Crazy in love

      

***

      Хёнджин и его альфья сущность редко в чём сходятся сразу и от души, но остопиздевшее «вы видели нового IT-директора?» — обязательно с придыханием и глупым хихиканьем — мигом делают их единым целым.       Злым, ревностным, дико территориальным — единым целым.       Просто уточнение.       Никаких намёков.       Разговоры о «наверняка огромном узле» (да, и?) и «заботливом любовнике» (еще раз: да, и?!) заставляют поблёскивать глаза красным и пробивают нотки горького табака даже сквозь сильные блокаторы.       Глупые девицы (и не только) даже не представляют, насколько близки к смерти, когда в подобной коннотации рассуждают о Феликсе в его присутствии.       Они работают в одном офисе всего неделю, но Хёнджину уже осточертели и опостылели до оскомины любые упоминания его парня в абсолютно крамольных контекстах.       Ладно, в любых контекстах.       Дурацкая кофемашина никуда не торопится, а вот ему уж очень бы хотелось поскорее сбежать в безопасную зону своего кабинета — не слышать слащавые гнусности, не видеть влажно блестящих похотливых глазок, не рявкнуть (случайно, конечно), чтоб все заткнулись.       Ну или самому рассовать строго по фактам.       Да, Юна, он «горячий и спортивный»!       Да, у него «ахуенная упругая задница», Хаюн!       Да, Лисо, «Феликс пахнет карамелькой»!       Но хули ты, блять, его нюхаешь?! Ты что, собака безродная?              Хёнджин умом понимает, злиться и ревновать — не выход. Ему здесь никто не конкурент. По крайней мере, он на это искренне надеется. Да и вообще, у него преференции.       Пока остальные только мечтают, он знает: как Феликс фыркает от щекотки, если зарыться носом в ямочку между ключицами; как напрягаются мышцы пресса, когда тот берёт его на весу у стены; как отчётливо видны укусы на загорелой коже крышесносных веснушчатых ягодиц.       У Хёнджина на Феликса Ли Ёнбока, нового IT-директора их процветающего стартапа, безлимит и полная монополия. У него на него — краш; альфа Хёнджина при виде Феликса — вечный, самый позорный кринж. Вместе они — сюсюкающий беспробудный пиздец.       Пары, созданные на небесах видели? Вот с них писали!       В общем, он умом-то, конечно, понимает, что расцветать зелёной желчью — не выход, но кто ж знал, что все вокруг такие озабоченные?       — Ох, он такой сексуальный, что я бы, не раздумывая, легла под новенького, — раздаётся усугубительно близко для его нервной системы.       «Легла».       Ага.       Щас, блять.       Щас лягут все.       Никто не считывает падения атмосферы до нуля, пока он сам себя ощущает способным разрушать города до основания и чёрной воронкой бешенства поглощать электричество.       Табак горчит на языке, и звериная сущность — обычно спокойная и ленивая, но теперь оголтелая и оскорблённая — просится наружу, гневно порыкивая. Хёнджин уже и правда готов полезть драться — омеги, беты, альфы, женщины, дети, да хоть энигмы! — похуй с кем.       Просто завалитесь.       — Господин Хван, — от массового убийства и потенциально громкого будущего газетного заголовка всех внезапно спасает знакомый, низкий голос.       Легчайшее прикосновение, мягкое и безопасное, переключает как по щелчку. Что-то совсем неуловимое, встроенное в него на самом низменном, неидентифицируемом уровне, отзывается на свою пару. Альфа ведёт носом, вдыхая всеми лёгкими чуть слышимый запах карамели, и тянется вперёд как примагниченный, не отдавая себе отчёта.       Улыбка Феликса яркая, точно разом вкрутили сто солнц, озаряет слабое до любви хёнджиновское сердечко и заставляет щуриться. Тот смотрит в глаза — на деле в самую душу, — выискивая причины недовольства, улавливает любые изменения.       Умиротворение и радость от встречи растекаются по Хёнджину сладкой патокой, тело расслабляется, сбрасывая напряжение с мышц. Ответная улыбка, робкая, усталая, но искренняя, тянет кожу щёк.       На периферии сознания он больше чувствует, чем слышит взаправду благоговейную тишь вокруг. Но запахи, маняще-завлекающие, приторные до блевоты, лишь усиливаются, раздражая острый нюх и раня трепетное сердечко.       Альфа внутри жалобно воет «мой-мой-мой-мой», а мыльный пузырь мнимого спокойствия с треском лопается.       Он что, один в этом офисе пьёт блокаторы и лепит пластыри?       Что за обход правил и устава?       С хуя ли столько нарушений базовой корпоративной этики?       — Я привёл вашего нового ассистента, Ян Чонина, — тембр Феликса — тихие прибрежные волны, что ласково тушат пожар на нефтяном разливе. Он нежно задерживает руку на запястье, чуть дольше, чем допустимо для просто коллег, успокаивая разбушевавшийся пульс. — Чонин потерялся на ресепшене, а я как раз проходил мимо и решил помочь.       Пальцы, только что дарившие тепло и уют, бегло указывают на затерявшуюся в текстурах хёнджиновского похуизма к окружающим фигуру сбоку. Он знает, что должен повернуться и посмотреть, обязан переключить внимание.       Дело в том, что Хёнджин не хочет переключать внимание.       Хёнджин хочет скулить от потери тепла.       Хочет ластиться и прижиматься.       Хочет целоваться до саднящих губ.       Хочет укусить, блять, оставить метку.       Хочет отдаться — прям здесь, на потёртом ковролине, — а потом и взять самому — на кухонной столешнице.       При всех.       Чтоб ни одна сука больше не зарилась.       Чтобы каждая стерва знала своё место.       — Добрый день, господин Хван! — громкий голос пацана тормозит все локальные рассуждения, Хёнджин, презрительно дёргая губой, наконец-то смотрит. Лисьи раскосые глаза встречают его вызовом и наглым напором.       Он редко видит таких, дохуя смелых и борзых — не прячущихся перед авторитетом — юнцов. Конечно, не слишком уважительно по всем нормам и традициям, и такого бы сходу поставить на место, но в маркетинге приживаются дерзкие и любящие рисковать.       — Феликс, спасибо, что проводил. Я очень рад знакомству.       Новый ассистент при обращении к альфе Хёнджина (!), парню Хёнджина (!), Хёнджиновской (!!!) любви всей жизни, меняет голос и тон на более тягучий и плавный.       Совсем уж медово-елейный.       Дёргающийся глаз — уже не фигура речи, и кулаки чешутся далеко не эфемерно.       — Приятно с первых минут познакомиться с таким человеком, как ты, — никаких чеканящих звуков, только подёрнутые розовым щёки и мягкие повадки. Но зрачок, чёрно-демонический, влажный от похоти. — Может быть, встретимся за обедом?       Хёнджин делает вывод, что в маркетинг также тянет смертников с огромным желанием откинуться при невыясненных обстоятельствах.       Ну, в целом, если Ян Чонин так хочет быть ближе к Богу, то кто может помешать быстрой встрече создателя с его не самым лучшим творением?       Не закон же, правда?       — Спасибо за приглашение, Нини, — Феликс, как всегда вежливый и услужливый, пока Хёнджин давится воздухом от обиды.       Ну неужели так тяжело просто послать нахуй?       Он что, много просит?       И с хуя ли «Нини»?        — Но я сегодня обедаю вне офиса со своим партнёром.       Ну, или хотя бы так.       Ладно.       — Тогда в следующий раз, — малец не расстроен ни капли и кажется таким же очарованно-похотливым, как и пару минут назад, не воспринимая мягкий отказ всерьёз.       — Хёнджин, — Феликс отбрасывает все офисные формальности, вновь касаясь его запястья, интуитивно успокаивая бурю, — у вас не будет пяти минут зайти ко мне и обсудить новую платформу для вашей команды?       — Конечно, Ликси, — да, он знает, что ведёт себя слегка (или не очень) сомнительно, и ревность — хреновое чувство, но надо же как-то ставить ощипанных птенцов на место, — я провожу нового сотрудника до его рабочего места и подойду.       Дорога до кабинета тянется вечностью, остаточная злость припекает, а наглая морда рядом распаляет с каждым шагом только сильнее.       Чонин пахнет ничем, вежливо кланяется всем встречным, но раздражает базово. Чисто своим присутствием.       Хёнджин злится на себя, на свою болезненную одержимость и грядущий гон, на вонючих омег, посягающих на его самое святое, на таращащихся на Феликса альф, на ебучего — непонятно кого — нового ассистента, и тайно борется с желанием выкинуть его в окно.       — Господин Хван, — пиздюк объективно хуёво считывает гневные флюиды, заискивающе глядя в каменное от говёного предчувствия лицо, — а вы не знаете, у господина Ли правда кто-то есть?              Господь свидетель, Хёнджин держался из последних сил, уповал на него, возносил молитвы.       Он правда старался.        Правда-правда.       — ДА! — не столько рычит, сколько рявкает.       И, глядя в озадаченное столь бурной реакцией лицо Чонина, надеется, что его — громкого и одичалого — слышат не только на этаже, но и во всём бизнес-центре.       На душе впервые за день легко, и ему ни капельки не стыдно.