Crazy in love

***

      — «Ликси»? Серьёзно?       Феликс нетерпеливый, трётся телом о тело, впечатывая в стену. Мягкие влажные поцелуи блуждают по шее, пока бедро упирается в пах, растирая твёрдую ширинку.       — А что случилось с тем, что мы держим отношения в тайне?       Да ну, можно не сейчас?       Ему вот сейчас говорить совсем не хочется.       Хочется на Феликсе растекаться маслицем и стонать — громко да сладенько — с надрывом и придыханием. (На весь этаж и… ну это, вы поняли.)       Ещё, допустим, хочется царапать клыками несправедливо красивые губы и слабовольной кошкой мешать запахи в карамельно-табачный коктейль.       А говорить, не-а, совсем не хочется.       Особенно о корпоративных политиках, общекомпанейских ценностях и конфликтах интересов.       Он и так эти полдня еле прожил.       — Хёнджин, — Феликс кусается, вырывая протестующее мычание из припухших губ. Маленькая ладонь настойчиво сжимает член, растирая влажные капли по стволу. — Ответь мне.       Доминантный низкий голос плавит. Мысли лёгкие-лёгкие, ни на чём не концентрируются, снимая фильтры.       — Почему «Нини»? — он задыхается, но не объясняет, не вдаётся в детали. Его сонастроенный по всем органам чувств любимый поймёт, о чём речь.       — Ты что, ревнуешь? — тот, кажется, удивлён, но Хёнджин так-то, блять, удивлён не меньше.       Раньше такой хуйни не было!       Он в целом сам по себе совсем и не собственник.       Хотя, согласен, поверить сложно.       Феликс продолжает настойчивые нежные поцелуи по лицу, активно двигая рукой и подводя к быстрой разрядке. Он знает, как доставить Хёнджину удовольствие и довести до пика, знает, как повернуть запястье, как правильно и куда надавить.       — Я близко.       Задушенные хрипы теряются в жарких прикосновениях языка и сладких мягких губ.       — Будь тише.       Феликс, не останавливая размашистых движений, плавно опускается на колени и погружает член в жаркий, влажный рот. Юркий язык и развязные причмокивающие звуки заставляют закусить губу, подавив сдавленный стон.       Страх быть пойманными в стенах кабинета нового IT-директора уходит куда-то за границы сознания.       Все запреты и правила идут куда-то туда же.       Или дальше.       Он смотрит вниз и не может насытиться.       Да, ему будет сложнее сдерживаться.       Да, он может кончить в считанные минуты.       Но упустить такой ракурс — грех и полное святотатство. Вопиющее нарушение основ поклонения.       Хёнджин обожает рот Феликса. Феликса. Его ладони, что так уверенно тянут яйца и мнут бедра. Боготворит язык и узкое горло. И Феликса. Подёрнутое светло-алым румянцем лицо и влажную от испарины кожу.       И Феликса.       Он фанатеет по блядски красивым веснушкам, и альфа внутри него (или слабовольная кошка, или, может, даже он сам) требует кончить на лицо.       Разбрызгать семя по ангельскому лику.       Размазать каждую каплю по коже.       Втереть пряный запах до кости.       Пометить.       Забрать своё.       Движения — хаотичные, жадные, глубокие. Хёнджин не сдерживает бёдра, утопая в своих фантазиях и яркой реальности. От пошлой и столь откровенной картинки (наяву и в мыслях) рябит перед глазами и слабеют ноги.       Он знает — Феликс наслаждается, охочий до удовольствий и жадный на первородном уровне. Осознание взаимности бьёт по каждому рецептору и органу чувств. Отпечатывается в нервных импульсах.       Хёнджин захлёбывается любовью, пока пальцы впиваются в белую макушку, сильно стягивая у корней.       Он насаживает остервенело, глубже, и глубже, и глубже, с упоением утыкая вздёрнутый нос в гладкий лобок. Низкие вибрации задушенного стона унизительно быстро прошибают позвоночник до основания.       Феликс проглатывает всё, не оставляя ни капли.       Высасывает, вылизывает дочиста — с искренним наслаждением и довольным урчанием, — напоследок игриво целуя самый кончик.       Пока Хёнджин отходит от ошеломляющего оргазма и осознаёт себя — в пространстве, времени, слоях вселенной — проворные пальцы упаковывают его обратно в нижнее бельё, натягивают брюки, застёгивают и поправляют ремень.       Каждый взмах руки пропитан заботой, и маленькие поцелуи вперемешку с мягким смехом рассыпаются по зардевшемуся от внезапного смущения лицу.       Феликс тянет его в сторону гостевого кресла, усаживает и забирается сверху, со счастливым вздохом обвивая шею.       — Успокоился?       Хёнджин устало мычит согласием.       Альфья сущность — нажравшаяся безраздельного внимания и оттого угомонившаяся — довольно дремлет где-то под сердцем, укрывая пушистым хвостом наглый нос.       Они снова в полной гармонии абсолютного забытья о прежней злости и избытке противоречивых, ревностных чувств.       Вдалеке слышен щебет птиц, но, возможно, это только в его измученном сознании.       Есть сильное желание поспать.       Желание делать дела — если оно когда-то и было — стёрто подчистую.       Таким он в офисе ещё никогда не занимался.       Он на работе (оказывается, в отличие от других) привык работать. Выгрызать путь среди дебрей карьеры, стремиться к результатам, напролом двигаться к цели.       Получать ласки от своего парня — вместо «обеда вне офиса» — за гранью мечтаний и полное, невообразимое прежде чарующее откровение.       Он слегка боится стать от подобного зависимым и сам понимает, что, по правде, слегка не слегка пиздит.       Нихуя не страшно.       Хочется — пиздец.       Может быть, и стоило устыдиться, но Хёнджину та-а-а-ак хорошо.       Постойте-ка…       — А как же ты? — он находит силы уточнить и с радостью доставит ответное удовольствие. — Дай мне пару минут.       — Вернёшь должок позже, — Феликс, хмыкая, устраивается удобнее. — Ты правда приревновал и поэтому был такой злой утром? — он вжимает себя в Хёнджина ещё крепче, тычется губами в висок. — Тебе ни к чему ревновать, он же младшенький, о них надо заботиться. Извини, я не подумал, что он мог считать вежливость за интерес.       — Тебе не за что извиняться, — бормочет с закрытыми глазами на грани дрёмы. — Я просто уже был на взводе.       — Почему?       Воспоминания сбрасывают сонливость и морок, сходу распаляя сильнее, и бьют жёстче, чем прежде.       Хёнджин сам не замечает, как переходит из состояния полного штиля в первые стадии психоза.       — Они постоянно говорят о тебе. Что хотят тебя. Как они тебя хотят. Что они бы с тобой сделали, что позволили бы тебе сделать с ними.       Он выпрямляется в кресле в попытке уйти от пытливого внимательного взгляда. Но тут же проигрывает, пленённый топью медовых глаз.       — Да даже узел твой обсуждают! И, конечно, я ревную, — он сдаётся окончательно. — Сильно. И жалею, что не могу показать всем, что ты мой. А я твой. Теперь мне всё время хочется тебя пометить и укусить.       От былого спокойствия сплошь пыльные руины и колющие изнеженное нутро осколки.       Комфортабельный белый кабинет залит светом, и ангел на его плече надеется: лёгкий ветерок из приоткрытого окна рассеет их смешанные ароматы, пусть и не сильно, но заполняющие пространство.       Но его альфья сущность (и демон на полставки) требовательно просит оторвать пластырь с запаховых желёз и искупаться в насыщенной карамели до сахарной комы.       И будь что будет.       Сила собственничества поражает и немного дезориентирует.       — Я твой, — маленькие пальцы расчёсывают пряди и массируют кожу головы. — А ты мой, — лёгкий поцелуй в нос и уголок губ. — Я тоже слышу постоянно: «Хван Хёнджин такой сексуальный», «я бы встала на колени, не раздумывая».       Феликс, его милый Феликс, передразнивает, меняя голоса на более визгливые. Очень сексистски (и очень-очень-очень глубоко в душе Хёнджин, конечно же, осуждает), но получается правда смешно.       Он не старается скрыть улыбку.       Звериная сущность радостно подпёздывает и машет хвостом.       Этот всегда счастлив, если счастлив Феликс.       Да и он сам тоже.       — О, а вот моё любимое! — он всплёскивает руками, дрожа от нетерпения. — Сегодня я где-то слышал: «Хёнджин, конечно, секси, но я бы хотела посмотреть, как его трахает Феликс».       Заливистый смех отскакивает от стен, пока Хёнджин пытается понять, что не так с сотрудниками их гнилой конторы процветающего стартапа.       И что не так с ним самим.       Мозг подкидывает яркие, до болезненного жаркие образы.       Всё. Теперь он тоже хочет это увидеть.       — Надо попросить Минхо дать ей премию, — его парень воодушевлённо раскачивается на коленях в разные стороны, преисполненный энтузиазмом. — И, кстати, почему мы не задумывались раньше снять хоум-видео? У тебя же осталась та камера?       Он до сих пор пытается понять, что творится в этой маленькой красивой голове. Феликс — мастер перескакивать с темы на тему, цепляться за увлекающую ниточку и уводить разговоры — почти всегда — в горизонтальную плоскость.       Хёнджин не может злиться. Сам не лучше.       Остаточная одержимость и ревность перебиваются вновь распалившимся желанием и постыдными мыслишками.       Табак всё ещё горчит на языке, и желание окутать свою пару густым и характерным — присущим одному ему — ароматом настойчиво вытесняет всё остальное.       Он уверен.       — Я хочу в ближайший гон обменяться метками.       — Хёнджин, ты же знаешь, я не против, — Феликс ничуть не удивлён и смотрит так же ласково, нежно поглаживая шею. — Я уверен в тебе, в себе, в нас. Уверен в наших отношениях и готов сделать этот шаг. Но я не хочу, чтобы ты принимал решения только из-за того, что кто-то много болтает.       Он понимает, правда понимает.       И себя, и Феликса.       Помогает ли? Естественно, нихуя.       Примерно как лепить подорожник вместо трепанации черепа.       — К тому же, они всё равно не будут знать, кто мой партнёр. И кто твой. Не надо отказываться от своих принципов просто потому, что люди не могут держать язык за зубами.       Упоминание об ёбанных политиках, дебильных хёнджиновских принципах (личное не публичное), вызывает зуд под дёснами и вводит в состояние горькой обречённости с привкусом лёгкой драматичности.       Но взбрыкнувшая прихоть «обладать и принадлежать» гонит кровь по телу с усиленным упорством.       — Зато они будут знать, что ты занят! — губы надуваются неконтролируемо и совсем уж по-детски. Ему в этих отношениях редко отказывают. — И я правда хочу метку.       Но его стабильно-прагматичный парень (его альфа, любовь всей его жизни, если вы вдруг забыли) упрям и не сдаёт позиций.       — А я правда хочу, чтобы ты подумал, до гона ещё есть время.       — Феликс!       — Хёнджин!       От настырных гляделок отрывает стук в дверь, пугая на секунду и заставляя негромко чертыхнуться.       — Феликс, — голос Минхо узнаётся безошибочно — раздражение и любовь, возведённые в абсолют. — Если из-под двери фонит тем, чем я думаю, я уволю нахуй вас обоих и не посмотрю на то, что ты мой брат.       — У него нюх как у слона, — Хёнджин, посмеиваясь, шепчет в ворох белых волос.       — Я тебя вообще-то слышу, Хёнджин.       Их генеральный теряет все добродушные нотки, оставляя только недовольство.       — И слух как у восковой моли, — Феликс отвечает негромко, в неизмеримых пропорциях равнодушный к ситуации. Только ведёт плечами, укладываясь ещё удобнее.       — Я вам, блять, там не мешаю?       — На самом деле мешаешь, господин Ли, — откровенное веселье просачивается через попытки звучать серьёзно. — Мы обсуждаем сугубо рабочие вопросы!       Хёнджин чувствует настроение Минхо даже через закрытую дверь. Степень негодования прозрачна и при отсутствии ума.        Запах жжёного мха (да они что, только вдвоём пользуются блокаторами в этой богадельне?) тревожит их совместное благородно-интригующее сочетание своей инаковостью.       Но обниматься на кресле вдвоем так комфортно, так правильно, что альфа внутри тихо урчит, не обращая внимания на невкусные излишки.       — Ладно, кролики. Проветривайте кабинет, и жду в большой переговорке, — обречённый родственными связями больше не старается зайти, оставляя попытки воззвать к совести. — И, Хёнджин, у вашего ассистента вообще задач нет? Хули он трётся около IT-отдела?       Возмущенный вопль, толком не начавшись, закрывается мягкими, полными губами. Сбивчивые шептания о любви и разных прочих милых глупостях межуются со сладкими поцелуями.       Хёнджин согласен отвлечься.       Его два раза спрашивать не нужно.       Нежно-тягучая пучина тёплых рук и бережных прикосновений манит и поглощает без остатка. Он податливо раскрывает рот шире и тихо стонет от незамысловатой, но такой желанной ласки.       Беспрерывное «Пиздец тебе, Ян Чонин» неистово вбивается в гиппокамп калёными нитями и сияет красным на изнанке век.