Crazy in love

***

      Ебучее поместье Чана — за месяц регулярных приездов — уже и не такое ебучее. Громоздко-безвкусное, несомненно, а отчего-то совсем не бесит.       Хёнджин, по правде сказать, чувствует себя лучше.       Чаще отдыхает, чуть меньше работает и больше общается (как обещал себе и маме).       В каждой из ситуаций ключевое звено — Феликс, но это так, детали.       Простое совпадение и ничего серьёзного.       Так говорит он всем интересующимся. (Никто, естественно, не спрашивает).       Поэтому врёт он только себе. Причём откровенно хуёво.       Феликс музыкально свистит ненавязчивый мотив за рулём гольфкара — единственной машины в паркинге, где не нужны права — ловко маневрируя среди лабиринтов, деревьев и херовой тучи (пиздецки красивых) растений.       Хёнджин откровенно любуется — цветами, конечно, — оттягивая ворот льняной футболки, не понимая абсолютно, найдётся ли когда-нибудь ткань по погоде и когда его перестанет так резко рядом с альфой бросать в жар.       — Куда мы едем?       — Терпение, мой друг… — ухмылка украшает шкодливый лик, приподнимая трогательную веснушку на пике верхней губы. — Терпение.       Весёлое «друг» бьёт больнее, чем хотелось. Неуёмная буря из смешанных чувств давит многотонной плитой из мнимой (или не очень) обречённости и отсутствия конкретики.       Он неумело старается сохранить лицо, но всё равно непроизвольно кривится.       Да, он сам согласился стать друзьями.       Да, он сам просил не форсировать события.       Да, он сам. Всё сам.       Но где-то там, в недавнем прошлом бесконечного сада, вроде звучало: «Посмотрим, если будешь готов!»       Так вот — куда смотреть, если он уже?       И что делать, если Феликс, узнав его получше, вдруг передумал?       Мысли роятся в измученной, усталой голове, перебивая одна другую, пока его спутник паркуется как умеет. Ограда из живых растений протестующе скрипит, царапая покрытие бампера ветками.       Хёнджин немного оживает от низкого грудного хихиканья и ужасного скрежета.        — Да похуй! — Тот, отстёгивая оба ремня безопасности, наклоняется чуть ближе к уху. — Пойдём, красавчик.       Он тает от ранее ненавистного «красавчик», произнесённого дразняще-ласковым тоном, и незаметно старается вдохнуть побольше тёплой карамели с поцелованной солнцем кожи. Собственная краснота щёк от незамысловатой, но такой желанной близости чувствуется слишком ярко.       Хёнджин ловит такого же подвисшего Феликса, легко улыбающегося его замешательству. Глаза мягко бегают по лицу, а холодные пальцы убирают тёмную прядь за ухо.       — Посмотри, тебе понравится, — прохладная ладонь, контрастирующая с пылающей кожей лица, поворачивает аккуратным движением голову вбок.       Он льнёт к прикосновению и хочет задержаться в нём навечно, но глаз видит блестящую вспышку…       — Да ты гонишь!       …и Хёнджин пулей вылетает из подобия машины, по кругу обходя верх архитектурного кретинизма.       Растерянность и шок сменяются отчаянным любопытством. Кричащая безумием иллюзия упрямо стоит перед глазами. Он не знает, на что прицельно обратить свой взор.       То ли на исполинского, отлитого в золоте с какими-то блестящими камнями полуголого Чана (с явно преувеличенным, еле прикрытым естеством).       То ли на маленьких рыбок, пускающих перекрёстные трёхметровые разноцветные струи воды над скульптурой.       То ли на то, как красив Феликс, когда в голос смеётся над его реакцией, запрокинув голову.       Хёнджин обвиняюще тычет пальцами, наверняка нелепо разевая рот.       — Я так и знал! Я знал!       Взамен получая только более громкое, чересчур довольное хихиканье (их оттенки и виды он выучил наизусть).       — Это подарок Чану от Минхо, — Феликс подходит ближе, несмело переплетая их пальцы. Разгорячённый лоб утыкается куда-то в грудь. — Он и мне такую хотел сделать, но, блин, это полный пиздец.       Хёнджин замирает, боясь спугнуть атмосферу.       Незаметным (как ему кажется и хочется верить) движением перехватывает маленькую ладонь удобнее, сжимая крепче. Большой палец робко поглаживает выпирающие косточки, а внутренний голос визжит на максимальных децибелах.        — Только не говори ему! — альфа пугается, отлепляясь телом. Но тут же за секунду оказывается впечатанным обратно осоловевше-осмелевшим от всех событий Хёнджином. — Это его очень обидит. Минхо плохо выражает эмоции, но любит делать широкие жесты в знак любви.       Спокойствие в душе растёт в геометрической прогрессии, как и увеличивающиеся шансы на оставшуюся взаимность.       Ему нужно только набраться сил на признание и…       — Постой, разве это не дом Чана?       Феликс изящно выгибает бровь, щурясь на безбожно припекающем солнце, и уводит — не расцепляя рук — дальше, к скрытой тенью листвы мраморной (!!!) скамейке.       Серьёзно, кто в своём уме ставит скамейки по цене подержанной тачки?       — Чан пишет саундтреки к порно, откуда у него могут быть такие деньги? Это наш с Минхо семейный домик.       Что?       И… нет… правда… погодите… ЧТО?!       — Чан же продюсер? Какие саундтреки к порно? — Хёнджин ничего не может поделать с тем, что подрабатывает попугаем. Новости слишком шокирующие. — А это ваш с Минхо семейный дом?       — У фильмов для взрослых тоже есть музыка. Он ещё иногда берётся за озвучку, — Феликс беззаботно мнёт его ладони, отвлекая от внезапного кризиса. — Мы предлагали ему помочь с раскруткой, но он упрямо отказывается. Да и брату на самом деле всё равно на его заработок. И да, это наш дом. Вернее, дом нашей матери. Она сейчас здесь не живёт.       То, что Феликс и Минхо — братья, для Хёнджина совсем не новость. Слишком похожи — не общим настроением, пускай и разные отцы.       Но ни в одной из вселенных — активно множащихся в его сознании — не проскакивало даже маленького варианта, что «домик» (интересно, почему не лачуга?) — вотчина семьи Ли.       — Скажи честно, я зря согласился перейти к нему директором по маркетингу? — Хёнджин нервно заглядывает в карие глаза, с ужасом представляя свои рабочие будни под управлением образца дурновкусия.       Пиздец он влип.       — Нет, ты что! Мой брат — прекрасный руководитель, — Феликс искренен, сверкает огромными зрачками, убеждая очень горячо и рьяно. Наклоняется ближе. — Он очень любит свой бизнес и сильно заботится о сотрудниках. А дома он… ну просто Минхо.       Он сам виноват (как и всегда), ослеплённый слишком хорошим предложением, и не чекнул факты.       Слова альфы успокаивают, но червячок сомнения продолжает грызть.       — Почему ты тогда сам к нему не переходишь? — его озаряет. — Он постоянно тебя зовёт, я сам слышал.       Да, он слегка обижается.       И да, ему хотелось бы чаще видеться с Феликсом. Не только в свободное от работы и личных дел время.       Желательно всегда, круглосуточно, без перерывов и выходных.       — Фу, нет, — нос смешно морщится от вопроса. — Мы и так живём вместе и слишком много пересекаемся.       Как в доме минимум на сто комнат можно надоесть друг другу — где-то вне области понимания Хёнджина.       Но он один в семье, поэтому не берётся судить.       — Но если у меня будет веская причина съехать, — Феликс отводит взгляд, внезапно смущаясь. — Я, может быть, подумаю над его предложением.       Глядя на румяное от солнцепёка и впервые застенчивое лицо, Хёнджин больше всего на свете хочет стать той самой «веской причиной».       Он робко подсаживается к альфе ближе. Мягкий, невесомый поцелуй в висок — всё, на что Хёнджин сейчас может решиться. Голова склоняется на острое плечо.       Карамель вторит ярчайшей сладостью.       Ему снова слишком жарко.

***

      — Повтори ещё раз, что мы здесь делаем?       Они стоят посреди парка аттракционов — угадайте, где? — и снующих туда-сюда официантов в костюмах анимешных горничных.       Надо отдать должное: Минхо при всей своей тяге к, так скажем, излишкам, гендир и правда отменный.       Но, блять, серьёзно, горничные?       Феликс развязно облизывает синий чупа-чупс, скрывая глаза солнцезащитными очками. Хёнджин опасается заработать косоглазие под своими, и спешит перестать пялиться с усердием маньяка.       Долгое моргание не помогает.       Как только послеобеденный яркий свет сменяется на вынужденную тьму, в памяти тотчас вспыхивает вчерашняя ночь в клубе (по вискам долбит настырное — туц-туц-туц). И там, за закрытыми веками — его личное помешательство, персональная одержимость, соблазнительно крутящаяся под неоновыми огнями.       Картинка что в воспоминаниях, что наяву — неприличная.       Да он издевается!       — Мы празднуем день рождения Суни.       Удивлён ли Хёнджин?       Совсем нет!       Он оглядывается, стараясь отогнать любые напрягающие ширинку образы, отмечая выездной бар, десяток аниматоров, фокусников и примерно двести человек гостей.       Конечно, не удивлён. Он в ахуе!       — Тебе не кажется, что это чересчур?       — Не хочешь переспросить у организатора?       Синий леденец прячется за щёку, а тон Феликса, едва-едва резкий, лишенный привычной мягкости и игривости на полтона, острыми краями задевает то нежное, что последние месяцы пушится в сердце, испуская глубокие корни.       Стройное «это точно твоя вина», озвученное сотнями голосов, объединённых в одну неприятную симфонию, поднимает нервы Хёнджина к критической отметке.       — Я что-то сделал? — спросить легче, чем наконец-то признаться и перестать мучить неторопливой дружбой их обоих.       Боже, хоть бы Хёнджин его ничем не обидел.       — Нет.       Тот ощутимо сдувается, перекатываясь с пятки на носок в своих безразмерных пушистых тапках. Пальцы зачесывают назад белые волосы, а Хёнджин, хоть и находится в смятении, снова невольно подвисает на чужой красоте.       — Прости. Ты не при чём. Поцапался с утра с Минхо. Тот опять лезет со своими непрошеными советами. Да ещё и прошедший гон.       Упоминание о гоне точит чёрные когти, обволакивая мысли злой порослью. Хёнджин неделю варился в собственных переживаниях, не находя себе места.       Вдруг альфа мог провести его с кем-то другим?       Спросить напрямую он так и не смог (ненавязчивые шестнадцать звонков Чану не считаются, сообщение от Минхо «ты заебал, он один» — тоже).       Феликс приближается, отгоняя все разрозненные мысли и заполняя пространство нотками карамели. Сладость непривычно разбавлена лимонами — чуть кислыми, залежалыми на солнце.       — Это меня не оправдывает. Прости, правда. Я не должен был срываться на тебя.       Он знакомым — отдрессированным для них обоих движением — протягивает маленькую ладонь. Хёнджин хватается утопающим за спасательный круг, стремясь вернуться к знакомому и лёгкому.       Невесомый поцелуй в нос ничего ему не стоит, кроме колошматящего о рёбра сердца и замершего дыхания.       Но ответная широкая улыбка Феликса — из-за которой трижды проклятая конфета чуть не улетает на газон — стоит всей взятой у кого-то взаймы решимости.       — Пойдём, — альфа ласково трётся кончиком носа, опаляя своим мятным дыханием. — Нам надо успеть занять места у сцены.       Стройная фигурка разворачивается и тащит в другую сторону от общего веселья.       — Быстрее, красавчик. Я слышал, ты любишь Blackpink.       Хёнджин искренне старается не вопить и мог бы привыкнуть к извращённому ремейку «Безумно богатых азиатов», с недавних пор являющихся неотъемлемой частью его когда-то скучной жизни.       Но ничего не может с собой поделать.       Он визжит.       — Настоящие Blackpink?!       Пузырящийся смех Феликса звучит громче общего тарахтенья вокруг и криков с каруселей, успокаивая даже остаточное похмелье.       — Пф-ф, — тот излюблено фыркает, оглядываясь назад с озорной улыбкой. — Ну не кавер-группа же.       Несмотря на обилие людей, Хёнджин чувствует только искрящийся живостью сладчайший аромат карамели.       Он обязательно наберётся храбрости.       Возможно, даже сегодня.

***

      Смотровая площадка — нет, не там, где вы подумали — пустынна и едва освещена редкими фонарями.       Но Хёнджину неслучайное стечение обстоятельств только на руку.       Он вбухал кучу денег — с неожиданной премии от Минхо — организовывая идеальное свидание.       «Сегодня» наконец-то совпало с реальностью.       И он готов как никогда.       Больше уже ждать невозможно.       Открытый багажник, тёплые пледы на ногах и сумрак в купе с передаваемой туда-обратно бутылкой дорогого вина должны придавать ему сил.       Но близость к Феликсу, как всегда, путает карты и заставляет заново изобретать алфавит, собирая буквы в слова, от волнения не имеющие смысла.       Хёнджин только набирает в рот воздух, как низкий тембр резонирует в груди, останавливая любые попытки.       — Мне надо тебе в кое-чём признаться, — Феликс смотрит вниз на огни далёкого города, заламывая пальцы и дергая несчастную кутикулу.       Понурый взволнованный голос не сулит ничего хорошего.       Сердце Хёнджина ухает вниз, и он молится всем известным и неизвестным богам — хоть бы он ошибся.       Феликс не мог бы с ним так поступить.       Не он.       Пожалуйста. Только не он.       Упрямый мозг перебирает ужасающие варианты по нарастающей, ладони леденеют и мокнут одновременно, выкручивая градус абсурда.       — На самом деле я давно знаком с тобой заочно, — шелест фраз в окружающей тиши отчётливый и нервный. Сладостный альфий запах без каких-либо едких примесей дарит надежду, несмотря на общее напряжение. — Чан постоянно болтал о своём друге. Красивом и талантливом. Как ему жаль, что вы стали меньше общаться. Как он скучает по твоей неуклюжести.       Он совсем не смотрит на потерянного Хёнджина, как бы тот ни пытался поймать его взгляд. Остаётся как дураку разглядывать изящный профиль и ждать.       Медленно умирать внутри от неопределённости.       — Я сначала влюбился в рассказы о тебе. В твою доброту и упорство. А потом увидел фото и пропал совсем. И как я был рад в тот вечер тебя встретить. Ты себе представить не можешь.       Его понемногу отпускает, когда смысл слов доходит сквозь ночную тьму и непрекращающийся стук в ушах.       Хёнджин боялся злого отказа, возможного смеха над его глупой привязанностью, ждал растоптанных чувств. Стыдливое признание, по-своему очаровательное, не предусматривалось его израненным сознанием.       Кто бы ты там ни был — спасибо!       Феликс упрямо смотрит только вперёд и дышит глубоко, размеренно, тщательно подбирая слова.       — Прости, что не сказал сразу. Я не хотел, чтобы ты подумал, что я какой-то сталкер. Хотя, наверное, так и есть. Мне было всё равно на твой вторичный пол изначально, здесь я не врал. Чан никогда не упоминал, да и я не спрашивал. Я хотел познакомиться именно с тобой.       Руки давят на жёсткую поверхность, Хёнджин пододвигается ближе, сталкивая колени.       — И ты не разочарован?       Феликс испуганно оборачивается, сверкая полным чаянья взором. Пальцы переплетаются отрепетированным за месяцы кружения до автоматизма жестом.       — А ты не злишься?       Хёнджин сжимает чужую руку крепче, неконтролируемо хмурясь, и звучит откровенно капризно:       — Ответь сначала ты.       — Я очарован. И влюблён.       Альфа склоняется вперёд, шепча уязвлённо, словно страшный секрет. Лёгкое подрагивание ладони от волнения подсказывает Хёнджину и успокаивает — боится здесь не он один.       — Я знаю, ты говорил, что тебе неинтересно. Но иногда мне кажется — я тоже нравлюсь тебе в этом смысле. Больше чем друг. А иногда мне кажется, что я всё себе выдумал. И я запутался. Но точно знаю, что не хочу больше недомолвок.       Первые громкие звуки — даже для всё распланировавшего по минутам забывчивого организатора — заставляют подпрыгнуть их обоих.       Но они оба не в состоянии прекратить друг на друга смотреть.       Всполохи салютов сверкают на периферии. Яркие и разноцветные. Со сложными узорами — призванные удивить и порадовать — и не имеющими теперь никакого важного значения.       Хёнджин растягивает щёки улыбкой и приближается, сталкиваясь нос к носу.       — Я слышал, тебе нравятся фейерверки.       — Красиво.       Феликс отвечает, глядя прямо в глаза, не обращая никакого внимания на избытки красок вокруг. Его лицо, украшенное бликами и сиянием, светится предвкушением без налёта былой грусти.       — Мне тоже очень нравится, — он говорит это, находясь непозволительно близко для своей нервной системы. — Я без ума от тебя, Феликс.       Хёнджин жмурится и ныряет.       Теперь уже с полным намерением утонуть.       Целовать Феликса — как вернуться после долгого отсутствия домой.       Как найти то, что ты давно потерял.       Как получить то, на что никогда и не надеялся.       Как обрести себя в чужих безопасных и чутких руках.       Как вспыхнуть и возродиться фениксом в чувственных прикосновениях.       Вкус карамели растекается на языке, пока губы снова и снова находят губы. Мягкие в первые секунды касания тотчас переходят в настойчивые укусы.       Хёнджин дорвался: больше отпускать и бежать не намерен.       Феликс голодный не меньше. Лижется оголтелым щенком, толкаясь языком глубже, разливаясь сладостью на кончике. Жадный в каждом своём желании и жесте, но неизменно нежный и бережный.       Уши лишь улавливают стоны. А руки притягивают ближе, стремясь срастить разгорячённые тела по живому. Хёнджин захлёбывается чувствами, превозносится и обратно падает вниз с немыслимой скоростью.       Отголоски табака на мгновение перебивают рецепторы, добавляют к пряности изысканную горечь, вызывая недоумённый неожиданным вторжением альфий рык. Вибрации прошибают тело Хёнджина, и он скулит, совсем неосознанно, забираясь на колени в неожиданно-инстинктивном стремлении успокоить.       Залезть под кожу.       Поцелуй углубляется больше, плотный и тягучий аромат карамели заменяет воздух, вытесняя всё собой.       Сознание окончательно туманится.       Сахарный плен поглощает без остатка.       Он ни о чём не жалеет.