Crazy in love

***

      Вчерашний вечер, лучший и самый яркий в его жизни, крутится бесконечным повтором непрекращающихся — слегка стыдливых, но не менее огненных — событий.       Они хоть и просто лизались, как подростки в пубертате, но…       В голове — калейдоскопы салютов.       Во взгляде — ноль осознанности.       Провода разорваны, системы поломаны и вопят о неисправности, мигая кнопочками. Неоновая вывеска «не влезай, убьёт», оказывается, не пиздит.       Он правда чуть не умер.       От эйфории, но всё же.       Губы хранят остатки поцелуев, салон авто бережёт аромат карамели, и Хёнджин, чувствуя себя полоумно-счастливым, ощупывает пальцами глупо улыбающийся рот.       Колонки раздают прилипчиво-незамысловатый, совсем уж попсовый мотив. И ему бы устыдиться, но восторженные звуки узнавания — похожие на отнюдь не самый мужественный писк — вырываются сами собой.       Песню часто напевает Феликс.       Его Феликс!       Его альфа!       Его альфа Феликс!       Он, не стесняясь, барабанит ладонями по рулю — с победно-завоевательским визгом — случайно сигналя от души. Макушка въёбывается в мягкий потолок, а громкий, маниакально-истеричный смех явно слышно на улице.       Пешеходы на светофоре подпрыгивают и косятся (завидуя чужой радости), но поебать абсолютно.       Ему хорошо!       Прекрасно!       Великолепно!       Хёнджину давно — очень давно — не было та-а-а-ак ахуенно.       Ничто на свете не омрачит его настрой.       По крайней мере, так кажется.       Желание прыгать от счастья и дрыгать ногами влюблённой впервые девчонкой снижается по пути от машины до офиса.       Искушение вопить на весь мир о взаимной (ебать какой сильной) симпатии пропадает между пятым и седьмым. Прям в супермодном стеклянном лифте.       Импульс рисовать сердечки огромной розовой ручкой — непременно с пушистым помпоном на кончике — исчезает с первым встреченным человеком.       Не Феликсом.       Радужные блёстки сгорают до вонючей копоти, являя миру неясно откуда пришедшую злость.       В груди противно.       Чешется, ноет, не нравится.       Он трёт костяшками солнечное сплетение в попытках унять пренеприятнейший зуд.       Через полчаса Хёнджина бесят все!       Поголовно!       Да, Чанбин, мы в курсе, что «тимбилдинг позитивно импактит на процент вовлечённости», но попойка в пятницу вечером — сюрприз! — не командообразующее мероприятие.       Да, Сону, «оранжевый с фиолетовым отлично сочетаются», особенно когда ебёшься в глаза.       А ты явно, блять, ебёшься.       Нет, Вонхи, ты не можешь «взять выходной за свой счёт». Если все здесь сидят (в основном сам Хёнджин), то и тебе полагается.        Завались и не пизди.       Кофемашина, выдающая за капучино какую-то полную хуйню с плевком пенки вместо взбитого молока — доводит до ручки.       Он репетирует слегка истеричное: «То есть, блять, отмечать день рождения кошки деньги есть, а на нормальный девайс не осталось?!» — но вовремя останавливает сам себя.       Что происходит?       Что с ним?       Он сдержанный, профессиональный, спокойный.       Хладнокровный и выверенный.       Структурный, в меру улыбчивый, в меру похуистичный.       Он не сгусток сложных эмоций, а водная гладь тихого (с десятком трупов и затонувшей фурой на дне) пруда.       Идеально–безэмоциональный сотрудник Хван Хёнджин.       Но теперь, прямо сейчас, вот в этом моменте — настроение катится в ебеня без права на остановку. Летит в тартарары с огромной скоростью.       Добивочно-чётко — пагубно для истрёпанной психики — он чует отголоски табака, поражаясь чужой наглости.       Серьёзно, тяжело дойти до курилки?       Уёбки.       Атмосфера вокруг него — чуть приятнее чёрной дыры и бермудского треугольника, пока не засасывает людей.       Минхо не выдерживает к обеду.       — Хёнджин, пиздуй домой. Ты сегодня совсем отбитый.       Едкие слова застревают на обратной стороне зубов, когда смысл пробивается сквозь хаотичное жужжание, терроризирующее перегретый мозг.       Омега почему-то бесит меньше других.       И пусть дурацкий — присущий гендиру — мох раздражает странно-чувствительный нос, а скупое на эмоции лицо привычно транслирует равнодушие — на него срываться совсем не тянет.       Всё-таки брат Феликса (и отпиздить может запросто, но дело, конечно, не в этом).       — Надо бы остаться сегодня в городской квартире и забрать с собой Чана. — Минхо подозрительно долго смотрит и дёргает ноздрями хитрой ищейкой, размышляя вслух.       Хёнджину, по правде, возмутительно до пиздищи, где будет ночевать начальник со своим охающим и ахающим в порно хахалем.       Псевдокоролевская особа с вопиющей тягой к роскоши (и хуёвой (!!!) кофемашиной) — крайняя область хёнджиновских, в последнее время однонаправленных интересов.       Всё занимает…       — Тогда я поеду к Феликсу.       Рот не контролируется и градус счастья от внезапного озарения вытесняет всё остальное. Экран ноутбука закрывается с грохотом, а ноги сами несут за дверь.       Ни спасибо, ни до свидания.       Мысли о скорой встрече стирают всё, что было до.       А что, что-то было?       Разум — скорее, крохи от него — услужливо забывает про колоссальные размеры поместья, убеждая, что им никто не помешает (будто бы до этого могли).       Его душа, тело, старые нейронные связи и новые, скребущаяся хуйня внутри — всё требует и воет: «Нам надо увидеть Феликса».       Их Феликса.       Их альфу.       Их альфу Феликса.

***

      Хёнджин вдыхает остатки карамельных ноток, успокаиваясь за секунды, пока ливень бьёт по лобовому стеклу, сводя с ума дворники.       Понимание истоков злости и переизбытка эмоций проходит мимо него. Он туда даже не копает. Не смотрит. Не косит глазом. И куча других «не».       Главное — скорая встреча.       В грудине щемит поменьше, всего лишь чешется до трясущихся пальцев, намертво вцепившихся в кожаный руль.       Но то пустяки.       Простые издержки влюблённости.       Он истерично смеётся (уже не чуть-чуть), выкручивая громкость на максимум.       Хёнджину пиздец.       Хёнджину пиздец полный.       В его жизни, его пустом и упорядоченном ранее мире скучать по кому-то, трясясь от предвкушения, — вещь чуждая.       Незнакомая.       Всё и ново, и странно, и страшно, и приятно-волнующе.       И уже почти ничто не удивляет.       Ну кроме концерта Blackpink.       Короткая пробежка под промозглым дождём не остужает пыл. Не балансирует тряску. Возможно — путано и нелогично — только распаляет сильнее.       Крытая терраса как никогда кстати встречает виноградными (или какими-то более замудрёными) лозами и одинокой фигурой в безразмерных спортивках.       Он врезается в Феликса, не пытаясь притормозить. В прямом, переносном, перпендикулярном — в любом из смыслов.       Безопасный кокон из сладости и нежности рук ему просто необходим.       — Минхо сказал, ты сам не свой, — тон баюкает, пока ладони выводят круги на прилипшей к спине футболке. — Что-то случилось?       — Я соскучился, — правда сыпется в пшеничные, мокрые после душа пряди, нос тонет в жжёном сахаре и ванили, — я очень скучал.       — Я тоже, красавчик, — напев ласковый, не дразнящий, чистая, звенящая в белом шуме искренность, — пойдём, ты весь промок, я покажу тебе свою комнату.       Намёк — сплошь волнение и обещание большего.       Хёнджин так считывает, он вообще-то эксперт.       Комнату Феликса — без вензелей и кроваво-красных балдахинов — он знает чуть лучше, чем свою квартиру (по размеру — примерно одно и то же).       А оттого зажимает альфу сам, ещё на мраморной (!!!) лестнице, раскидывая одежду хлебными крошками в иррациональной тяге не скрыть, а оставить улики.       Сам тянет вместе изучать ванную комнату. Анализировать холодность кафеля, умножая на жар от нутра и ощущения бархата.       Сам несёт Феликса на огромную — нахуя ему одному она такая?! — кровать, укладывая на себя.       Сам. Всё сам.       Поцелуи-укусы блуждают по шее, пока он сам (!) неторопливо, но судорожно сминает крепкое тело, смакуя момент. Кончики пальцев пылают восторженным трепетом.       Хёнджин не скупится на стоны — вдавливая голову в пропахшие альфой подушки — когда зубы царапают чувствительный сосок.       — Скажи мне, чего ты хочешь. — Шепчут по мурашкам, медленно зализывая укус.       А разве не ясно?       Вместо ответа он тянет Феликса выше, впиваясь в припухшие губы. Язык проталкивается глубже в горячий влажный рот, очерчивает зубы, лижет с усердием верхнюю, впивается со всхлипом, стремясь к полному поглощению-слиянию.       Близость никогда не приносила ничего, кроме механической, отчасти клинической разрядки.       Простая потребность, неважно, где и с кем решённая.       Пустая, безликая.       Но не сейчас (сейчас он готов клянчить и ныть).       Не сегодня.       Не с ним.       — Тебя. — Хёнджин тычется привычно носом, вознося молитвы. — Только тебя.       — Я твой.       Простая истина на выдохе срывает последние стопоры.       Руки голодно очерчивают рельефную спину. Пересчитывают длинными пальцами острые позвонки и, наконец, сжимают мягкие, но упругие ягодицы.       Податливость опьяняет с первым толчком. Сцены из душа мерцают на изнанке век. Жадная, глупая чушь — не дали кончить прямо там, а могли бы уже два раза — вновь проскакивает на поверхность, меняя выражение лица.       Феликс зажимает острыми зубами нижнюю, пряча улыбку. Тот явно считывает сложные Хёнджиновские терзания и дарит крохотный чмок в надутые расстройством губы.       — В следующий раз обязательно.       Прохладные ладони упираются в крепкую грудь и Хёнджин тает, не в силах — хотя бы на такт — удержать обиду.       Он размазан напором чувств и жмурится до белых пятен.       Уровень удовольствия запредельный.       Абсолютно незнакомый.       Феликс ощущается на нём так верно, так правильно. Как единственно подходящая — созданная Вселенной для него одного — неповторимая деталь. Ладони подрагивают благоговением, оглаживая покачивающиеся бёдра.       Их переплетённые, раскалённые донельзя тела наполняют комнату страстными, сочными звуками вперемешку с шуршанием простыней и сбитым дыханием.       Обратная сенсорная депривация — магнетическая, чарующая, сумасшедше пылкая и пронзительная.       Хёнджин так долго не выдержит.       Одно слитное движение, и он нависает сверху в попытках продлить единение.       Наваливается всем весом, обжигая кожу огнём сильнее, скользит, не в силах оторваться, поддерживая чувственный и глубокий темп, каждый раз попадая в нужную точку.       Альфа под ним ощущается не менее правильно и верно. Растрёпанный, с восторженным ароматом, почти на грани.       Карамель тягучая, топкая, сладкая — как и её хозяин.       Он ловит феликсовские стоны губами, впитывая каждый звук. Не в силах поверить своему счастью и ошеломляющей силе взаимности.       Хёнджин переполнен через края.       Любовью, плотоядным вожделением, низменным голодом.       Всем.       Стремление довести альфу до пика первым настойчиво бьёт по вискам.       Мой-мой-мой.       Крутится, не прекращая, по всем системам (сбоящим и воющим) и сенсорным модальностям.       — Да, да, я твой. — Феликс обнимает его лицо ладонями, поглаживая большими пальцами влагу под глазами.       Когда он успел заплакать?       И неужели бормотал вслух?       Альфа вновь и вновь сцеловывает слёзы, подмахивая дрожащими бёдрами в такт.       — А ты мой.       Хёнджин с беззвучным криком рассыпается на тысячу осколков и собирается вновь, пока его божественное откровение, шумное и задыхающееся, вторит следом.       Он обмякает на Феликсе, припечатывая к матрасу. Несмотря на царящую липкость и обилие жидкостей, привычная брезгливость и желание помыться так и не приходят.       — Это было… вау. — Альфа сипит из-под него, ёрзая до щекотки в попытках выбраться. — Джинни, выпусти, мне нужно ещё раз в душ.       Подобные требования кажутся святотатством и нарушением свершившегося таинства. Вероятность слипнуться навсегда не пугает, а будоражит, вызывая воодушевляющий восторг.       Внутри от подобного что-то щёлкает, загораясь алым. Изнеженный лаской и избалованный любовью, Хёнджин мычит отрицанием, ревностно кутая обоих в одеяло.       Феликс пахнет счастьем и быстро сдаётся, обнимая крепче. Мягкое неосознанное мурлыканье утягивает в сон.       Больше совсем не маятно.       Спокойно.       Всё так, как должно быть.       Хёнджину впервые жаль — он не может поурчать в ответ.

***

      Он просыпается нехотя.       Удушающий аромат табака заполняет всё пространство, глуша карамель до лёгких всполохов.       Тёмная, неведомая хуйня точит зубы о рёбра, раздирая когтями путь наружу.       Ищет-ищет-ищет.       Сильная взвесь феромона — убийственна для рецепторов. Противоречивые желания: найти привычный, тёплый шлейф или обвалять Феликса в пыли высушенных на солнце листьев — скачут по последним извилинам путанными пульсирующими точками.       Пересекаются, смешиваются, требуют безотлагательности.       Сделать уже хоть что-то.       Он не глядя шарит руками под одеялом, притягивая мягкое, разморенное сном тело ближе к себе. Нос ищет знакомое сочетание — ванили, сахара, топлёного молока — слепо стремясь к источнику близь пульсирующей венки.       Вдох полными лёгкими, и ставший родным, вызывающий зависимость аккорд хочется пустить по венам и втереть до кости.       Свистящая радостная трель — полная облегчения и нужды — неожиданно зычная, но альфу, что поразительно, не будит.       Что-то определённо не так, но дремлющее сознание отказывается понимать, что именно.       Жарко ужасно.       Кожа, местами липкая и влажная, разгорячённая настолько, что открыть окно и напитаться вечерним воздухом мимолётно чудится разумным.       Тьма внутри голосит рьяным протестом, настаивая сберечь и сохранить всё как есть.       Феликс ворочается в колыбели из обволакивающих осьминогом хёнджиновских конечностей, и жар больше не важен.       Он заворожённо гладит орошённое испариной лицо, мечтая всем сердцем покрыть вязью осени разбросанные по телу веснушки.       Каждую. Отдельно.       Альфу до одури хочется вдавить в себя и спрятать за рёбрами или, на худой конец, в подвале.       Там, где ему и место.       Подальше от чужих завистливых глаз.       Хёнджин гонит странные (определённо слишком заманчивые) размышления, мотая тяжёлой головой из стороны в сторону.       На смену им резко приходят другие.       Не менее одержимые.       Укуси.       Съешь.       Возьми хотя бы кусочек.       Рьяно нашёптывают в оба уха, и дёсна чешутся со страшной силой. Непонятно откуда взявшиеся клыки царапают до крови, приводя в относительный порядок рассудок.       Но стоит только Феликсу прижаться ближе с очаровательным причмокиванием, и Хёнджин не понимает, зачем сдерживается.       Съешь.       Укуси.       Погрызи.       Пометь.       Звучит всё более и более соблазнительным, пропитывая кипящей магмой насквозь.       Он не замечает, как начинает тереться об альфу, покрывая каждый свободный от одеяла участок кожи поцелуями, настойчиво продвигаясь к неистово манящей шее.       — Хёнджин? — тот сонно оборачивается, не открывая глаз, и ведёт носом.       Феликс резко садится в кровати, лишая всего, разрывая тесный контакт (а надо бы ещё плотнее).       Хёнджин скулит и ноет в голос от ужасающей потери.       Он не успел даже поставить засос!       Что за блядство?       И что за вопросительный тон?       Он ожидал здесь увидеть кого-то ещё?!       — Джинни, — кайфолом аккуратно наклоняется, распутывая свалявшиеся вихры, — ты весь горишь. И пахнешь как альфа.       Слова проходят мимо него, пустые по содержанию.       Хёнджин — отходчивый и вмазанный — бесстыже ластится к маленькой ладони. Целует запястья, лижет венки, посасывает пальцы, игриво кусая кончики.       Замешательство Феликса — чистая удача и помощь свыше — помогает утянуть на себя бубнящую священную ношу.       Карамель снова бьёт по вискам, вызывая нестерпимый голод.       Хёнджин голоден.       Он хочет облизать Феликса.       Покусать Феликса.       Окутать Феликса табаком.       Нет.       Не хочет.       Ему нужно.       Хёнджин нуждается настолько, что в пору стыдиться. Но непреодолимая тяга — выше стыда и здравого смысла.       — Я тебя так люблю, — нос зарывается в упоительно пахнущее местечко на шее. Так аппетитно, что восторгом покалывает язык. — Я так тебя хочу.       Он сжимает его крепче и притирается сильнее, с удивлением замечая свой каменный стояк.       Хёнджин понимает — Феликс что-то говорит.       Чувствует резонирующие вибрации голоса, но не может (или не хочет) разобрать.       Внутри все переворачивается и клокочет.       Желание впиться в шею кроваво-алое, алчное, совсем осатанелое. Он мягко покусывает, примеряется. Облизывает, присасываясь до синяков.       Всё в нём трепещет от ликования.       — Нет. — Стальная хватка оттягивает волосы до резкой боли. Не обращая внимания на хёнджиновское сопротивляющееся хныканье и неумелые рычащие звуки.       Феликс, в отличие от него, в ответ рычит отлично.       Угрожающе.       Возбуждающе.       Прям заебись.       Аж прошибло.       Хёнджин давит блаженную улыбку, наслаждаясь нелепо крутящимся на нём альфой. Попытки вырваться (не применяя силу по-настоящему) из обжигающих рук и настырных прикосновений будоражат только сильнее.       Он тянется с поцелуем — Феликс заведён не меньше — но получает не менее грозный рык и болезненную тряску за оттопыренное ухо.       Он что, не хочет именно его?       Хёнджин старается не шмыгать вслух, но запах табака отчего-то кислит, а глаза печёт обидой и предательскими слезами.       — Милый, — болючий щипок в мягкую подмышку отрезвляет на секунду, и он фокусирует глаза на предмете своего обожания. — У тебя начинается гон, ты весь горишь. Услышь меня, Хёнджин.       — Я люблю тебя.       Ему больше нечего сказать. Всё остальное кажется неважным, абсурдным и бестолковым.       — Я тоже тебя люблю, — взгляд Феликса смягчается. — Но, Хёнджин, ты теперь альфа, ты уверен, что всё ещё хочешь меня?       Хёнджин слабо понимает, кто он и что он, но думать, что он хочет кого-то, кроме Феликса — оскорбительно.       Неведомая хуйня внутри (предположительно — неуёмная от ненасытности субстанция) хочет только Феликса.       Хёнджин тоже хочет Феликса не меньше.       Себе (Им?).       Всего и без остатка.       Они ещё плохо знакомы (с ревнивой залупой), но в основном — сходятся.       Горло выдаёт набор неидентифицируемых фырчаще-рычащих и ноющих — абсолютно позорных — звуков.       Неумелых и глупых.       И да, он бы смутился, но новая приливная волна топит тело и уносит сознание в неизведанные ранее дали.       — Я хочу только тебя. И люблю только тебя. Всегда тебя.       Феликс успокоенно выдыхает и ласково ему улыбается, шепча в губы.       — Тогда я только твой.       Хёнджин целует с благоговением и трепетом, быстро распаляясь с каждым жалящим по живому касанием. Он вот-вот потеряет над собой контроль.       Желания, дикие, ничем не фильтрованные, сводят с ума.       Он хочет Феликса поглотить.       Хочет, чтобы Феликс оседлал его.       Хочет сам дрожать и стонать под ним от переполняющего удовольствия.       Хочет шептать на ухо нежные слова и говорить как он хорош.       И как Хёнджину повезло.       Хочет слышать такие же в ответ.       Но старается не зарыдать от того, что всё нельзя сделать одновременно.       Последние искры разума путаются. Аромат табака мешается с карамелью, создавая поразительный купаж. Его ведёт как никогда прежде. Он гонится за источником райского нектара, спускаясь ниже по телу.       Язык движется широкими мазками, зубы царапают мякоть кожи. Хёнджин совсем непоследовательный, хаотичный. Пытается покрыть собой мельчайшие частицы.       Целует, кусает, целует, кусает, целует, кусает, лижет, целует.       Целуетцелуетцелуетцелует.       Засосы и кровоподтёки от впившихся пальцев распускаются собственническими бутонами, приводя в восторг ошалевшее от любви существо, отчаянно виляющее хвостом.       На самом деле их обоих.       Хёнджин спускается дальше, ниже и ниже. Повторяя бесконечным циклом ритуал поклонения. Уши ласкают громкие стоны и ликование в крови бурлит, снося остатки приличий.       Ещё секунда, и руки крепко держат бёдра.       Феликс вкусный везде, искрится вязким сахаром на языке и губах. Хёнджин задыхается, принимая глубже, сдавливая глоткой, но не может остановиться.       Челюсть сводит нещадно, и ему так заебись, настолько ахуеть(!), что он готов умереть прям здесь.       Маленькие пальцы вплетаются в волосы, предупреждающе оттягивая назад.       Похуй, похуй, похуй.       Хёнджин насаживается сильнее.       Ему нужно больше.       Больше скулежа откуда-то сверху.       Больше трения о матрас.       Больше. Больше. Больше.       Надорванный феликсовский всхлип и саднящие по простыне пятки доводят до грани. Хёнджин приходит бурно. Падает вниз и взлетает, погибает, возвращаясь вновь. Ошеломлённое сознание требует продолжения.       И он бы продолжил размашисто блуждать языком по пышущей жаром коже, но его опять оттягивают за уши, как нашкодившего щенка, с предостерегающим рыком (от которого зверёныш внутри призывно задирает хвост, и в целом ведёт себя не совсем неприлично).       Первая волна спадает постепенно, принося с собой подобие удовлетворения и сытости.       И флёр стыда.       Феликс тянет к себе, укладывая его, обмякшего и смущённого произошедшим, на крепкую, усыпанную веснушками грудь. Небольшая ясность ума устало догоняет весь объём пиздеца, медленно обрабатывая новую (поразительную) информацию.       Аккуратные поглаживания и довольное урчание приводят в состояние катарсиса, прося забыть обо всём и раствориться в моменте.       Они со всем разберутся.       Вместе.       Ответные попытки показать своё довольство напоминают сочетание скрипа и работающей на бензине пилы.       Табак вновь кислит огорчением.       Что он за альфа, если не может порадовать свою пару?       — Ты ещё научишься. У нас есть всё время мира. — Пальцы разминают плечи, и поразительное спокойствие Феликса — заразительно.       И правда, у них есть всё время мира.       И семь дней гона.       Хёнджин помнит по учебникам (и зачеркнутым в календаре квадратикам тоскования по своему не парню).       Непрекращающееся мурлыканье альфы расслабляет и его, и его новую сущность. Они растекаются безвольной массой с разжиженным мозгом по поджарому телу, проваливаясь в дрёму.       Красота сочетания их переплетённых феромонов преследует Хёнджина в каждом переполненном солнечным светом сне.       Кровать точно придётся сжечь.