимался тем же самым, только его наоборот было много. Да, его было много, но он казался бестолковым красивым мальчиком — игрушкой двух богатеньких братьев.              «Хотя это и звучит как правда, — иронично подумал Не Хуайсан. — Однако, пока это играет мне на руку, пусть так и будет».              Лань Сичэнь, продолжая вежливо улыбаться Мурат Кае, незаметно расстегнул верхнюю пуговицу на брюках Хуайсана и медленно запустил руку внутрь. Его пальцы уверенно обхватили уже пока ещё мягкий член через тонкую ткань трусов и начали медленно, но настойчиво поглаживать.              Невинный крольчонок… Возбуждающий крольчонок…              С левой стороны Лань Ванцзи действовал жёстче. Он полностью расстегнул молнию на брюках Не Хуайсана, опередил брата и скользнул пальцами в тесноту нижнего белья. Его ладонь лежала прямо на горячей коже, крепко обхватывая член у основания. Большой палец медленно водил по головке, размазывая выступившую влагу.              Ласкающие крольчата, соревнующиеся крольчата…              Сичэнь работал мягко, ритмично, словно успокаивая и дразня одновременно. Лань Ванцзи — жёстко, собственнически, почти грубо сжимая и оттягивая настолько, насколько позволяла манёвренность. Их пальцы периодически встречались на члене Хуайсана, и тогда братья бросали друг на друга долгие взгляды.              Не Хуайсан сидел с вежливой улыбкой, кивая словам Эмре Йылмаза, но его дыхание уже стало неровным. Он слегка раздвинул ноги под столом, давая им полный доступ, и сжал в кулак салфетку на коленях.              «Блядь…»              Когда Мурат Кая громко засмеялся над собственной шуткой, Хуайсан тоже выдавил из себя улыбку, хотя в этот момент Лань Ванцзи резко сжал его член у основания, а Лань Сичэнь провёл пальцем прямо по чувствительной щели на головке. Не Хуайсан тихо, почти беззвучно выдохнул сквозь зубы и сделал большой глоток вина, пытаясь скрыть, как сильно у него дрожат пальцы.              Официант принёс горячее, подлил вина в бокалах. Не Хуайсан не различал запахов, не видел цветов. Он весь стал молодым ягнёнком на огромном серебряном блюде. Молодым, красивым, смазанным яйцом и запечённым в огромной духовке с травами и пряностями. Его подали на стол, и гости уже взялись за ножи и вилки. Возбуждение рокотало в районе горла, пожар под столом полыхал так, что обгорали раздвинутые ноги, покрывались волдырями ласкающие руки. Братья ни разу не потеряли нити разговора, Лань Ванцзи по памяти выдавал цифры (психопат), Лань Сичэнь рассуждал о том, какую бы стратегию выбрать, чтобы учесть пожелания обеих стран и сторон, чтобы, к тому же, попасть под льготное финансирование.              Белый, белый, белый, белый шум. Как скатерть на столе, как рубашки братьев, как салфетка на его коленях, стыдливо прикрывающая срам.              — Выглядите немного задумчивым, — заметил Мурат Кая, обращаясь к Не Хуайсану.              Хуайсан улыбнулся самой обаятельной улыбкой.       — Просто наслаждаюсь атмосферой, — он бросил взгляд на окно. Наверное, там протекал Босфор, освещаемый сотнями огоньков. И, наверное, он пролив прямо сейчас выглядел очаровательно. Откуда ж ему было знать. — Стамбул по вечерам особенно красив.              Под столом же всё было совсем не красиво. Хотя тут от чьего лица посмотреть.              Лань Ванцзи полностью обхватил член горячей ладонью и медленно, но сильно двигал рукой вверх-вниз. Каждый раз, когда Хуайсан пытался взять себя в руки, Ванцзи переставал двигаться. Это выводило Не Хуайсана из себя. Бесило! Лань Сичэнь действовал едва ли нежнее брата: он запустил пальцы глубже и теперь ласкал не только член, но и яички — нежно перекатывая их, слегка сжимая, проводя ногтем по шву. Иногда его пальцы встречались с пальцами брата, и тогда между ними происходила короткая, молчаливая борьба за то, кто сейчас будет «главным».              Не Хуайсан сидел с прилипшей к его лицу улыбкой, кивая Мурат Кае, но его дыхание уже сбивалось. Он чувствовал, как по позвоночнику стекают капли пота, а бёдра предательски дрожат. «Много ли заметил адвокат? Эти двое — вряд ли, а вот серая мышка достаточно наблюдательна. Ну что ж, запоминай и благодари, что с тебя не просят денег за это представление».              В этот момент Лань Ванцзи резко ускорил движения, а Сичэнь одновременно сжал его яички. Хуайсан резко вдохнул и едва не выронил вилку. Чтобы скрыть реакцию, он быстро поднёс бокал к губам и сделал большой глоток вина. Мурат Кая продолжал рассказывать про будущий завод. Не Хуайсан кивал, улыбался и мысленно молился всем богам, чтобы его голос не дрогнул, если он вдруг понадобится.       Наконец официант поставил перед ними три порции сютлача — нежного молочного пудинга в порционных глиняных горшочках. Ложка легко проваливалась в кремовую массу, а сверху хрустела карамелизированная корочка, посыпанная молотой корицей. Как только тарелка оказалась на столе, Лань Сичэнь и Лань Ванцзи одновременно убрали руки — так легко и просто, будто не мучили его весь вечер. Не Хуайсан едва сдержал вздох облегчения… и разочарования.              — Попробуйте, это их фирменный десерт, — радушно сказал Мурат Кая.              Не Хуайсан взял ложку дрожащей рукой и улыбнулся самой обаятельной улыбкой, на которую был способен в данный момент.       — Выглядит потрясающе.              Под столом его член стоял колом, мокрый и болезненно напряжённый. Братья же сидели с абсолютно невозмутимыми лицами, словно ничего и не происходило. Когда ужин наконец подошёл к концу, Хуайсан чувствовал себя полностью выжатым. Ноги дрожали, рубашка прилипла к спине от пота, а в голове шумело.              Мурат Кая поднялся первым, широко улыбаясь:       — Было очень приятно пообщаться! Надеюсь на дальнейшее сотрудничество с вами, господа Лань!              Когда они вышли из ресторана и сели в арендованную машину, Хуайсан откинулся на спинку сиденья и тихо, но очень эмоционально выдохнул:       — Вы два садиста. Два милых, пушистых, белых кролика-садиста.              Лань Сичэнь мягко улыбнулся и положил руку ему на колено.       — Мы просто хотели, чтобы ты не заскучал за ужином.              Хуайсан закрыл глаза и устало усмехнулся.       — Я вас обоих убью. Но сначала, пожалуйста, довезите меня до отеля. Я сейчас очень… нуждаюсь в разрядке.              Машина тронулась в сторону отеля.              

𓂃 ོ☼𓂃

             Как только за тремя молодыми людьми закрылась дверь номера, Стамбул сжался в кварк и растворился где-то в атмосфере. Они едва успели снять обувь, когда Лань Ванцзи внезапно потерял остатки контроля.              Он сделал быстрый шаг вперёд, схватил Не Хуайсана за талию и резко притянул к себе. Горячие губы тут же прижались к его шее жадно, почти грубо. Он поцеловал кожу под ухом, затем ниже, в чувствительное место над ключицей, и тихо, низко прорычал:       — Эти турки… весь вечер с тебя глаз не сводили.              Его голос был хриплым, почти ревнивым. Руки крепко обхватили Хуайсана, одна легла на поясницу, вторая скользнула выше — под рубашку, гладя горячую кожу спины.              Хуайсан тихо, довольно выдохнул и прикрыл глаза. Он наслаждался этим моментом сполна. Наконец-то всегда сдержанного Лань Ванцзи прорвало. Это было настоящее, сырое, собственническое желание — и оно было направлено на него. Младший Лань продолжал целовать его шею, слегка прикусывая кожу, затем обхватил ладонью затылок Хуайсана, удерживая на месте, пока его губы и язык работали ниже, оставляя влажные следы. Другая рука настойчиво гладила его по боку, спускаясь к бедру.              Не Хуайсан позволил себе немного насладиться этим напором, прижимаясь ближе к горячему телу Ванцзи, хотя и не был уверен, что так уж приглянулся «этим туркам», однако потом мягко, но уверенно упёрся ладонями ему в грудь.              — Не жадничай, — прошептал он с лёгкой улыбкой, ускользая из объятий, как хитрая стамбульская кошка. — Мы только вернулись.              Лань Ванцзи нехотя отпустил его, но взгляд остался тяжёлым и голодным.              Хуайсан повернулся к Лань Сичэню, который стоял чуть в стороне и молча наблюдал за ними. Подошёл ближе, взял его за подбородок и мягко, нежно поцеловал в губы — совсем не так, как Ванцзи. Это был тёплый, дразнящий поцелуй, почти невесомый.              — Не ревнуй, — тихо сказал он Лань Сичэню, улыбаясь в его губы.              Затем включил музыку на телефоне музыку — медленную, чувственную, с тяжёлым басом и восточными мотивами. Вернулся к дивану, взял обоих братьев за руки и мягко, но настойчиво усадил их рядом друг с другом.              — Сидите здесь, — сказал он шёлковым голосом. — И смотрите.              Он отступил на пару шагов назад, в центр гостиной, где было больше пространства. Свет приглушённый, только ночные огни Стамбула и Босфора за окно, да рассеянный свет от торшера в углу рядом с креслом.              Хуайсан посмотрел на них обоих — на напряжённого Ванцзи, который всё ещё тяжело дышал, и на Сичэня, чей взгляд уже стал тёмным и жадным. Он медленно провёл рукой по своему платку, слегка потянув за край.              — Вы сегодня хорошо себя вели, — тихо сказал он. — Поэтому я хочу вас немного побаловать.              Музыка продолжала играть. Хуайсан начал медленно двигаться. Он провёл руками по своей груди, слегка потянул за края платка, но не снял его сразу. Повернулся боком, выгнул спину и провёл ладонями по бёдрам, глядя на братьев из-под полуопущенных ресниц. Белая шёлковая рубашка уже была полностью расстёгнута и держалась только на плечах.              Лань Сичэнь и Лань Ванцзи сидели на диване очень напряжённо. Оба крепко сжимали подлокотники, будто боялись, что если отпустят их, то тут же сорвутся. Взгляды прикованы к Не Хуайсану. Голодный, восхищённый Лань Сичэня, почти злой от желания Лань Ванцзи. Хуайсан улыбнулся уголком губ и медленно стянул рубашку с плеч, позволяя ей упасть на пол. Остался только платок на шее и брюки. Он провёл руками по своей груди и животу, слегка выгибаясь под музыку.              «Вы мучили меня весь вечер, господа Лань. Будет честно, если теперь я немного помучаю вас».              — Не сдерживайтесь так сильно, — тихо сказал он, продолжая танцевать.              Он подошёл ближе, всё ещё двигаясь в ритме. Остановился прямо перед ними, наклонился и мягко, но уверенно взял руку Лань Сичэня и положил её на бедро Лань Ванцзи. Потом взял руку Ванцзи и положил на бедро старшего брата.              — Вот так, — прошептал он. — Прикасайтесь. Я хочу это видеть.              Лань Сичэнь резко вдохнул. Лань Ванцзи напрягся всем телом, но руку не убрал. Не Хуайсан отступил назад и продолжил танцевать, теперь уже без рубашки. Он медленно расстёгивал ремень, покачивая бёдрами, поворачиваясь то одним боком, то другим, позволяя им видеть каждое движение.              На диване, наконец, медленно рассыпалась многолетняя монолитная стена. Лань Сичэнь не выдержал первым: его пальцы слегка сжали бедро Лань Ванцзи, потом медленно двинулись выше. Брат ответил тем же. Они начали неуверенно, осторожно исследовать друг друга. Старший гладил младшего по внутренней стороне бедра, поднимаясь выше. Ему отвечали тем же: боязливым касанием пальцев под край рубашки, кожа-к-коже. Их дыхание, их мысли и стремления абсолютно синхронизировались.              Хуайсан наслаждался этим зрелищем сполна. Он медленно расстегнул брюки и начал стягивать их с бёдер, извиваясь в танце. Ткань скользнула вниз, оставив его только в чёрных облегающих боксерах и платке.              — Красиво, — тихо выдохнул он, глядя на братьев. — Продолжайте… не останавливайтесь.              Лань Сичэнь разрывался от противоречий. Ему хотелось продолжать бесконечно смотреть на Не Хуайсана, и в то же время взглянуть на брата, чтобы проверить, удостовериться: это действительно Ванцзи ласкает его, а не кто-то иной его запахом и теплом. Не Хуайсан кивнул, и Лань Сичэнь повернул голову к брату. Их взгляды встретились — тяжёлые, полные вины и желания. Лань Сичэнь слегка наклонился и поцеловал Ванцзи в шею, в то же самое место, где недавно целовал его Хуайсан. Ванцзи закрыл глаза и сильнее сжал бедро брата.              Хуайсан продолжал танцевать перед ними — медленно, чувственно, полностью отдаваясь музыке. Он наслаждался каждым взглядом, каждой судорогой в их телах, каждым украдкой брошенным касанием между братьями.              Он чувствовал себя настоящим дирижёром этого запретного оркестра. И ему это очень, очень нравилось. Он повелевал бурей, стихийным бедствием, разразившимся прямо у него на глазах. Лань Сичэнь чувствовал, как с каждым касанием руки Ванцзи с его плеч спадает огромный, многолетний груз. Всё это время он сам себе запрещал — даже думать, даже смотреть слишком долго. А теперь их буквально попросили. Им дали разрешение. Это простое «прикасайтесь» от Хуайсана сняло с него часть вины. Не полностью, но достаточно, чтобы он наконец позволил себе чуть больше. Его пальцы на бедре Ванцзи дрожали, но уже не от страха, а от облегчения и нарастающего голода.              Лань Ванцзи переживал это иначе. Для него разрешение было как глоток воздуха после долгого пребывания под водой. Он всегда сдерживался сильнее всех — из уважения к брату, из чувства вины, из страха сломать то хрупкое, что у них было. А теперь кто-то другой взял ответственность на себя. Кто-то сказал: «Можно». И Ванцзи впервые за долгое время позволил себе хотеть открыто. Его ладонь жёстко скользила по талии Сичэня, пальцы впивались в кожу под рубашкой. В груди горело одновременно стыд и невероятное облегчение.              Не Хуайсан закончил танец красиво и медленно. Он провёл руками по своему телу в последний раз, выгнулся, а потом грациозно опустился на колени прямо перед диваном — между ног братьев. Музыка продолжала играть — низкая, чувственная, обволакивающая. Теперь он смотрел снизу вверх, и то был его выбор. Платок всё ещё обнимал его голую шею, чёрные боксеры сидели низко на бёдрах, совсем влажные спереди, вновь больно сдавливающие член.              — Не останавливайтесь… — прошептал Не Хуайсан, глядя то на одного, то на другого. — Вам не нужно больше прятаться. Не сегодня.              Он мягко направил руку Лань Сичэня выше — под рубашку Ванцзи, на голую кожу живота.              — Вот так… Почувствуй его. Он ведь твой. Ты имеешь право.              Лань Ванцзи вымученно простонал, когда брат послушно скользнул пальцами выше, поглаживая его пресс. Не Хуайсан довольно улыбнулся, повернулся к Ванцзи и прошептал уже ему, почти касаясь губами его колена:       — Не бойся быть грубым. Он не сломается. Ему это нужно так же сильно, как и тебе. Обними его крепче… вот так.              Лань Ванцзи, словно загипнотизированный, обхватил талию брата и притянул ближе. Лань Сичэнь повторил его стон — удивительно чётко, в той же тональности и длительности.              Хуайсан улыбнулся, глядя на них снизу. Его голос стал ещё ниже, искушающим:       — Хорошо… Не стыдитесь. Смотрите друг на друга. Вы такие красивые, когда наконец позволяете себе это. Я здесь именно для того, чтобы вам было можно.              Он провёл пальцами по бедру Сичэня, а потом по бедру Ванцзи, словно соединяя их.              — Целуй его, — мягко искушал Хуайсан Лань Сичэня. — В шею… в ключицу… туда, где я целовал тебя. Он ведь твой. Твой самый родной человек.              Лань Сичэнь наклонился первым и прижался губами к шее Ванцзи. Тот закрыл глаза и сильнее сжал брата в объятиях. Не Хуайсан сидел на коленях перед ними, положив подбородок на руку, с тёмным удовольствием наблюдал, как два самых сдержанных человека, которых он когда-либо встречал, наконец начинают ломаться.              — Вот так… — шептал он ободряюще. — Не останавливайтесь. Я люблю смотреть, как вы друг друга хотите. Ванцзи, не бойся, ты уже так близко… просто поцелуй его. Целуй.              Лань Сичэнь и Лань Ванцзи смотрели друг на друга. В их взглядах смешалось столько всего — многолетняя боль, вина, желание и страх. Они позволяли себе очень многое. Объятия по ночам, когда одному из них было тяжело. Долгие касания под столом. Сон в одной кровати, когда тела прижимались слишком тесно. Ласки руками и губами по шее, по груди, по бёдрам… Но никогда — в губы. После той единственной ночи много лет назад, когда они оба были пьяны, отчаянны и потеряли контроль, они дали себе молчаливый обет. Граница поцелуя в губы была последней чертой. Переступить её означало признать, что это уже не просто запретная привязанность, а нечто гораздо более глубокое и непоправимое.              И вот сейчас эта черта дрожала перед ними, Не Хуайсан обвивался вокруг неё змеем, манил сладостью яблока и горечью греха.              Лань Сичэнь дрожал, тряслись руки и плечи, сердце долбилось о гортань. Так сухо во рту, от переизбытка эмоций почти тошнит, сводит болью живот. Он медленно наклонился к Лань Ванцзи, его рука всё ещё лежала на талии младшего брата. Губы остановились в сантиметре от губ. Дыхание отсутствовало. Почти покойник.              — Ванцзи… — прошептал он едва слышно.              Ванцзи ответил резким, почти отчаянным движением — схватил брата за затылок и притянул к себе.              Их губы наконец встретились.              Поцелуй получился жадным, неловким от долгого сдерживания и одновременно невероятно нежным. Лань Сичэнь тихо застонал в этот поцелуй, обхватывая братское лицо ладонями. Лань Ванцзи отвечал жёстче, почти агрессивно, словно пытался наверстать все те годы, когда запрещал себе это. Они действительно тонули, как и говорил Не Хуайсан. Но поцелуй стал воздухом, заполнившим лёгкие, давшим надежду на дыхание и жизнь.              Не Хуайсан сидел у их ног, заворожённый увиденным. По его телу разливалось острое, сладкое удовольствие. Он видел, как сильно они оба дрожат. Как Сичэнь слегка всхлипывает в поцелуй от облегчения. Как Ванцзи держит брата так крепко, будто боится, что тот исчезнет. Не выдержав, Не Хуайсан сжал себя ладонью через трусы, зажмурился на мгновение, пережидая острый пик удовольствия. С трудом раскрыл глаза, прошептал:       — Хорошо… Вот так. Не останавливайтесь. Вам можно. Я здесь. Я разрешаю.              Лань Сичэнь оторвался от губ Ванцзи всего на секунду, чтобы тут же снова впиться в него — уже глубже, с языком. Лань Ванцзи ответил с такой силой, что Лань Сичэнь совсем перестал сдерживать стоны. Они мелодией растеклись по комнате, вторя играющей композиции на фоне. Не Хуайсан ободряюще гладил их по коленям и бёдрам, продолжал тихим, успокаивающим шёпотом:       — Вы так долго этого хотели… Не стыдитесь. Это ваше. Вы имеете право друг на друга. Целуй его сильнее, Ванцзи… Он тает от тебя. Видишь?              Лань Ванцзи действительно усилил поцелуй, одной рукой держа брата за затылок, а второй крепко обнимая за талию. Сичэнь полностью отдался этому поцелую, отвечая с неистовством, жаждой и голодом. Точно два уголька, они, горячие, тёрлись друг о друга и высекали искры.              Хуайсан смотрел на них с тёмным благоговейным восторгом. Для братьев это был настоящий прорыв. После многих лет сдерживания, вины и самоотречения они наконец поцеловались, и это было не просто желание. Они признавались в чувствах друг другу в первую очередь перед самим собой. Поцелуй быстро стал глубже и отчаяннее. Лань Сичэнь почти полностью перелез на колени к Ванцзи, обхватывая его лицо ладонями, а Лань Ванцзи крепко держал брата за талию, прижимая к себе так сильно, будто хотел вобрать в себя.              Их руки уже не просто гладили — они жадно исследовали. Лань Сичэнь запустил пальцы под рубашку Лань Ванцзи, проводя ладонями по горячему прессу и груди. Ванцзи ответил тем же: одной рукой крепко сжал ягодицу брата через брюки, а второй запутался в длинных волосах Сичэня, слегка потянув за них. Оба тяжело дышали, иногда тихо, приглушённо постанывая в поцелуй.              Это уже было не «разрешением поцеловаться», но вырвавшееся наружу страстное, сокровенное желание, так бережно копившееся годами. Зрелище по-настоящему ошеломляющее. Два красивых, сдержанных, идеальных с виду мужчины наконец позволили себе сорваться — и выглядели они при этом невероятно эротично. Возбуждало ли что-то Не Хуайсана в жизни так сильно, как та картина, что он видел сейчас перед собой? Его собственный член уже изнемогал от желания разрядки, сердце колотилось часто и сильно, но он не мог оторваться от братьев ни на секунду.       Ему очень, очень хотелось позволить им продолжить. Хотелось увидеть, как они разденут друг друга, как будут ласкать, как наконец займутся тем, чего так долго боялись. Но он был не просто возбуждённым наблюдателем. Он был будущим клиническим психологом, и в этот момент профессиональная часть его мозга взяла верх.              «Это слишком интенсивно для первого раза, — думал он, глядя, как Лань Сичэнь потерял себя в руках Ванцзи. — У них многолетняя травма, вина, подавленные эмоции. Если сейчас позволить им зайти дальше, завтра утром может наступить сильнейший эмоциональный откат. Стыд, паника, закрытость. Они могут испугаться того, что почувствовали, и весь отпуск превратится в пытку. Нужно дать им почувствовать вкус, но не дать захлебнуться».              Не Хуайсан глубоко вдохнул, собираясь с силами, и мягко, но уверенно поднялся с колен.              — Достаточно… — сказал он тихо, ласково, почти нежно.              Он положил одну руку на плечо Лань Сичэня, вторую — на грудь Лань Ванцзи и аккуратно, но настойчиво развёл их.              — Хватит на сегодня, мои хорошие, страстные крольчата.              Оба брата посмотрели на него затуманенным, почти потерянным взглядом. Губы налившиеся, дыхание тяжёлое.              Хуайсан улыбнулся тепло и заботливо, хотя сам окончательно обессилел от возбуждения.              — Я вижу, как сильно вы этого хотите. И мне это очень нравится, — он провёл пальцем по нижней губе Лань Сичэня. — Но если мы сейчас продолжим, завтра вам может стать очень тяжело. Вы оба слишком долго держали это в себе. Мозг не успеет переработать. Будет откат. А я не хочу, чтобы наш отпуск испортился уже на второй день.              Он наклонился и мягко поцеловал старшего в висок, потом младшего в уголок губ.              — Вы сегодня сделали огромный шаг. Вы поцеловались. Это уже очень много. Давайте не будем торопиться. Я буду здесь. Мы ещё успеем. Всё успеем.              Лань Сичэнь закрыл глаза и тяжело выдохнул, прижимаясь лбом к плечу Не Хуайсана. Лань Ванцзи молча обнял Хуайсана за талию и уткнулся лицом ему в живот, пытаясь успокоить дыхание.              Хуайсан стоял между ними, гладил их по волосам и спине, одновременно наслаждаясь своим возбуждением и гордясь тем, что смог остановить их вовремя.              — Вы молодцы, — тихо прошептал он. — Оба. Я очень вами горжусь. Всё хорошо. Вы всё сделали правильно. Вы были очень смелыми сегодня.              Не Хуайсан наклонился и поцеловал опьянённого Лань Сичэня в висок, потом провёл губами по его щеке и мягко поцеловал в уголок губ.              — Ты молодец, — тихо похвалил он. — Ты так красиво его целовал. Я видел, как сильно ты его любишь.              Лань Сичэнь тихо, почти беззвучно выдохнул и крепче обнял Хуайсана за талию. Затем Не Хуайсан повернулся к Лань Ванцзи. Поднял его лицо за подбородок и нежно поцеловал в губы — медленно, успокаивающе, без напора.              — А ты… — прошептал он, глядя прямо в потемневшие золотистые глаза, — ты был просто потрясающим. Я видел, как ты его держал. Как сильно ты его хочешь. И как сильно боишься это показать. Но сегодня ты показал. Я горд тобой.              Лань Ванцзи закрыл глаза и внезапно, почти отчаянно, обнял Хуайсана за бёдра, прижимаясь лицом к его животу ещё теснее. Его объятия были крепкими, почти болезненными, но Не Хуайсан не отстранился. Он просто стоял и гладил их обоих по волосам, позволяя прийти в себя.              — Идёмте в кровать, — мягко сказал он через пару минут. — Сегодня мы просто поспим. Всё остальное — потом.              Они послушно встали. Не Хуайсан помог им раздеться, ненавязчиво оглаживая плечи и бока руками, забирая напряжение пережитого дня себе. Уложил в кровать и намеренно лёг посередине. Пока — посередине. Братья сразу прижались к нему с двух сторон, словно они проводили так каждую ночь на протяжении долгих лет. Сичэнь обнял его за талию, уткнувшись носом в шею. Ванцзи прижался к его спине, обхватил рукой поперёк груди и зарылся лицом в волосы. Не Хуайсан лежал между ними, чувствуя два горячих, всё ещё слегка дрожащих тела, и тихо улыбался в темноте.              — Вот так… — прошептал он, целуя сначала руку Сичэня, потом плечо Ванцзи. — Хорошо. Вы оба очень хорошо сегодня справились. Отдыхайте.              Лань Сичэнь поцеловал его в ключицу и тихо, почти неслышно прошептал:       — Спасибо… Хуайсан.              Ванцзи ничего не сказал, но его рука на груди Хуайсана слегка сжалась — это было его «спасибо».              Хуайсан закрыл глаза, чувствуя, как оба брата постепенно расслабляются, их дыхание выравнивается, а объятия становятся тяжелее и спокойнее. Он лежал, окружённый их теплом и запахом, и думал, что ещё никогда не чувствовал себя настолько нужным и желанным одновременно. Лань Сичэнь и Лань Ванцзи уснули почти спокойно — обнимая одного человека, который начал медленно, но верно ломать стены, которые они строили вокруг себя годами.