Алекс

      В последующие дни и недели я не раз вспоминал Бригитту, Ксавье и Фабиана. Жизнь в Свободной Студии представлялась беспечной и безопасной, и мне приходилось напоминать себе, она была не совсем такой — хотя, конечно, было много хорошего. Но пропадающие люди, атакующие тени и прочие покушения никак не тянули на безопасность.              В то субботнее утро я осторожно — вдруг то, что сбило меня с ног, караулит в подъезде? — спустился вниз. Выйдя на улицу, я первым делом погнал на лонгборде подальше от дома, к которому почти привык за полтора месяца. У первого попавшегося банкомата проверил свою карточку. Денег там было не слишком много, но хватило бы на то, чтобы прожить месяц самостоятельно или даже купить билет домой. Родственники, понял я, кто-то из них. Скорее всего — мама, но могли быть и бабушки. Сумма, которую я оставил Бригитте, показалась мне на этом фоне смешной, и я решил, что однажды сделаю ей какой-нибудь хороший подарок. Им всем. Они были очень добры ко мне, а такие вещи не забываются.       Итак — я мог отправиться… не куда угодно, конечно, но на путешествие по Европе хватило бы. Вернуться к Соне? Она на меня не обижается, как сказала Бригитта. Или всё-таки поехать каяться в Барселону — к солнцу и гостевой комнате в «домашнем» стиле? Или махнуть в Рим? Последнюю мысль я как будто никак не мог додумать до конца. Кто-то ждал меня там, кто-то, кто прислал букет белых роз. Кто-то, кто узнал, где я нахожусь, от Сони, а Соне об этом сказала Бригитта. Или, может быть, кто-то, кто не прекращал следить за мной. «Я всегда буду рядом». Но был ли я прав в своих подозрениях?       Как и несколько дней назад, я никак не мог решить, что же мне делать, а покуда просто продолжал гнать на лонгборде дальше по улицам. Остановился на перекрёстке, ожидая, когда вновь зажжётся зелёный свет и внезапно обнаружил, что нахожусь прямо перед тем самым баром, где неделю назад потерял сознание. Мне показалось, что дверь приоткрыта. Несколько секунд я решался — идти или нет? Тёмная щель притягивала мои глаза, как будто обещала шёпотом поведать какую-то тайну. И, так как я всё равно собирался покинуть этот город и терять мне было, в общем, нечего, я решил всё же заглянуть в бар. Должно быть, там и нет никого, кроме уборщиков. Не знаю, что именно вызвало моё любопытство, наверное, старый завет команды психологов «посмотреть в лицо своим страхам при свете дня» (почти не рабочий для меня, поскольку днём я обычно сплю).       Я вошёл и спустился по тёмной лестнице вниз, потом прошёл в зал, где горела всего одна боковая лампочка на стене. Но даже этого света мне хватило, чтобы увидеть фигуру, сгорбившуюся за столом.       — Ласло?!       Он поднялся и нерешительно замер, потом одним махом оказался рядом и, обняв меня что было силы, уткнулся мне в в плечо. Я выпустил лонгборд из рук, чтобы обнять его в ответ. Плечи самого Ласло задрожали — он плакал.       — Где ты был? — спросил он прерывающимся голосом по-немецки.       Я помедлил, подыскивая слова.       — Я был… — начал было я тоже по-немецки, но закончил вопросом: — Нет, где был ты?       Вместо ответа Ласло отстранился и, схватив меня за руку, потащил наверх, я едва успел подхватить лонгборд.       При свете дня было видно, какое у него несчастное и болезненное лицо — вокруг запавших потускневших глаз тёмные тени, мокрые от слёз щёки, уголки губ опущены вниз. Он хотел что-то ещё сказать, но у него задрожали губы.       — Почему ты пришёл? — наконец спросил он.       — Я уезжаю.       — Куда?       — Не знаю пока.       Ласло замолчал, вид у него был такой, будто он что-то просчитывает в уме. Я надеялся, что больше расспросов не будет — сходу подбирать немецкие слова мне всё ещё было сложновато.       — Пойдём со мной. — Ласло решительно взял мою руку. И я подумал — что же, это не хуже, чем бегство неизвестно куда.       — Хорошо, — кивнул я, отметив при этом мысленно, что вокруг меня разбушевался ураган синхроний.              Мы быстро пошли по улице прочь от бара. Ласло отпустил мою руку (я чувствовал, что ему не хочется этого делать), мы шагали молча. Я иногда поглядывал в его сторону. На Ласло была осенняя куртка, одна из тех, которые похожи на индейское одеяло по узору и на ощупь, знакомые мне мешковатые джинсы, коричневые ботинки и серые перчатки без пальцев. Он кусал губы. Интересно, что он делал в том баре? И почему спросил, где я был? Могу ли я вообще ему доверять? Хотя Ласло не сделал мне ничего плохого.       Так шли мы довольно долго; добрались до железной дороги и двинулись дальше вдоль путей, мимо индустриальных строений разного толка. Всё чаще приходилось обходить огороженные участки. На лице Ласло продолжала отражаться внутренняя работа, как будто он вёл нескончаемый диалог с кем-то внутри и никак не мог договориться — он хмурился, морщил нос, закусывал губы, косился на меня, но тут же отводил свой взгляд, столкнувшись с моим. Пальцы рук нервно подрагивали. Я не задавал вопросов, хотя мне и было любопытно, отчего всё происходит именно так. Но я знал, что история непременно расскажет сама себя. Идти рядом с Ласло в неизвестность было даже интереснее.       Наконец мы достигли цели — небольшого каменного домика за деревянным забором в неухоженном садике. Земля под старыми скрюченными яблонями с мелкими плодами была закидана неубранными опавшими листьями — они, наверное, копились здесь десятилетия. Пустая, давно заброшенная собачья будка возле забора. Тропинка, ведущая от ржавой калитки к деревянному двухступенчатому крыльцу. Это место выглядело на фоне остального хоть неприглядного, но более современного пейзажа словно кусочек сказки. Ласло отпер калитку, просунув руку между прутьями, и запер её снова за нашими спинами. Быстро провёл меня к домику, одним махом взлетел на крыльцо и постучал в дверь. Я подумал, что сейчас, наверное, откроет его бабушка, госпожа Тимея Герцег — она вполне могла бы потянуть на сказочную ведьму, хотя и не злую, но, к моему удивлению, в дверях показалась Амалия, на ней было длинное вязаное крючком платье и вязаные же тапочки. Она быстро оглянулась по сторонам и жестом поманила нас внутрь.       Заговорила она только после того, как заперла дверь снова.       — В жизни не подумала бы, что увижу тебя снова! — Это мне, по-английски. И:       — Ты что, с ума сошёл! — В сторону Ласло, по-немецки.       — Он сам нашёл меня, — хрипло, словно у него сел голос, отозвался Ласло. И снова взял меня за руку. Амалия закатила глаза, упершись руками в бока:       — Это ещё ничего не значит!       — Привет, Амалия, я тоже рад тебя видеть, — встрял я. К этой девушке у меня было слишком много вопросов, даже больше, чем к Ласло.       — Мест только три! — проигнорировав меня, прошипела Амалия.       — Бабушка не едет, — отозвался Ласло.       Амалия даже отступила на шаг.       — Как… не едет?       — Вот так.       Мотнув головой, Ласло провёл меня в маленькую гостиную, где я сел на диван, а сам он и Амалия остались стоять.       Я с интересом рассматривал обстановку. Кроме дивана, там был ещё круглый стол, покрытый вязаной скатертью, тёмный буфет с посудой и стеклянными безделушками на полках, часы с маятником на стене, накрытый салфеточкой старомодный радиоприёмник на маленьком столике и несколько стульев с высокими спинками. На стенах висели фотографии в рамочках, я увидел госпожу Тимею Герцег, на некоторых фото она выглядела моложе, маленького Ласло и Ласло с родителями, Амалию в школьной форме, Амалию с родителями — мать была похожа на бабушку Ласло, а отец — очень темнокожий африканец. Стало быть, Ласло и Амалия родственники… Они что-то выясняли между собой на том странном немецком, который я уже слышал когда-то от госпожи Герцег, и который я не понимал. (Интересно, почему Ласло всё-таки не говорит по-английски? Или говорит, но не хочет, чтобы я это знал?)       Откуда-то взялась кошка — короткошёрстная, белая в коричнево-полосатых пятнах — она принялась деловито обнюхивать сперва мой лонгборд, который я опустил возле дивана, потом мои ноги. Подставила свою головку мне под руку, чтобы я почесал ей за ушком, а затем бесцеремонно запрыгнула ко мне на колени и ткнулась в лицо. Я люблю кошек. Мне было приятно, что зверёк распознал меня как друга, я даже тихо рассмеялся.       Словно по сигналу, Амалия и Ласло прекратили спорить и воззрились на меня.       — Что? — спросил я.       Амалия вздохнула.       — Скажи ему, — бросила она в сторону Ласло и вышла из комнаты.       Ласло опустился на диван рядом со мной.       — Ты сказал, что уезжаешь, так?       Я кивнул.       — Мы тоже уезжаем. Если хочешь, можешь поехать с нами.       — А куда вы уезжаете?       Ласло скривился.       — Сложно объяснить.       — Но твоя бабушка…       — Потом, ладно? Алекс… — Ласло взял мои руки в свои, кошка, возмущённая таким поведением, спрыгнула с моих колен. — Я прошу тебя…       Его жёлтые глаза смотрели умоляюще.       — Я согласен. Если это не доставит никому… — Тут я запутался в немецких конструкциях и закончил по-английски: — Если всё будет окей.              В этот же день, за десять минут до полудня мы втроём — и с кошкой в переноске — стояли во дворе. Дверь в домик была тщательно заперта, электричество заблокировано, на окна мы с Ласло вставили в специальные пазы съёмные ставни. Серое небо хмурилось, обещая дождь, но пока что ничего, серьёзнее мелкой водяной россыпи не выдавало. Амалия успела переодеться в свою военно-постапокалиптическую одежду. На заросшей травой тропинке лежали наши вещи — мой рюкзак и лонгборд, рюкзаки Ласло и Амалии (куда больше моего по размеру). Мы встали поближе друг к другу, Амалия, всё ещё не глядя на меня, держала в руках переноску, тихо разговаривая с кошкой внутри, Ласло, раскрыв над нами зонтик, вглядывался на дорогу за калиткой. Я переводил взгляд с одного на другой предмет во дворе, радуясь, что день сегодня тёмный.       Послышался звук мотора, и из-за поворота выехал чёрный «Джип», кажущийся неуместно огромным на узкой гравийной дороге, окаймлённой разросшейся травой и кустами. Водитель аккуратно проделал сложный манёвр, разворачивая машину на маленьком пространстве, и наконец остановился окончательно.       Ласло сложил почти не намокший зонтик. Мы подхватили вещи (Ласло нёс оба рюкзака, свой и Амалии, поскольку руки Амалии были заняты кошачьей переноской) и направились к автомобилю.       С водительского места выбрался человек.       Это был крепкого сложения мужчина лет тридцати, с короткой стрижкой и тёмными глазами. Харизматичный, отметил я. Что-то в нём было общее с Луисом. На мужчине были чёрные джинсы, бомбер цвета хаки, чёрная бейсболка и кроссовки. Почему-то на ум мне пришли слова Фабиана о рестлере, доставившем розы. Увидев меня, мужчина скептически приподнял бровь и вопросительно посмотрел на Ласло с Амалией. Амалия только хмыкнула, дескать, не мои это проблемы, и забралась на заднее сиденье. Ласло произнёс по-английски с сильным акцентом:       — Это третий пассажир.       (Слово «третий» у него звучало как «сретий».)       Мужчина глянул на меня уже веселее, пожал плечами и сказал по-английски:       — Что поделать. Разберёмся. Залезайте.       Это был настоящий американский английский! Такой, какого я уже давно не слышал.       «Рестлер» с лёгкостью подхватил оба рюкзака из рук Ласло и пристроил их в багажном отделении. Туда же положили мои вещи.       — Ты — назад, — указал он на Ласло, — А ты — вперёд. — (Это было уже мне.)       Ласло запер калитку. Мы забрались каждый на своё сиденье и через несколько секунд уже ехали прочь.       Все молчали (тихий разговор Амалии с кошкой был не в счёт), меня начало клонить в сон. Я надвинул шапку на глаза, закутался в куртку поплотнее и задремал.              Когда я проснулся, за окнами были уже совсем густые сумерки. Автомобиль стоял, в салоне было тихо, снаружи доносились приглушённые голоса. Я оглянулся — пусто. То ли мы приехали в конечный пункт, то ли просто остановка по пути. Шея побаливала от неудобной позы. Я освободился от ремня безопасности и вылез наружу. «Джип» был припаркован на стоянке возле придорожного кафе. Голоса, которые я слышал, принадлежали разговаривающим на площадке для курения немцам. Я решил заглянуть в кафе (физиология!) и в дверях столкнулся с нашим водителем-«рестлером» — он нёс стаканчик кофе и бумажный пакет.       — Для тебя, — успел сказать он, я поблагодарил его и быстро направился в сторону туалетов.       Когда я вернулся к «Джипу», то увидел, что он ждёт меня.       — Пей, — сказал он, передавая мне стакан. Я сделал глоток. Кофе был с большим количеством молока и с сахаром. «Рестлер», прищурившись, наблюдал, как я пью. — Сам я предпочитаю чёрный, но мне показалось, что тебе такой не подойдёт. Судя по тому, что я видел в «Гутер Орт».       Я замер. Потом поставил стакан на крышу «Джипа».       Он смотрел на меня с усмешкой.       — Так это был ты? Ты… ты был в баре, ты видел, что произошло? — Мне показалось, будто в его глазах блеснул огонь.       — Забирайся, поедем дальше. Путь неблизкий.       Он занял своё место. Я оглянулся по сторонам. Ни Ласло, ни Амалии.       — А где остальные?       — Садись в машину! Про кофе на забудь!       Я помедлил. Я не знал этого человека, он он как-то был связан с Римом (букет роз и карточка), он вытащил меня из бара (где произошло что-то непонятное), ему доверял Ласло (но могу ли я доверять самому Ласло и где Ласло теперь?). Даже если это преступник, прелюдия к замышляемому преступлению была какая-то чересчур долгая и извилистая.       Я допил кофе, выкинул смятый стаканчик в урну и забрался в машину.       — Ну вот и хорошо. Едем.       — Где Ласло и Амалия? — Всё-таки спросил я.       — Доставлены по месту назначения. — «Рестлер», внимательно следя за дорогой, выруливал на трассу. — В пакете сэндвич, если ты голоден.       — Спасибо.       Я выудил из пакета бутерброд с индейкой и начал есть, едва чувствуя вкус. События последних дней и, в особенности, последних часов никак не хотели укладываться в голове, казались громоздкими и неповоротливыми.       — С ними всё в порядке?       «Рестлер» сморщился и хмыкнул, что можно было понять как «пятьдесят на пятьдесят».       — Им не впервой переживать подобное. — Снизошёл он наконец до ответа. Что именно «подобное», он не пояснил. — Не парься, Алекс. Они будут в норме. Старушка всё очень хорошо организовала. Кстати, я Джейд.       — Очень приятно, — отозвался я механически. — Куда мы едем?       Я подумал, что он не ответит, но Джейд улыбнулся и сказал:       — В Цюрих. Для начала. Ещё далеко, но примерно треть пути мы уже проделали.       Цюрих. Ну ладно. В Цюрихе я ещё не был. Почему бы и не Цюрих?       — Я смогу позвонить родным откуда-нибудь?       Джейд порылся в бардачке и выдал мне раскладной сотовый телефон новой модели.       — Звони хоть прямо сейчас. Главное, чтобы сеть была.       Сети пока что не было, но сам жест меня порадовал и успокоил.       Джейд щёлкнул кнопкой «пуск» на панели встроенного магнитофона. Заиграли Faith No More, «Ангельская пыль». И это тоже было хорошо.              

***

             До Цюриха мы добрались на следующий день. Джейд сказал, что нам надо отдохнуть и выспаться, поэтому ночевать мы остановились в одном из придорожных мотелей, в номере с двумя кроватями. Кафетерий был уже закрыт, но Джейд по пути успел заехать в гипермаркет и кое-чего купить.       — Можно было бы поискать гостиницу в городе, но это лишние хлопоты… В мотелях всегда проще. — Он с аппетитом ел жареные колбаски, разогретые в микроволновке на ресепшене. — Как тебе Германия?       Я подумал о городах, которые мы проезжали. О местах между городами. Германия казалась то картинкой из журнала, то иллюстрацией из книги сказок.       — Меньше, чем Штаты.       — Много что меньше, чем Штаты, — согласился Джейд. — Но не Россия. Ты был в России?       Я покачал головой.       — Хочу туда поехать однажды. Сейчас не получается пока. Но однажды… Я когда-то знал… у меня были друзья. Дети русских эмигрантов. Много книг на русском языке. Дэвид читал мне кое-что… Странно на слух, но мне понравилось. Большая культура. — Джейд на некоторое время погрузился в свои мысли и воспоминания, глядя невидящим взором куда-то поверх моего плеча, потом встряхнулся. — Нескоро, наверное, получится.       Я молча доел свой кусочек мяса.       Чуть раньше мне удалось дозвониться до мамы, я сказал, что путешествую с другом по Европе, сейчас мы едем в Цюрих. При слове «друг» Джейд лукаво улыбнулся, а после завершения разговора спросил, за что удостоился такой чести. Я пожал плечами.       — У меня такое чувство.       В этом году мне вообще везло с друзьями.       Я старался не думать о Ласло и Амалии (особенно о Ласло — почему он плакал? Почему предложил поехать с ними? Куда они уезжали?) — но у меня не получалось. К этим мыслям присовокуплялись мысли о Свободной Студии и «Гутер Орт». О Луисе и Риме. О больших собаках. И каждый раз я заходил в тупик.       Все события казались мне связанными друг с другом, хотя выглядели чередой случайностей. Но Джейд — Джейд точно не был случайностью.       Я долго лежал, прислушиваясь с его дыханию на соседней кровати, но так и не понял, когда он заснул и заснул ли вообще. Сам я провалился в сон под самое утро, и в автомобиль забрался в состоянии полузабытья, хорошо, что можно было вытянуться (более или менее) на заднем сиденье.       Дневную дорогу я таким образом пропустил. Помню только, что границу мы преодолели — после того, как выстояли очередь — довольно быстро. В моём паспорте появился очередной штамп, а мы тем временем ехали уже по дорогам Швейцарии.       Швейцария после Германии казалась ещё менее реальной — всё было слишком приглажено, словно страну отпарили специальным утюгом. Дома настаивали на том, что сделаны из марципана. Ясное осеннее небо поражало своей невероятной синевой. Я как будто путешествовал уже не по сказочной стране, а по витрине кондитерской фабрики. Ещё на границе в магазине «такс-фри» Джейд купил мне огромную и толстую шоколадку с цельными орехами, она была почти горькой на вкус.       — Что, не привык к такому? — усмехнулся Джейд, увидев выражение моего лица, когда я всё же исхитрился откусить кусок от этой глыбы. — Привык, небось, к «Хершис»?       — Я даже не знаю, что сказать, — честно ответил я, и это относилось не только к шоколаду.       — Знаешь, ещё больше меня удивляет то, что ты пока что ни разу не поинтересовался, какого чёрта мы вообще едем в Цюрих, — осклабился Джейд. Зубы у него были очень белые, крепкие, с чуть выступающими клыками, совсем как у моего деда. Я подумал, что, может быть, поэтому и доверяю ему. Что-то в нём было знакомое.       На реплику Джейда я не стал отвечать.       — Меня предупредили, что ты неразговорчивый, — как ни в чём не бывало продолжал Джейд.       — С Ласло нам было сложно разговаривать, — осторожно отозвался я, но Джейд отмахнулся:       — Не Ласло. Луис. — Он быстро оглянулся на меня. В глазах у него плясали чёртики.       — Луис? — эхом повторил я. Мне и хотелось, и не хотелось верить ему.       — Угу. Хотя, может быть, ты его знал под каким-нибудь другим именем…       — Я знал… одного Луиса. Но…       — Приехали, — оборвал меня Джейд. За разговором я упустил, как мы добрались до места. Кажется, мы всё же проехали город насквозь, потому что дом стоял на скале среди сосен. Он был в стиле 1970-х годов, примерно как у моего деда во Флориде — как будто составленный из бетонных брусков, с большими окнами.       Джейд въехал в распахнутые чугунные ворота, которые закрылись за нами, и ловко припарковал «Джип» на площадке перед домом.       — Наверное, поздно спрашивать, к кому мы приехали… — пробормотал я, но Джейд, шевельнув ухом, тут же отозвался:       — Не поздно, но это уже не играет особой роли, потому что мы уже здесь.       С этими словами он выбрался из машины. Мне только и оставалось, что последовать за ним. Джейд вручил мне мой рюкзак и лонгборд.       — Ну что же, Алекс, было приятно познакомиться! — Он подал мне руку.       — Ты… уже уезжаешь? — оторопел я.       Джейд кивнул.       — Мне нужно ещё съездить кое-куда. Но, может быть, мы ещё встретимся. Да, возьми телефон. Вдруг тебе захочется позвонить куда-нибудь. — Он отдал мне уже знакомую «раскладушку». Поблагодарив его за всё, я пожал ему руку, Джейд забрался обратно в автомобиль.       — До встречи! — крикнул я. Он улыбнулся и показал мне большой палец вверх. А потом уехал.       Я смотрел, как открывались и закрывались за «Джипом» чугунные ворота.       Меня пробрала дрожь. Было очень тихо, слышались только редкие крики каких-то невидимых птиц и шелест ветра в деревьях. Я понятия не имел, кому принадлежит дом и зачем я вообще оказался в этом месте. Идти ли мне к дверям? Стоять ли на месте? Или лучше позвонить… но кому звонить?       В конце концов я направился к крыльцу. Джейда здесь явно знают, иначе ворота не открылись бы. Я просто скажу, что меня сюда привёз Джейд… А если это недоразумение — вызову такси и уеду в город. А там уже что-нибудь придумаю. Надо только будет узнать номер службы такси.       Сбоку от двери был домофон с камерой. Я нажал кнопку вызова. Некоторое время ничего не происходило, затем раздался искажённый электроникой голос:       — Алекс, поднимайся на второй этаж.       Щёлкнул замок, дверь открылась.       Похоже, меня здесь ждали.              Я вошёл, осторожно прикрыв за собой дверь. Освещение в холле зажглось автоматически. Пол из тёмного древа был кое-где накрыт коврами с геометрическим рисунком в духе фильмов Стэнли Кубрика, стены были белыми, мебель — в стиле ретрофутуризма (спасибо Даниэлю «Дюреру» за его объяснения когда-то). Мне бросились в глаза два больших абстрактных полотна, явно того же авторства, что были на итальянской вилле. Я оставил рюкзак и лонгборд возле входной двери и прошёл к лестнице, ведущей наверх.       Поднявшись на второй этаж, я на некоторое время остановился возле окна. Вид был потрясающий — как с края обрыва — на горные склоны, за которые уже начинало потихоньку садиться солнце. Я снял тёмные очки.       В этот момент слабый голос откуда-то из-за спины и справа окликнул меня по имени, заставив обернуться…       …и почувствовать, как сердце, подпрыгнув, оказалось у меня в горле, потому что горло вдруг сдавило, а в ушах забухала кровь: в дальнем конце коридора, оканчивающегося окном, против света стоял человек. Он был босиком и кутался в синий махровый халат. Хотя волосы были подстрижены почти под ноль, я узнал его.       Это был Луис.       О поманил меня к себе. Я бегом кинулся к нему, но остановился, немного не доходя, потому что не знал, как поступить дальше. Луис, непривычно худой и угловатый, выглядел как ещё очень больной, едва начавший выздоравливать человек. Я вспомнил отца, на глаза навернулись слёзы. В следующее мгновение я уже обнимал Луиса. Даже через халат его тело ощущалось горячим.       — Ты болен? — (Ох, спасибо, Алекс, какой ты проницательный!)       — Мне… уже лучше, — сумел выдохнуть Луис почти мне в ухо, а потом осторожно прикусил мочку, звякнув зубами о тоннель. — Я… не заразный, — совсем тихо прошептал он.       Я мог только повторять что-то вроде «где ты был» и «я так скучал» и «столько всего произошло»…       — Я знаю… я знаю, Алекс, — говорил он, поглаживая меня по спине. Потом чуть отстранился, чтобы заглянуть мне в глаза. — Идём, мне надо прилечь.       — Конечно!       Мы прошли в комнату, относительно небольшую, но с огромным, во всю стену, окном. Луис присел на кушетку, выполняющую роль кровати.       — Это твой дом? — спросил я, оглядывая комнату. Белые стены. Деревянные полки с книгами (очень много книг!). Небольшая стереосистема. Абстракции.       Он улыбнулся.       — Нет. Мне просто повезло, что я здесь оказался. Это дом моего… босса. Я приглядываю за ним.       — Как за той виллой в Риме? Это дом того же человека? — Я впервые по-настоящему допустил идею, что пожилая чета — Луиджи и Аличе, а также Бруно и Маттео были такими же гостями, как и я.       — Ты проницательный, — усмехнулся Луис, принимая горизонтальное положение.       — Картины, — пожал я плечами. — И какое-то… ощущение.       Мне хотелось о стольких вещах поговорить с ним, о стольких вещах спросить, но сейчас, когда он был в таком состоянии (и так напоминал мне отца!), я просто не мог. Всё, что я мог, — это сидеть рядом с ним, держать его за руку и болтать о чём угодно, только не о том, что меня волновало больше всего.       — Ты не устал с дороги? — спросил Луис, прерывая меня. — Может быть, хочешь есть?       Мне стало совестно.       — Наверное, я тебя утомил, — пробормотал я.       — Вовсе нет, — поспешил заверить меня Луис. — Просто я… — Он не договорил. — Пойдём, попробуем тебе что-нибудь приготовить…       Он попытался сесть, но я его остановил.       — Мне кажется, тебе лучше лежать. Наверное, будет лучше, если я сам буду готовить… тебе и мне.       — А ты умеешь?       — Кое-что да. Чему-то меня научила мама, чему-то — Соня… Бригитта, Ксавье…       — Как интересно! — Даже улыбка Луиса была лишь тенью его прошлых улыбок.       — Скажи, что тебе можно есть, а что нельзя, и я постараюсь сделать что-нибудь съедобное. У меня… у меня долго болел отец, так что я знаю, как… как надо ухаживать. — Я постарался не отводить взгляд в сторону, когда говорил эти простые, но очень значимые для меня слова. Луис чуть сжал мою руку.       — Хорошо. Я доверяю тебе.       Так я на некоторое время превратился в сиделку и домработницу.              На самом деле особой работы по дому не было. Мы занимали смежные комнаты — я бы предпочёл быть в одной комнате с Луисом, но дизайнерская обстановка дома не предполагала большого количества поверхностей, пригодных для сна. Мне пришлось спать на кожаном диване карамельного цвета в комнате с белым роялем и белыми мраморными надгробиями вместо картин на стенах. По крайней мере, эти каменные доски выглядели как надгробия, хотя сочетания букв и знаков на них были странные. В этой комнате не было настоящего окна, только маленькие застеклённые «бойницы» почти под самым потолком, но это даже было хорошо, ведь я не слишком люблю дневной свет. Я бы с радостью спал и возле кушетки Луиса на полу, но он запретил мне.       В кухне, которая располагалась на первом этаже, была кое-какая еда — в основном, консервированная и замороженная, готовить её было несложно.       Луис по часам принимал белые таблетки из пластиковой баночки без наклеек и подписей, много спал. Иногда мы с ним разговаривали на какие-нибудь отвлечённые темы. Я рассказал о том, что произошло со мной после отъезда из Рима (и в очередной раз поразился тому, как много успело произойти!), правда, про похороны так и не сумел толком: у меня настолько сдавило горло, что пришлось на некоторое время замолчать. Тоска по отцу снова догоняла меня, и расстояние между материками не было для неё помехой. Но на этот раз я всё же исхитрился не разрыдаться, как в Гамбурге. Луис обещал, что тоже обязательно расскажет всё — когда почувствует, что у него хватает сил.       Временами я просто сидел в его комнате в кресле возле книжных полок и больше листал, чем читал книги — все они были очень странные, в основном — по истории, какие-то имена были мне знакомы (например, Джордано Бруно), но большинство — нет; были там книги по магии и алхимии, некоторые из них — очень старые; были и современные, в том числе журналы, посвящённые обычной химии и даже садоводству. Необычный набор. Иногда Луис просил завести музыку, чаще всего — Вивальди (из дисков здесь была только классика). Он лежал с закрытыми глазами, а по его лицу как будто пробегали тени. В такие минуты мне становилось по-настоящему страшно за него, до того он был похож на отца. Не знаю, как он управлялся тут без моей помощи.       Временами я выходил погулять во двор, но чаще просто бродил по большому дому. Он напоминал мне чем-то галерею Сони в Амстердаме — минимализм и странные штуковины. Да, я знаю, что они называются «арт-объекты», но в этом доме они больше походили именно на штуковины. Или на артефакты, может быть. Например, в одной комнате на первом этаже, как и прочие, выкрашенной в белый цвет, стоял по центру треснувший каменный стол, прямо как из сказки «Лев, Колдунья и платяной шкаф». И больше ничего. Кстати, эта комната находилась как раз под той, с белым роялем и надгробиями, в которой спал я, и тоже не имела окон. По соседству с ней было просторное помещение с одной стеной полностью из стекла, а стена напротив стеклянной была увешана масками. Это были не венецианские или африканские маски, какие обычно привозят из поездок, а словно слепки с настоящих лиц, сделанные из непонятного белого материала, похожего одновременно на стекло и пластик. Самое жуткое, что почти все лица были детскими, с закрытыми глазами. Под этим странным декором стоял длинный диван, обитый уже чуть вытертой белой замшей, а в каждом углу — по огромному, древнего вида бронзовому подсвечнику с оплывшими белыми свечами, каждая толщиной с моё запястье. Ещё одна небольшая комнатка была оборудована под химическую лабораторию. Дверь с маленьким окошком была заперта, но кое-что всё-таки можно было увидеть. В некоторые комнаты я не мог попасть. Этот дом, который изнутри каким-то образом казался куда больше, чем снаружи, вполне мог бы принадлежать какому-нибудь безумному богачу или даже современному оккультисту. То, что Луис работал на него… не объясняло ли это произошедшее со мной в Риме?.. Фантастика, конечно.       Сам Луис в этом доме смотрелся инородным телом. Мне было больно видеть его настолько похудевшим и ослабшим, но я не знал, как ему помочь. Наша встреча совершенно не походила на то, что я уже много раз представлял себе в мечтах. (И почему же в букете роз была записка «Привет из Рима», раз Луис уже несколько недель — он сам мне сказал об этом — находился в Швейцарии?) Мне хотелось прикасаться к нему, но я не смел, боясь нарушить его покой, а сам он тоже не проявлял той инициативы, которая была у него на итальянской вилле. Только одно объятие при встрече — и всё. Как будто между нами ничего не было. От этого внутри меня всё ныло и стягивалось узлами. Иногда мне казалось, что его глаза смотрят просительно, будто он хочет сказать мне: «Алекс, потерпи ещё немного», — но вслух он произносил другие слова.       Луис не запрещал мне заглядывать в комнаты, двери в которые были открыты, но, если я начинал задавать вопросы, обычно переводил разговор на другую тему. Я пытался вспомнить имя, которое постоянно вертелось у меня на кончике языка из-за ассоциаций, рождаемых домом, но не мог. Что-то чёрное, но в сочетании с белым.              Октябрь шёл к концу, приближалось полнолуние. Я спросил у Луиса, хочет ли он праздновать Хэллоуин, но он сказал, что больше всего на свете хочет проспать всю ночь напролёт. И ещё попросил меня не выходить этой ночью из дома. Я уверил его, что и не собирался.       — Особенно если здесь живут такие же большие собаки, как и в Риме. — Я думал, это прозвучит, как шутка, но Луис неожиданно серьёзно ответил мне:       — Не «если», Алекс.              Украшать дом к празднику было нечем. Я нашёл несколько упаковок белых и чёрных свечей в одном из кухонных шкафов, но Луис сказал, что их нельзя трогать. Ближе к вечеру я позвонил по сотовому, который мне оставил Джейд, своим родным — маме, деду, бабушке, Соне, даже тёте Терезе — и поздравил их с Хэллоуином. Сказал, что у меня всё хорошо. Телефона Бригитты я не знал, и это меня удручало, но что поделать! Прошло совсем немного времени, а я уже успел соскучиться по обитателям Свободной Студии.       Когда на улице совсем стемнело, я попробовал разговорить Луиса, но скоро отказался от этой затеи — он выглядел усталым. Меня же, напротив, всё сильнее охватывало странное возбуждение. Внутри как будто что-то постоянно вибрировало и дребезжало. Я ходил по дому, обхватив себя за плечи, словно старался удержать вырывавшуюся изнутри энергию. Заняться чем-нибудь мирным, вроде чтения книг, не получалось — я просто не мог сосредоточиться. Темнота за окнами манила меня. Луны не было видно, небо покрывали тучи. Ветер шумел в кронах деревьев вокруг дома. Около десяти вечера пошёл дождь. Из больших окон были видны далёкие огоньки — другие дома, где, может быть, праздновали Хэллоуин, а, может быть, просто проводили время, укрывшись от непогоды. Я проверил Луиса, он спал. Тогда я тихонько спустился вниз, надел Фабиановскую куртку и Бригиттину шапку и, пока не передумал, выскочил из дома.       Себе я объяснял свой поступок тем, что внутреннее напряжение у меня возросло до такой степени, что я мог — чисто теоретически — повредить что-нибудь в доме, за что хозяин, конечно же, не сказал бы мне «спасибо». Конечно, Алекс. Разломать каменный стол или мраморные надгробия…       Я стоял на крыльце, дышал свежим воздухом и смотрел, как серебрятся в свете автоматически зажёгшегося фонаря ленты дождя. Кроме шума дождя и ветра не доносилось больше ни звука. Было довольно холодно. Постепенно дождь чуть уменьшился, к этому времени я уже замёрз и решил немного прогуляться по двору — всё равно он был огорожен с трёх сторон, возможно, что и с четвёртой — которая была обрывом — тоже. Я не успел дойти и половины расстояния до ворот, как фонарь погас, а из темноты донеслось предостерегающее рычание. О. Значит, именно поэтому Луис запретил мне выходить на улицу. Я остановился, затем, не разворачиваясь, начал очень медленно отступать обратно к дому. Я шёл и шёл, но никак не мог добраться до крыльца и свет тоже не зажигался. Может быть, каким-то образом я изменил свою траекторию движения? В то же время я чувствовал, что то, что рычало, наступает на меня в темноте. Дождь снова усилился. Самым странным в этой ситуации было то, что я не особенно сильно боялся. Мне было ужасно досадно и стыдно из-за того, что я нарушил данное Луису обещание, но страх?.. Нет. Не совсем…       Ситуация казалась знакомой, будто я переживал нечто подобное вот уже в который раз. Я не мог оглянуться, потому что исключительно важным казалось сохранять визуальный контакт с темнотой (я и правда не видел ничего, кроме темноты — вернее, пятна, ещё более тёмного, чем всё вокруг). Что будет, если я остановлюсь? Происходящее слишком сильно напоминало повторяющийся сон…       Тьма издала звук. Знаете, такой, какой может издать собака — или, может быть, похожее на собаку существо — когда оно вроде бы собиралось завыть, но почти в ту же секунду передумало: булькающий всхлип-полустон. «Стой». Она — оно — говорило мне «стой»!       Я остановился. Тьма скользнула в мою сторону, обвила меня и легонько толкнула в спину, заставляя сделать шаг вперёд. Потом ещё и ещё. Не помню толком, сколько я прошагал таким образом, но в какой-то момент рядом, среагировав на движение, зажёгся фонарь. Я стоял у крыльца дома. Двор — насколько я мог видеть — был пуст. Дождь прекратился. Я набрал код на двери и проскользнул в холл, показавшийся мне особенно тёплым и уютным, а ещё отчего-то хотелось улыбаться. Мокрую обувь и одежду я оставил в специальной сушильной камере внизу и босиком взбежал по лестнице наверх, посмотреть, как там Луис. Он спал, но выражение его лица менялось — от нахмуренного к лукавому и даже весёлому. Раздевшись, я лёг рядом с ним.              

***

      

      Луис выздоравливал. Первого ноября он проснулся по сигналу своего будильника, чтобы принять таблетку, и обнаружил меня в своей постели. В это время я «спал, как младенец» (по словам Луиса), и он не стал меня будить. Но именно после Хэллоуина как будто что-то изменилось, случился настоящий перелом в состоянии, и Луис начал всплывать со дна своего недуга. Вскоре мы с ним уже гуляли — сперва по дому, вниз и вверх по лестнице, затем — по двору, и это опять очень сильно напоминало мне о временах ремиссии у отца. Мне очень хотелось, чтобы ремиссия — если это была она — у Луиса не оканчивалась.       Я терпеливо ждал, когда же он поведает мне о всех странностях, которые произошли со мной, начиная с мая этого года (если не считать прошлогоднюю историю с кусачим монстром), но Луис с этим делом не спешил, и я не мог его винить. Так как у меня не было особо важных занятий (не говоря о работе), я опять принялся за чтение книг, но теперь делал это уже вдумчиво и даже завёл «рабочую тетрадь» (ежедневник Луиса на прошлый год, который ему так и не понадобился) для непонятных слов, которые я выписывал, чтобы потом уточнить их значение. Луис веселился и называл меня «школяром» и «учеником чародея». К тому же книги помогали мне немного отвлечься от Луиса, от того, что было между нами в Риме и что, похоже, в Риме и осталось. На что я вообще надеялся? Ведь, расставаясь в мае, я думал, что вряд ли увижу его снова. Может быть, никакого «второго шанса» и не предполагалось. Может быть, всё, что было, было лишь одной долгой чередой случайностей и совпадений.              Примерно в середине ноября я закончил читать и конспектировать Джованни Пико делла Мирандола «Суждения, или Девятьсот тезисов» (в анонимном переводе на английский), позабавившего меня своим высокомерием, и, ткнув наугад, достал обитый кожей том, на титульном листе которого с удивлением обнаружил рисунок, уже знакомый мне по татуировке Луиса — оскаленная морда то ли волка, то ли волкоподобной собаки и надпись «DOMINE CANES». Луис, заказавший по телефону доставку свежих продуктов, готовил что-то на кухне, и я не стал пока что его отвлекать.       К моему разочарованию, текст в книге оказался на латыни, зато там было довольно много иллюстраций. Я увидел Колизей и ещё какие-то здания, показавшиеся мне знакомыми, а в какой-то момент поймал себя на том, что разглядываю изображение той самой римской виллы! Конечно, сад там был другой, но архитектуру дома и холмы вокруг я не мог не узнать. Я пролистал обратно, вглядываясь в другие иллюстрации внимательней, и точно — переулок, окончившийся для меня чёрным провалом в памяти, тоже там был! Интересно, а скейт-парк, куда меня привозил Луис… не трансформировался ли он из этой вот лужайки в окружении деревьев?..       Я почувствовал, что мне отчего-то не хочется говорить Луису о своей находке. Знал ли он, что эта книга всегда была рядом на полке? А, может быть, он прекрасно об этом знал и не хотел мне ничего рассказывать именно по той причине, что интересующее меня находилось в этой книге? Что до латыни, то, вероятно, можно было бы кое-что понять при помощи словаря… Я внимательно оглядел полки, проверил книги без надписей на корешках, и действительно наткнулся на латинско-английский словарь. Замечательно!       В это время Луис по внутренней связи позвал меня вниз ужинать. Книгу про «DOMINE CANIS» и словарь я отнёс на «свой» диван и спрятал под подушкой.              В следующие несколько дней я превратился из сиделки и домработницы в конспиратора. Я прекратил задавать Луису вопросы, и, если у меня выдавалось свободное время, не связанное с Луисом, пытался, вооружившись словарём, осилить хоть что-нибудь из текста. Дело продвигалось туго, поскольку латинский язык был для меня в новинку и я не имел представления об изменениях форм слов, склонениях, спряжениях и так далее. К тому же, это вообще был какой-то очень странный латинский. Когда я просто читал текст, он казался мне почти понятным, но стоило мне попытаться начать его переводить — и смысл исчезал, а текст превращался в набор несвязанных слов. Гораздо продуктивнее было рассматривать иллюстрации, поскольку они по своей форме напоминали ребусы: на каждой картинке оказывалось изображено куда больше, чем глаз улавливал при беглом просмотре. Особенно сильно моё внимание каждый раз привлекал рисунок надписи, составленной из непонятных знаков, который при этом казался мне ужасно знакомым — даже более знакомым, чем римские места и здания. На всякий случай я даже перерисовал его к себе в тетрадь.       Своими «упражнениями» я занимался либо сидя на лестнице, либо в холле, где столом мне служил очень удобный широкий подоконник, украшенный горшками с суккулентами. Где-то в этом доме явно должен был быть рабочий кабинет, но, скорее всего, он находился за одной из запертых дверей.       К концу недели, когда Луис уже вполне бодро сходил по лестнице и исполнял роль повара, я вынужден был признать, что затея перевода себя не оправдала. Те крохи смысла, которые, как мне казалось, мне удалось перевести, не желали складываться в хоть какое-то подобие цельной картины. Наверное, их просто было недостаточно. Я вернул книгу и словарь обратно на полку и решил приняться за что-нибудь написанное по-английски. Например, за толстенный том «Дневников Джона Ди с толкованием Т. С. Р. и комментариями Р. Р.», который оказался факсимиле с какой-то явно очень старой книги и был написан довольно странным, витиеватым языком. Вторая часть — собственно, толкования и комментарии, — оказалась, напротив, вполне современной. Часть текста была на французском (на котором я более-менее могу читать, но не говорю), часть — на английском, авторы как будто вели между собой диалог.       При этом у меня из головы никак не желала уходить загадка «DOMINE CANIS». Я ощущал её, словно глубоко засевшую занозу, которую просто так уже не вытащить — придётся делать надрез. Мысль о надрезе пугала меня. Но мысль о том, что заноза останется во мне навсегда пугала ещё больше.              Неделе на третьей ноября Луис окреп настолько, что предложил съездить в город или просто покататься по округе. Правда, если мы решим ехать в Цюрих, это лучше сделать днём, потому что швейцарцы до ужаса щепетильны к шуму в ночное время.       Я был рад любому выезду и согласен даже на дневную прогулку. Луис провёл меня в гараж. Там стоял серебристо-серый «Опель Сенатор» 1987 года и новый сине-чёрный мотоцикл «Ямаха», при взгляде на который Луис не сумел скрыть довольной улыбки. Он выдал мне шлем — это означало, что поедем мы на «Ямахе».       Далеко мы в тот раз не уехали, Луису пришлось остановить мотоцикл минут через двадцать, чтобы отдохнуть и признать, что сил маневрировать на горных дорогах у него пока не хватает. Но это всё равно было здорово. Стоял погожий день, холодный и ясный, и с того места, где мы остановились, открывался великолепный вид на город и озеро внизу. Я оглянулся на Луиса, тот глядел куда-то вдаль. Он до сих пор не походил в полной мере на того человека, которого я когда-то встретил в Барселоне. Сейчас Луис казался старше, мрачнее и опаснее. Я подумал, что такого вряд ли пожелаешь иметь во врагах. Почувствовав мой взгляд, он повернул голову ко мне и блеснул зубами в быстрой улыбке. Потом мы поехали обратно.       В последующие дни мы совершили ещё несколько таких вылазок, но ни разу так и не добрались до города.       Становилось всё холоднее, а из вещей у меня было лишь то, что я захватил, собираясь на свадьбу Сони и Даниэля в начале сентября, Фабиановская куртка и шапка, связанная Бригиттой. Луис сказал, что я могу использовать его вещи. Конечно, они были мне великоваты (они и на нём самом сейчас висели как на вешалке), но это были его вещи. Даже отстиранные и выглаженные, для меня они хранили его дух. Луису нравилось, как я выгляжу в его одежде, он смеялся и называл это «истинным дендизмом».       Ближе к концу ноября я не удержался и всё-таки рассказал Луису о том, что нарушил слово и всё-таки вышел в Хэллоуинскую ночь; про тень; про то, как она, мягко подталкивая меня, привела обратно к крыльцу. Луис попросил меня одеться и выйти с ним во двор. Затем подвёл к тому месту, где скала, на которой стоял дом, резко обрывалась, уходя вниз метров на двадцать до ближайшего уступа. Луис встал на самом краю, лицом ко мне.       — Вот здесь ты и стоял тогда, — сказал он мне.       — Значит, это был ты? — очередное безумное предположение сорвалось с моего языка, прежде чем я успел додумать мысль до конца, но тут же я понял, что прав, это было видно по его лицу. Мной овладело чувство власти над Луисом, как и тогда в Риме, и я уже хотел попросить его сделать что-нибудь со мной, но он, словно уловив мои мысли, отошёл от обрыва и сказал:       — Не надо, Алекс. Не здесь.       Пока мы шли к дому, он не глядел на меня.       В холле я спросил:       — А здесь? — Но Луис покачал головой.       — И тем более не здесь.       Всё как будто повторялось, но в искажённом виде. Теперь я с трудом подавил желание наброситься на него с дракой, но это было бы нечестно, ведь он совсем недавно перенёс болезнь. Я сжал кулаки. Мне хотелось наговорить гадостей. Получить повод для обиды. Что угодно — только выйти из нейтралитета, который мы соблюдали со времени моего приезда.       — Я знаю, что ты чувствуешь сейчас, Алекс, — мягко сказал Луис (я только стиснул зубы). — Но когда владелец этого дома позволил мне остаться здесь, он поставил определённые условия. И я их выполняю.       Луис развернул меня к себе и посмотрел прямо в глаза.       — Мне тоже сложно, Алекс. Но я дал слово, которое не могу нарушить.       Прочитав все не высказанные мной упрёки по моим глазам, он продолжил:       — Я дал слово магу, Алекс.       — Но та итальянская вилла тоже была его! — только и смог выпалить я.       Луис кивнул.       — Там были другие условия. И у меня было отдельное место...       Я отступил на шаг. Мир вокруг меня стремительно съёживался, как лопнувший воздушный шарик. Луис просто выполняет чью-то волю. И тогда, и сейчас. Он дал слово… Он подчиняется условиям… Место...       В следующую секунду меня пронзил страх.       — А Ласло?       — О его дальнейшей судьбе мне не известно, — не отводя взгляда, сказал Луис. — Но Джейд должен был…       Я замахал руками, не желая слушать дальше. Все мои худшие паранойяльные фантазии решили оказаться правдой. Чувство было такое, будто меня вот-вот стошнит.       — Алекс… — Луис дотронулся до моего предплечья, и я отшатнулся, будто меня ударило током. — Мне жаль.       — Я уеду, — сказал я. — Я просто уеду сегодня, хорошо?       Он слабо улыбнулся:       — На лонгборде до города далеко.       — Вызову такси…       — В городе знают этот дом, такси не приедет. Ключи от гаража я тебе не могу, к сожалению, дать.       — Не приедет? — тупо повторил я.       — Телефонный номер есть в списках. Такси можно заказать только по специальному коду. Это причуда хозяина. Алекс… Это не тюрьма, просто нужно немного времени…       — Для чего? — перебил я.       Луис вздохнул.       — Он должен вернуться. Я не знаю точно, когда именно, но он должен вернуться. Мой босс. Он хочет встретиться с тобой.       — Так хочет, что отсутствует в собственном доме?       Луис проигнорировал яд в моих словах. Он выглядел усталым, и я, несмотря ни на что, почувствовал себя подонком. В наших с Луисом отношениях всё-таки было больше хорошего, чем плохого. Намного больше.       — Он вернётся, — повторил Луис.              Остаток вечера я провёл в комнате с масками — не хотелось попадаться на глаза Луису. Состояние очень напоминало то, которое было у меня в конце прошлого и начале этого года — тогда я тоже постоянно искал повод для ссоры. Задним умом я понимал, что веду себя отвратительно, но не мог удержаться. Я говорил себе: «Обычно я не такой», но «таким» я становился довольно регулярно… Соня когда-то пошутила, что это напоминает месячные у женщин. Не знаю. Может быть, и правда напоминало, только вызвано было совсем другими причинами. Сегодня такой причиной оказалось неожиданное понимание, что, возможно, никакой романтики между мной и Луисом по-настоящему не было. Было только его «обещание» хозяину. Что, чёрт возьми, за хозяин мог быть у Луиса?.. Зачем ему нужно было всё это устраивать? И я, как последний дурак, попался в ловушку… А Ласло? Он тоже «обещал»? Что ж, Ласло, по судя по всему, действительно что-то чувствовал ко мне…       Мне было обидно и горько. Настолько обидно и горько, что я уже почти готов был вернуться в Америку. Или, может быть, встретиться лицом к лицу с каким-нибудь настоящим монстром.              Я сидел без света на белом потёртом замшевом диване, смотрел через стеклянную стену на лес и тёмное небо над ним, думал о своих срывах, о своей семье, о том, что надо бы позвонить кому-нибудь из родных… И тут я вспомнил о сотовом телефоне, который мне дал Джейд. Я использовал его месяц назад, чтобы поздравить семью с Хэллоуином, а потом совсем про него забыл — Луис сказал, что можно пользоваться стационарным аппаратом. Сотовый лежал у меня в рюкзаке и наверное уже успел разрядиться. Я встал и направился наверх. Луиса не встретил, он вообще иногда исчезал, но это неудивительно — ведь в большом доме оставались комнаты, куда я не мог войти.       Телефон и правда лежал на дне рюкзака, вещи из которого давно перекочевали на спинку дивана, подлокотники кресла и тому подобные места, и он оказался выключенным. Когда я его включил, индикатор показал, что батарея разряжена наполовину. Я просмотрел список последних звонков — номера моей родни — затем открыл контакты. Мне повезло, среди незнакомых мне имён было имя Джейда. Я тут же позвонил ему, он ответил почти сразу, как будто ждал звонка.       — Алекс? А я всё думал, когда ты позвонишь!       — Джейд, — я оглянулся по сторонам, только сейчас сообразив, что нахожусь в помещении, куда в любую минуту может зайти Луис. — Мне надо уехать.       — Так скоро? — Или Джейд действительно удивился, или ловко это имитировал.       — Чем скорее, тем лучше.       — Мммм… Я ещё далеко, но скоро буду ближе, а потом ещё ближе… Ты можешь подождать до начала декабря? Не хотелось бы связываться с Луной…       — С чем? — мне показалось даже, что я ослышался.       — Полнолуние, Алекс. Я не люблю полнолуния… ах, чёрт!       — Что случилось?       — Я за рулём сейчас. Какой-то козёл решил, что может меня подрезать.       — Прости, что отвлекаю.       — Да всё в порядке… Подожди до начала декабря, хорошо? Мы как раз приедем.       — Мы? — Почему-то я подумал о Ласло.       — Ну да. Давай, парень, не ссы. Луис тебя в обиду не даст. — Джейд хохотнул. — Передавай ему привет!       — Хорошо, — пробормотал я. Джейд отключился. Я тоже выключил телефон и снова положил его на дно рюкзака. А потом решил, что ничего страшного не произойдёт, если я переночую на белом замшевом диване внизу. В той самой комнате с масками. Логика у меня была странная: мне казалось, что раз уж Джейд просил меня подождать до начала декабря, то со мной за эти дни ничего не произойдёт. Просто не имеет права произойти.              Рюкзак с телефоном я забрал вниз и прихватил — из какого-то упрямства — «DOMINE CANIS» и латинско-английский словарь. Я довольно долго сидел с книгой в холле возле подоконника, перетащив поближе торшер эпохи 1960-х и пытаясь составить фразы из слов, которые норовили расползтись, будто муравьи. Я даже начал думать, что это какая-то неправильная латынь. Или — моя вторая и последняя версия — что книга специально заколдована для того, чтобы я не мог её прочитать.       Около одиннадцати я услышал шаги — Луис спускался вниз — и быстро переместился в комнату с масками, чтобы не встречаться с ним. Я до сих пор был зол и обижен, правда, уже не так уверен, на кого именно.       Дверь я запер изнутри. Я был уверен, что у Луиса есть ключи ото всех комнат, но надеялся, что он догадается хотя бы некоторое время не трогать меня. «Трогать». Если бы Луис меня трогал, я был бы больше рад. И если бы я при этом знал, что это его собственное желание, а не воля какого-то полумифического босса.       Как я уже упоминал, в этой странной комнате по четырём углам стояли огромные подсвечники с толстыми свечами, но только сейчас я понял, что никаких других светильников здесь нет, поэтому работу с книгой пришлось отложить.       Сон тоже не шёл.       За время, проведённое в этом доме, и, в особенности, за те дни, когда Луис ещё болел, я потихоньку перешёл на «нормальный» распорядок дня, если считать «нормальным» то, что я вставал не раньше десяти утра, а ложился около часа ночи. Сейчас же не было ещё и одиннадцати. Я сидел на диване, погрузившись в свои размышления и поэтому далеко не сразу сообразил, что за окном происходит что-то странное.       Сперва меня померещилось какое-то движение. Сфокусировав глаза, я увидел, что за окном зажглись призрачные огни голубого цвета, всего их было четыре. Я никак не мог понять, где именно они горят — не в лесу же? — пока не сообразил, что это отражения подсвечников в оконном стекле. Переведя взгляд на то, что находилось в комнате, я с удивлением заметил, что никакого огня, разумеется, не было, но там, по ту сторону, он существовал.       Кроме того, в тёмном стекле можно было разглядеть полупрозрачные очертания белого дивана, на котором я сидел, и еле различимые овалы масок на стене, как будто вся обстановка едва-едва светилась — при этом в комнате, где я находился, было совершенно темно, ни полоски света из-под двери, вообще ничего!       Чем дольше я вглядывался в «отражение», тем более чётким и явным оно становилось, огни свечей разгорались всё сильнее. Далеко не сразу я заметил, что «отражение» всё-таки не является полным: в нём отсутствовал я сам…       …В какой момент я понял, что стекло, разделяющее две почти идентичные комнаты, исчезло — не знаю. Помню только, что в этот момент я был на ногах и стоял почти у самой границы. «Отражение» перестало быть зыбким и выглядело совершено реальным продолжением комнаты, как будто само помещение вдруг стало в два раза больше. И я, ощущая одновременно ненормальность и нормальность происходящего, сделал шаг вперёд.              Ничего странного не произошло. То есть, не произошло ничего более странного, чем до того: я сделал шаг и оказался чуть дальше от дивана за моей спиной и чуть ближе к дивану передо мной. Та сторона была вполне реальной и материальной. Я оглянулся — комната, из которой я шагнул, никуда не делась, оставаясь всё так же тёмной. Чуть помедлив, я двинулся дальше в… как назвать это место, я не знал, поэтому мысленно ограничился чуть ранее возникшим понятием «та сторона». Подошёл к дивану и дотронулся до поверхности — мягкая старая замша. Свечи по углам горели ровным синим пламенем. Потом я поднял глаза на стену с масками… Не знаю, как так получилось, возможно, дело было в тусклом освещении, — но чувство, будто все они смотрят на меня, на некоторое время лишило меня способности двигаться. Дыхание перехватило. Все эти лица со стены — десятки лиц — оставаясь на своих прежних местах, тем не менее словно бы поворачивались, стараясь получше разглядеть меня каждое со своей позиции. Я видел, как трепещут их веки, как двигаются под ними глазные яблоки, как растягиваются или сжимаются губы. В то же время я понимал, что это только наваждение, что это всего лишь маски…       Не знаю, сколько времени прошло — секунд или минут — но морок миновал. Я снова мог дышать, синее пламя давало достаточно света, чтобы убедиться — на стене и правда только маски... Но стоило мне отвести взгляд, как боковое зрение сообщило мне, что они опять пришли в движение. Это пристальное масочное внимание было мне неприятно, поэтому, опустив голову, чтобы не мешало мельтешение на периферии, я быстро прошёл к двери из комнаты — она находилась не слева, а справа. Немного задержался перед тем, как открыть её. Кто знает, что ждёт меня там? Будет ли это другой коридор — коридор «той стороны» — или ещё что-нибудь? Я повернул ручку, но дверь не открылась. В другую сторону, сообразил я, ведь это отражение. На этот раз мне удалось открыть дверь. Я опять помедлил, затем распахнул её и увидел знакомый коридор.       Почти знакомый — ведь всё, что было справа, теперь стало слева, а конец и вовсе терялся во тьме. Идти или не идти? Вдруг, перешагнув за порог, я не смогу вернуться? И тут же мной овладел тот странный фатализм, который вот уже несколько месяцев кидал меня по Европе — чем та сторона хуже этой? Даже если я каким-то образом действительно застряну здесь, в оконном отражении… что ж. Этот дом принадлежит неординарному человеку. Где-то там остался Луис, где-то там едет Джейд… Возможно, они смогут что-нибудь сделать. Ну а если нет — прекрасно, я превращусь в одного из призраков и буду являться им в кошмарных снах…       Разумеется, такими словами я в тот момент не думал. Мне кажется, я вообще в тот момент не думал. Чуть задержавшись на пороге, я вышел из комнаты и пошёл вперёд, в самую тьму.              Когда я был совсем маленьким, я часто фантазировал о том, что скрывается за зеркальным стеклом. Особенно меня завораживал эффект, когда ставили одно зеркало напротив другого — получался бесконечный коридор, уводящий во мрак. Коридор, по которому я шёл сейчас, очень напоминал этот эффект. Неожиданно длинный — куда длиннее, чем тот, который, как я помнил, был в доме на… не той стороне — он плавно изгибался, уводя меня всё дальше налево. Через некоторое время я обнаружил, что шагаю почти в полной темноте. Мрак ощущался неожиданно приятно, как амортизирующая подушка — я не боялся споткнуться и упасть. Я обернулся, но проём открытой двери выглядел теперь далёкой мутно синеватой чёрточкой. Протянув руку в сторону, я не смог коснуться стены. Был ли это до сих пор коридор? Я продолжил путь, временами пытаясь нащупать стену, и наконец мои пальцы почувствовали под собой что-то шершавое, напоминающее плотно утрамбованную землю. Постепенно коридор начал сужаться — я понял это, когда вторая рука тоже сумела коснуться стены — и становиться ниже — потолок задел мою голову. Всё ещё не ощущая никакого дискомфорта от уменьшения пространства, я продолжал продвигаться вперёд, сперва пригнувшись, затем на четвереньках, а потом ползком. Последние рывки я совершал сквозь узкую и низкую дыру, но ни на минуту меня не испугала мысль о том, что я могу попросту застрять здесь. Откуда-то я знал, что совсем скоро выберусь наружу. Голова упёрлась в рыхлую землю, посыпавшуюся комками от моего движения, и, протаранив последний завал, я выполз на свободное пространство — об этом мне сообщило лёгкое движение воздуха. Поверхность под моими ладонями была покрыта ровным и твёрдым материалом вроде камня или кафеля. Здесь было по-прежнему темно. Извиваясь как червяк, я выполз из лаза окончательно и сел на пол, машинально отряхивая одежду и волосы от сухой земли. Куда теперь? Что делать дальше? Я не знал и прямо сейчас не мог принять решения. Мрак был настолько плотным, что не имело значения, открыты или закрыты мои глаза. Ударив ладонями по камню, я буквально физически почувствовал, как раскатилась почти неощутимая волна звука по помещению, довольно большому. Я был на той стороне, в конце зеркального коридора.       Мне показалось, что сидел я в темноте довольно долго, но на самом деле это могло продолжаться всего несколько минут. Постепенно до меня дошло, что уже какое-то время я слышу звуки музыки. Я сосредоточился, пытаясь понять, откуда они доносятся, затем двинулся в эту сторону, сперва на четвереньках, затем — поднявшись в полный рост и выставив перед собой руки, как в игре в жмурки. Временами мне казалось, будто музыка мне только мерещится, но в другие моменты я понимал, что слышу её довольно отчётливо. Мелодия была знакомой, но я никак не мог сообразить, что же это — она доносилась словно бы из-за толстой стены, как если бы я находился в погребе. Затем в какой-то момент музыка стала звучать ближе — видимо, я двигался в нужном направлении. Стало чуть светлее, поскольку я уже мог различить свои руки, но это было единственное, что я видел. Я шагал и шагал, пока — по моим ощущениям — не попал под широкий луч трансляции: во-первых, я совершенно точно узнал мелодию — это была песня Pink Floyd «Хочу, чтоб ты был здесь», во-вторых, тьма без каких-либо переходов, мгновенно, сменилась светом. Я лежал на спине, в глаза мне бил яркий прожектор, всё чёрное, вывернувшись наизнанку, стало белым. Эффект был такой, будто меня ударило током и все нервы в моём теле завибрировали на тонкой-тонкой частоте. Одним рывком я сел, пытаясь понять, где нахожусь, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная из воды на берег. Я успел заметить стены, выложенные белым кафелем, словно в операционной. Музыка сменилась звоном в ушах, перед глазами расползлись серебряные искры, и я потерял сознание.              Я очнулся в тёмном помещении и, повернув голову, увидел знакомый дверной проём между комнатой с роялем и надгробными плитами на стенах и той, где обитал Луис, с книжными полками. Я лежал на том самом кожаном диване, на котором спал почти все предыдущие дни.       На несколько секунд всё во мне похолодело, поскольку я не мог вспомнить, с какой стороны стоял рояль прежде — слева или справа. Я осторожно сел. На мне был халат Луиса, из тех вещей, которые он отдал мне. Рюкзак лежал на полу возле дивана. Я поднял его, пошарил внутри, затем перевернул и на всякий случай потряс — телефон исчез. Впрочем, я ведь уже успел сделать нужный звонок.       Встав с дивана, я направился в смежную комнату, в ней было пусто, постельные принадлежности Луиса аккуратно сложены стопкой на софе. После яркого сна всё ощущалось немного нереальным и странным. Я никак не мог понять, проснулся по-настоящему или это одно из тех пробуждений во сне, которые кажутся такими убедительными. Может быть, я до сих пор в комнате с масками. Или в «логове» Фабиана. Или…       …В памяти всплыл фрагмент только что пережитого сна. Глаза. В той комнате с белыми кафельными стенами. На меня смотрели глаза. Как будто белые на белом, с разного размера зрачками. Глаза…       Я опустился на краешек софы и с силой потёр лицо руками. Ощущения были столь же реалистичными как и пушистый ковёр под моими босыми ступнями.       Глаза… Нет, они не были белыми даже, они были как две луны, каждая с чёрной дырой по центру… Почему эти глаза кажутся настолько важными?       В доме было тихо.       Белые стены, глаза, таблетки из баночек без надписей, болезнь Луиса, болезнь отца… и что-то чёрное, как грубые мазки по холсту, как абстракции, которые…       Рэйвенвуд. Я наконец поймал это постоянно ускользающее имя. Рэйвенвуд. Человек, на которого работает Луис. С которым встречалась Соня. Который купил картины Бригитты. Который… Ох!       Я выдохнул вслух, подивившись тому, как я вообще мог забыть об этом!       Теперь я вспомнил точно: именно это имя я слышал в тихих разговорах родителей. А… А Рабенвальд, которому звонила бабушка Ласло?.. И почему, почему же он кажется мне настолько знакомым? Глаза…       Вторая волна паники — не на той ли стороне я до сих пор — догнала меня, и я решил проверить реальность по книге. Ведь если я на той стороне, я не смогу прочитать текст. А если это сон — тем более, поскольку текст будет подстраиваться под меня.       Не долго думая я подошёл к книжным полкам и, вытащив первую попавшуюся книгу, раскрыл её на середине. Зажёг торшер, отшатнувшись от него, — свет показался слишком ярким — и попробовал прочитать. Словосочетания были странными, но я уловил смысл. Перелистнув на начало, я упёрся взглядом в волкособаку и надпись «DOMINE CANIS» на титульном листе. Чёрт, но я ведь брал её с собой… Я ведь… И я не мог прочитать её раньше…       Руки задрожали настолько сильно, что я едва смог поставить книгу обратно.       У меня вдруг пересохло в горле, ужасно захотелось пить, и я решил спуститься на кухню, хотя больше это напоминало бегство. На верхней площадке лестницы я поглядел в окно — всё было белым от снега, который продолжал падать. Снег чуть-чуть меня успокоил. Стараясь ступать немного помедленней, чтобы не споткнуться, я преодолел лестницу.       На первом этаже зажглись реагирующие на движение светильники в «ночном» формате, не таком ярком, как обычный. Я уже более спокойно прошёл по коридору. Из кухни падал прямоугольник тёплого света, слышались тихие голоса. Это меня немного подбодрило. Приятно было бы сейчас посидеть с другими, кто бы это ни был.       Я вошёл на кухню и замер, не зная, что сказать.       Все три человека были мне знакомы.       На высоком табурете возле стойки сбоку сидел Луис — при полном параде, костюм с иголочки, уложенные всё ещё короткие волосы. Рядом с ним, сложив руки на груди, стоял Джейд в образе охранника-фрилансера — чёрные штаны-карго и толстовка. А на диване, лицом ко мне расположился, закинув ногу на ногу, худой, совершенно седой (или просто беловолосый?) мужчина в светло-серых джинсах и того же оттенка кашемировом джемпере, длинная чёлка скрывает левый глаз, на тонких губах — улыбка рептилии.       — Рэйвенвуд! — Я не собирался произносить это имя вслух. Звук собственного голоса напугал меня.       Рэйвенвуд улыбнулся ещё шире.       Луис соскочил с табурета, но замер, подчинившись жесту своего хозяина.       — Здравствуй, Алекс. Давно не виделись, — сказал Рэйвенвуд. Он тряхнул головой, откидывая чёлку, и я увидел, что зрачки у него разного размера. А глаза… глаза — цвета Луны.       Те самые глаза.