going under

      Утопая Словарь Biokink: Сабмиссив — желает подчиняться. Дом — доминирует (желает командовать). Команда — приказы между Домом и Сабом, которые Саб склонен выполнять (выделены толстым шрифтом) Сабспейс — психическое состояние, при котором Саб полностью теряет контроль над собой. Сабдроп — состояние, при котором Саб испытывает сильное чувство страха и тревоги.       Он так по-дурацки спит, думает Илья. Холландер лежит, уткнувшись лицом в подушку, обычно, с полуоткрытыми глазами, подёргивающимися от того, какой сон ему снится.       (Чёрт, он так влюблён. Он хочет поцеловать его в тонкую кожу на веках и его приоткрытый, расслабленный рот.)       Илья не настолько наивен, чтобы думать, что Холландеру снится он. Вероятно, хоккей — определённо хоккей, — учитывая, как всю ночь его тело слегка вздрагивало, словно он вспоминал о падении и пытался удержаться на ногах.       Илья мягко улыбается, прежде чем снова нахмуриться. Он уже несколько часов наблюдает за спящим Холландером. Ему давно следовало бы разбудить его и деликатно отправить обратно в его номер, но он просто... не смог.       Вокруг Ильи начинает всходить солнце, и у него нет никакой надежды на то, что он ещё заснёт. В голове царит неразбериха из сожаления, вины и чёртовой радости, потому что он заставил Холландера кончить так сильно, что тот отключился, но даже это слишком.       Холландер сонно причмокивает губами, и прядь волос падает ему на лоб. Илья инстинктивно протягивает руку, чтобы заправить её, но быстро одёргивает себя. Это уже слишком. Слишком для Холландера и слишком для него.       Илья хочет того, чего не должен хотеть, чего хотеть не может, чего не может хотеть Холландер. Он был в Сабспейсе, когда попросил Илью взять его. Умолял трахнуть его. Илья до сих пор в своей голове слышит отголоски его стонов и то, как у него перехватило дыхание при первом проникновении.       Но он принял Илью с такой готовностью. Так легко. Словно не Холландер создан для Ильи, а они оба были кусочками одного пазла, подходившими только друг другу. Эта мысль заставляет Илью резко сесть, разбудив Холландера.       — Что?.. Илья?       Что-то липкое скользит по горлу Ильи и сдавливает грудь.       — Холландер. Уже утро. Тебе пора вставать.       Кажется, он понимает, что Илья сидит, и приподнимается на локтях, чтобы посмотреть на него. На подбородке у него запеклась слюна, и Илье хочется её вытереть. Холландер выглядит абсолютно ошеломлённым. Как человек, которого вырвали из глубокого сна.       — Не совсем так я ожидал, что ты меня разбудишь.       В его голосе всё ещё слышатся игривые нотки. Илья отводит взгляд.       — Одевайся, Холландер.       — Что с тобой? Что случилось, пока я спал?       — Ничего. Тебе вообще не следовало здесь спать.       Раздаётся шорох. Илья представляет, как Холландер полностью выпрямляется во весь рост, а простыни сминаются вокруг его талии. Он отдал бы всё, всё, что угодно, чтобы забраться под это одеяло и поцеловать изгиб бедра Холландера.       — Значит, ты хотел трахнуть меня и отправить собирать вещи?       — Я вообще не хотел тебя трахать.       Резкий вдох пронзает кожу Ильи. Блядь. Это несправедливо. Это несправедливо по отношению к Холландеру, который уйдёт сейчас, думая, что его первый раз не был тем, чем Илья будет дорожить теперь всегда.       Именно Илья должен был взять на себя ответственность за это. Это он должен был отказать Холландеру в его уязвимом состоянии. Они должны были... они должны были, по крайней мере, поговорить сначала.       Подобные вещи были важны. Разговоры были важны, согласие важно. Никто не учил этому Илью, он понял это, наблюдая за последствиями того, когда этим пренебрегали. Он понял это, видя, как тускнели глаза его матери, становясь всё более робкими.       Но как он объяснит это Холландеру? Как он объяснит, что он не тот Дом, не является им и никогда не станет, что он скорее умрёт, чем это произойдет, но прошлой ночью он был похож на отца больше, чем когда-либо. Конечно, Холландер не возражал, но всё могло бы сложиться и совсем по-другому.       — Нет, — поправляет себя Илья. — Я хотел. Правда хотел. Это не то, что я имел в виду, я... прошлой ночью... Этого не должно было произойти.       «Не так», — хочет сказать Илья, но крепко сжимает губы. Не стоит поднимать этот вопрос сейчас. Только не тогда, когда он пытается извиниться за то, что оплошал как Дом.       — Но это произошло.       Голос Холландера звучит немного сердито, но в то же время растерянно. Это не удивляет Илью. Холландер неопытен во всех аспектах Сессий, он, вероятно, даже не понял, что Илья сделал что-то не так.       Это сейчас. Но рано или поздно он осознает. Однажды, когда он свернётся калачиком рядом со своим Домом и они будут шепотом откровенничать, Холландер вспомнит свой первый раз в номере отеля в Майами, когда он глубоко погрузился и Дому практически не пришлось его уговаривать, чтобы овладеть им.       Возможно, это из-за вчерашней водки, но Илью тошнит. От одной мысли о Холландере в постели другого Доминанта у него учащается пульс.       Это плохо, осознает он. Возможно, следовало понять это раньше. Это плохо. Потому что, если Холландер продолжит отдаваться Илье так же свободно, он может никогда его не отпустить.       — Да. Но не повторится, — твёрдо говорит он. — Это не... у нас не те отношения?       Он хотел бы, чтобы последняя часть прозвучала уверенно, но это было больше похоже на вопрос. Это, кажется, так неправильно. Это похоже на ложь. Когда он произносит эти слова, он чувствует привкус почвы на языке — грязной и горькой.       — О, да. Конечно, — смеётся Холландер, но в этом нет ничего смешного, и звучит это слишком натянуто, чтобы быть правдой. Илья хмурится. — Как я мог забыть.       В отличие от утверждения Ильи, превратившегося в вопрос, слова Холландера звучат жёстко, уверенно, подчеркиваемые скрипом кровати и шорохом одежды.       Илья не смотрит Холландеру в лицо. Он не может отвести взгляда от его ног, пока тот несётся к своей сброшенной одежде, надевает брюки, натягивая их на бёдра, и сердито топает по комнате.       Илья тоже зол. Он злится, что Холландер не понимает, но злится не на него самого. Он злится на себя за то, что не выучил нужные слова, чтобы сделать всё правильно.       — Я хотел, чтобы твой первый раз был особенным, — снова пытается Илья, немного ошеломлённый тем, как Холландер натягивает носки.       Часть него, может быть, совсем небольшая, не ожидала, что Холландер действительно уйдёт.       — Я желал тебе этого.       — Да, что ж, — фыркает Холландер. Это очень неприятный звук, который проникает в желудок Ильи и сжимает его в тиски. — Он и был бы. Если бы меня не выгоняли на следующее утро.       — Холландер...       Он уже в ботинках, и Илья вцепляется в одеяло, чтобы не сделать что-то неразумное и невменяемо-глупое, например, потянуться к нему.       — Неважно. Я не злюсь, — заявляет Холландер, в его голосе слышится ярость.       — Но ты... что-то...       — Да, я что-то. И ты тоже что-то, и что это нам даёт?       Илья наконец поднимает голову. Он так устал. В комнату проникает слишком много света, чересчур яркого для темноты, которая обвивается вокруг его лодыжек, пытаясь утянуть его вниз.       Холландер одет в свой красивый костюм, в котором был накануне вечером. Он выглядел так великолепно на церемонии награждения, немного неловкий с рукавами, которые были слишком длинными для его рук, и, очевидно, самостоятельно завязанным галстук, а его рубашка была гладко выглажена, из-за чего он выглядел невероятно, мило и хорошо.       Теперь галстук развязан и крепко зажат в кулаке, рубашка измята, и всё вокруг выглядит растрёпанным. Как и лицо Холландера, на котором застыла защитная маска.       Илья отводит взгляд, смотрит прямо сквозь занавески на солнце. Это причиняет боль, но ещё больнее закрывать глаза и видеть за ними лицо Холландера и его мягкое совершенное тело.       — Увидимся в Оттаве.       Дверь захлопывается, и Илья вздрагивает. Он вытирает рот рукой и понимает, что она дрожит.       Ему нужно собираться в аэропорт, но он позволяет себе еще несколько минут пожалеть себя и поваляться в постели отеля, закрыв лицо подушкой, на которой Холландер провёл всю ночь.       К тому времени, как он наконец встаёт, запах Холландера тоже выветривается.              Трой нависает над ним, как разъярённый бог. Он предложил подстраховать Илью на скамье для жима, и тому следовало понять, что он сделал это для того, чтобы подловить его.       Потому что сейчас Илья держит больше двухсот фунтов веса на штанге и почти уверен, что Трой воспользуется этим, чтобы удержать его на скамейке, чтобы он наконец рассказал о том, что его беспокоит. Илья был ужасным другом на этой неделе, да и на прошлой тоже, и не ответил ни на одно из миллионов сообщений Троя.       Он уже знает, что его друг настолько преданный, что не стал бы ссориться с ним на глазах у других товарищей по команде. И Илья пользуется этим — он держится рядом с Хаасом, Будом или Хейсом, когда Трой появляется поблизости.       Он чувствует себя виноватым, но не настолько, чтобы поговорить с другом с глазу на глаз, как следовало бы. Потому что, если Трой поймает его, Илья, вероятно, всё ему расскажет, а это значит, что Трой поймёт, что он плохой Дом, и посмотрит на Илью по-другому, и, вероятно, так и будет...       — Мы идём бухать.       — Нет, — ворчит Илья и поднимает штангу над головой, стараясь не сгибать локти на тот случай, если Трой решит не подстраховывать его. — Не хочу.       Илья даже не пытается найти предлог, чтобы вежливо отказать Трою. Он просто очень устал. После Майами прошло две недели, и Илья может по пальцам пересчитать, сколько раз ему удалось поспать с тех пор.       Он хотел бы, чтобы у него была обыкновенная работа, на которой он мог бы взять больничный. Вместо этого ему приходится заставлять себя вставать каждое утро, заставлять себя принимать душ, заставлять себя смешивать все фрукты и овощи, которые ещё не сгнили в миске на кухонном столе.       Вся оставшаяся у него энергия уходит на тренировки и игры, а также на то, чтобы подбадривать команду, что оставляет мало времени на такие излишества, как покупка продуктов.       Честно говоря, Илья всё равно не испытывал особого голода. И не то чтобы у него есть повод готовить, учитывая, что Холландер уже несколько недель не обедал с ним вместе.       Их с Холландером соглашение, скорее всего, расторгнуто, и это, скорее всего, к лучшему, потому что Илья, скорее всего, слишком привязался к нему, и Холландер, скорее всего, всё равно понял бы это в какой-то момент и, скорее всего, всё равно ушёл бы, и, скорее всего, так было бы...       Илья в последнее время часто таким занимается. Его постоянно преследуют длинные, сумбурные, нелепые, неконтролируемые мысли. Это «что если» сводит его с ума, но необходимость вспоминать то, что уже было, всегда хуже.       К счастью, Трой, похоже, не замечает, насколько глубоко Илья ушел в себя. Не то чтобы он это скрывал, но, может быть, и так, но он не хочет обременять этим Троя, у которого и без того хватает забот, а с ним и так всё будет в порядке...       Блядь.       — Хорошо, что я об этом, блядь, не спрашивал.       — Отлично, — шипит Илья, потому что вес становится слишком тяжёлым для его трясущихся рук, и Трой улыбается, притворно мило и немного самодовольно, хватаясь за штангу, чтобы помочь поставить ее на опору. — Это был грязный трюк.       Трой пожимает плечами. Его как будто не сильно волнует злость Ильи.       — Я учился у лучших. Мне нужно встретиться с Харрисом, чтобы взвеситься — даже не пытайся сбежать.       Илья закатывает глаза и вытирает пот со лба. Он точно попытается сбежать.       У него это почти получается. Все знают, что Илья дольше всех принимает душ, а это значит, что Трой после медосмотра будет думать, что он всё ещё тут.       Илья очень сообразительный и воспользуется этим, чтобы сбежать.       Вот только Трой стоит, прислонившись к пассажирской дверце машины Ильи, скрестив руки на груди и приподняв бровь.       — Ты думаешь, я настолько плохо тебя знаю?       Илья хмыкает и открывает свою машину. Трой очень сообразительный и поэтому сразу же открывает дверь, чтобы Илья не смог попытаться запереть её.       — Куда идем? — спрашивает Трой, пристёгиваясь.       — Ты что, шутишь? Ты позвал меня бухать, и у тебя нет плана?       — Да, потому что ты страдал и тебе нужно было выбраться из этого мрачного дома.       — Мне нравится мой дом.       Он не врет, но это не настолько правдиво, как было раньше. Илья практически самостоятельно построил этот дом: он купил его, когда там были одни стены, и тщательно подбирал каждую столешницу и предмет мебели. Он хотел чувствовать себя там как дома. Он был лишен этого ощущения с тех пор, как умерла его мать и в каждой их комнате словно поселился зловещий дух.       Конечно, там было темно. Тёмное дерево, тёмная краска, приглушённое освещение. Ему нравилось, как всё выглядит в его доме, как-то мягче. В его доме и Холландер выглядел мягче — гладкая, бледная кожа, тени веснушек на носу и плечах и то, как тусклое освещение отражалось в тёмных миндалевидных глазах, но его так давно не было в доме Ильи, что Илья уже и забыл, каким он был...       Он резко заводит двигатель, заставляя Троя вздрогнуть, когда тот с рёвом оживает.       Он говорит что-то типа «мы поедем в бар» и, игнорируя хмурый взгляд Троя, бормочет, что «сейчас только десять», пока везёт их по Оттаве.       В итоге они оказываются в пабе с ирландской тематикой — единственном месте, которое открыто и где так рано подают алкоголь, и, по иронии судьбы, это всё, что Илья любит в Северной Америке. Он никогда не был в Ирландии, но уверен, что это место безвкусное, перенасыщенное и неаутентичное. Поистине удивительно.       И бармен не смотрит на него косо, когда он заказывает две стопки в такую рань. Но зато это делает Трой. Он выбирает эль, который, вероятно, не станет пить, но это хотя бы не будет выглядеть так, будто Илья пьёт в одиночестве.       Он выпивает первую стопку, а затем и вторую. Это абсолютно отвратительно, но, по крайней мере, согревает везде, где было так холодно последние две недели. И его бурлящие мысли превращаются в более управляемое жужжание, которое он надеется полностью заглушить с помощью третьей рюмки.       Трой хватает его за руку, прежде чем он успевает поднести её ко рту. Его губы сжимаются в тонкую линию, и это не печаль и не осуждение, а смесь того и другого.       — Это всё из-за Холландера?       — Это всё из-за кого?       Илья перекладывает рюмку в другую руку, чтобы Трой не мог до неё дотянуться. Он осушает её одним глотком и пытается в третий раз подозвать бармена, но Трой, должно быть, посылает ему предупреждающий взгляд, потому что тот делает вид, что не замечает Илью в пустом баре.       — Что-то произошло в Майами?       При одном упоминании этого города Илья снова вливает в себя ликёр. Сделав три глотка, он не успевает достаточно быстро нацепить маску безразличия, и Трой, который открыто следит за любыми проявлениями эмоций, быстро это замечает.       — Я так понимаю это «да». Что он сделал?       Илья бросает свирепый взгляд в сторону Троя. Если бы его друг был Домом, Илья врезал бы ему за намёк на то, что его Саб…нет. Что Холландер хоть в чём-то виноват.       — Ничего, — огрызается Илья тоном, который, как он надеется, не допускает возражений. — У тебя с ним проблемы?       Илья не раз замечал неприязнь Троя к их товарищу по команде. Когда Холландер только присоединился к «Кентаврам», это было просто безразличие, но Илья наблюдал, как постепенно оно перерастает в недоверие и раздражение.       И Илья знает, что ему следовало бы выделить время и поговорить со своим другом, прежде чем это чувство переросло в очевидную злость, но он был слишком поглощён Холландером, Холландером, Холландером и самим собой, чтобы побеспокоится об этом, потому что он ужасный, отвратительный друг, и он...       — У меня нет с ним никаких проблем. Моя проблема в том, что то, чем вы с ним занимаетесь, очевидно, вредит тебе.       Трой — хороший друг, а Илья не заслуживает хороших друзей, потому что сам таковым не является. Потому что Трой говорит всё это, желая уберечь сердце Ильи, и у Ильи всё дыбом встаёт от того, что это может обернуться против его… против Холландера.       — Ты говоришь о том, о чём ничего не знаешь, Барретт.       — Я бы знал, если бы ты просто поговорил со мной, Розанов.       Илья отворачивается. В конце концов он подзывает бармена, который неохотно ставит перед ним ещё одну порцию, вопреки его и Троя здравому смыслу.       Но Илья — платёжеспособный клиент, и его работа заключается не в том, чтобы беспокоиться о том, почему кто-то пьёт так много, так рано, да еще и в середине недели. И Илья щедро вознаградит его за это чаевыми.       — Не о чем говорить.       — Что случилось в Майами?       Четвёртая порция даётся ему не так легко, как первые. Она обжигает, но не так, как хотелось бы Илье, а ему это необходимо. Во рту становится приторно, и у него сводит зубы. А может, дело просто в этом разговоре.       — Прекрати.       — Нет, — упрямо говорит Трой. — Это продолжается уже слишком долго. Мы вот-вот выйдем в плей-офф, чувак. Ты наш капитан...       — Я знаю, — наконец выдавливает Илья. Спиртное смягчает его желание плюнуть в своего друга. — Знаю. Ты думаешь, я, блядь, не знаю? Я знаю.       — Тогда сделай с этим что-нибудь. Он отверг тебя? И это всё? Я и не знал, что ты из тех парней, которые плачутся по какой-то заднице.       Илья очень хорошо знает своего друга Троя Барретта, и именно поэтому он понимает, что он делает это намеренно, пытаясь вывести его из себя. Это работает. Из-за алкоголя, недостатка сна, еды и темноты, крадущейся у его ног и ползущей по ним вверх, чтобы сильнее овладеть им...       — Трой, — выдавливает он из себя. Он хватается за край столешницы и впивается ногтями в полированное дерево, чтобы не наброситься на своего друга, товарища по команде. — Я говорю это, потому что я слишком... Тебе стоит заткнуться. Сейчас же.       Между ними повисает молчание, но Илья всё ещё чувствует на себе пристальный взгляд Троя, пронизывающий его словно нить и игла. Он задыхается от того, как сильно ему приходится сдерживать себя, чтобы не придушить человека, который сказал такое о его... чёрт возьми.       Трой очень умный, поэтому не говорит больше ни слова о Холландере. Вместо этого они слушают тихое бормотание телевизора над стойкой бара, обсуждая все те дурацкие новости, о которых говорят канадцы, и Трой терпеливо ждёт, пока Илья придёт в себя.       Только после того, как он разжимает мёртвую хватку, которой цеплялся за стойку бара, Трой снова заговаривает, потому что просто не может так это оставить.       — Ты вообще ничего ему не сказал, — догадывается он. Очень смышлёно. — Почему?       Илья смотрит новости, но толком ничего не понимает. Ему трудно отключить ту часть мозга, которая пытается сформулировать членораздельное предложение на английском, но алкоголь помогает.       Он думает, что они, возможно, разговаривают о погоде. Мужчина с очень плохой стрижкой указывает на движущийся водоворот цветов, и Илья может разобрать «апрель», «Оттава», «холодный циклон». Кажется это логично, думает Илья: вот почему он не может согреться.       — Мне нечего ему сказать.       — Чушь собачья, Илья. Ты влюблен в него...       О боже, это правда. Скорее всего, это даже не правда, а факт. Кто-то выразил словами то чувство, которое росло в Илье на протяжении недель и месяцев, и теперь оно прочно укоренилось в каждой клеточке его существа, в каждом нейроне его мозга и в каждом уголке его дома...       — Почему бы тебе просто не сказать ему?       — Почему бы тебе не сказать Харрису, что ты хочешь попробовать Доминировать?       Илья жалеет о своих словах, как только они слетают с его губ. Он действительно начинает сожалеть об этом, когда произносит, но не может сдержаться. Он чувствует, как Трой напрягается рядом с ним.       — Это... Это удар ниже пояса, Илья. Я рассказал тебе об этом по секрету.       Илья знает. Он знает, знает, знает. Трой доверял ему, а Илья плюнул ему в лицо, потому что он ужасный, отвратительный друг, и теперь Трой знает, какой он плохой, и теперь Илья потеряет единственного друга, который у него когда-либо был, и все, чёрт возьми, всегда его бросали...       — И я говорю тебе это по секрету, — твердит Илья, игнорируя охватывающее его чувство вины. — Неважно, что я чувствую к Холландеру. Мы не будем об этом говорить.       — Илья...       Время близится к вечеру. В бар набиваются группы офисных работников, шум становится громче, стены вокруг них смыкаются, и Илья поднимает руку, подзывая бармена. Когда это началось?       — Если ты не собираешься напиваться со мной, оставь меня в покое.       Колокольчик над дверью пронзительно звенит, когда Трой распахивает дверь, чтобы сделать то, о чём его только что попросил Илья. Темнота, которая доставала ему только до колен, подползает к пояснице и прижимает его к барному стулу.       — Срань господня, — на освободившееся место Троя садится другой человек. — О боже, вы Илья Розанов. Позвольте мне угостить вас ещё одним напитком.       Илья кивает и чувствует, как чьи-то руки хлопают его по спине. Конечно. Он останется ещё на один круг. Ещё несколько кругов. Столько кругов, сколько потребуется, чтобы забыть обо всём на свете.              — Хей.       Холландер так давно не разговаривал с Ильёй напрямую, что поначалу он оглядывается через плечо, чтобы посмотреть, с кем тот здоровается. Его желудок нервно сжимается. Холландер, должно быть, ждал, когда Илья примет душ, чтобы подойти к нему.       Они единственные, кто остался, что немного удивительно. Илья задаётся вопросом, под каким предлогом Холландер оставил Эрреру, который как собачка ходил за ним по пятам с тех пор, как они вернулись из Майами.       — Привет.       Его голос был таким же хриплым, как казался? Недели молчания между ними не были неловкими, совсем нет, но Илья физически ощущал разделявшее пространство в каждой комнате, где они оба находились.       Он и не подозревал, насколько большая часть его дня была заполнена Холландером, пока всё это не прекратилось. Он поймал себя на том, что достаёт из шкафчика два бокала вместо одного, его сердце учащённо билось при каждом стуке в дверь, и в итоге это был не тот человек, которого он надеялся увидеть.       От того, что Холландер настолько близко, что он может вдыхать этот дымный аромат и чувствовать тепло, исходящее от его тела, у Ильи расслабляется каждая мышца.       Он оглядывает Холландера. Тот хорошо выглядит. На самом деле он немного уставший, и Илья хмурится, видя тёмные круги под его тёмными глазами. Они немного припухшие, и Илье хочется прижаться губами к синякам на коже, пока глаза Холландера не сомкнутся и он не сможет поцеловать его поверх трепещущих ресниц...       Илья, должно быть, смотрит слишком пристально, потому что Холландер краснеет и опускает взгляд на свои ноги, и Илья чувствует, что его взгляд ускользает, и прикусывает язык, прежде чем сделать что-нибудь глупое, идиотское, безумное, например, попросить Холландера посмотреть на него ещё раз. Приказать.       — Мне нужна твоя помощь, я...       Что угодно. Илья сделает всё, что угодно. Если Холландеру нужно, чтобы он убил кого-то, этому человеку уже крышка, потому что Илья сделает всё, что угодно, чтобы исправить то, что произошло в Майами, если благодаря этому Холландер снова будет сидеть у него на кухне или встанет на колени...       — Я неважно себя чувствую, — признаётся Холландер, прерывая поток отчаянных мыслей Ильи. Он неосознанно кладёт руку на живот, и Илья понимает, что он имеет в виду физическое недомогание.       Он думал... Что ж, он старался не слишком зацикливаться на мысли о том, как Холландер справлялся со своими проблемами без Сессий. Если только он не проводил Сессии с кем-то ещё. Но Илья настойчиво отгонял эту мысль подальше. Но после слов Холландера что-то встрепенулось у него в груди. Он почувствовал облегчение. Эгоистичное. Собственническое.       Но это ощущение длится недолго. Весь свет, который наполнил его разбитое сердце, гаснет при упоминании о том, что его... что Холландеру было плохо. Плохо из-за него, из-за Майами, потому что Илья — ужасный, отвратительный Дом...       Холландер продолжает что-то бессвязно бормотать, как будто думает, что Илья может отказать ему в чём-то. В нём поселяется чувство, которое в последнее время стало слишком хорошо знакомым.       То самое, что тенью следовало за ним с тех пор, как он был мальчишкой. Он был всего лишь маленьким мальчиком, когда нашёл мёртвое тело своей матери и ничего не смог сделать, а если бы он просто был лучше, умнее, добрее, она всё ещё была бы...       Чувство вины. Старый друг. Илье не нравятся её объятия, но она всё равно цепляется за него. Темнота проникает ему в живот и заполняет его до тех пор, пока его не начинает тошнить.       — ...И завтра у нас плей-офф, так что я просто... Да. Но если ты не можешь или просто... если ты не хочешь.       — Конечно, — быстро говорит Илья, потому что не может больше выносить неуверенность в голосе Холландера. — Конечно, я это сделаю. Ключ всё ещё у тебя, да?       Холландер кивает, а затем быстро разворачивается на каблуках, чтобы уйти. На мгновение после того, как он уходит, Илья застывает. Ему это снилось? Он спал совсем немного, но, когда засыпал, он всегда видел что-то подобное. Когда он удостоверяется, что это не так, он запихивает остальные свои вещи в сумку и мчится домой.       Это странно. Кажется, что его разум немного обострился: он как будто погрузился в Домспейс, но ещё не до конца. Его мысли, которые раньше были долгими и беспорядочными, стали более устойчивыми, и теперь он думает: «Я нужен ему», «Я нужен ему», «Я должен справиться для него», «Я должен позаботиться о нём».       По крайней мере, это даёт ему цель, которой у него раньше не было. Он поддерживает в доме относительную чистоту, а это значит, что нужно вымыть всего несколько тарелок и вынести мусорное ведро с фруктовой кожурой и обёртками от протеиновых батончиков. Он проверяет время на своём телефоне.       Холландер будет здесь с минуты на минуту, а Илья ещё ничего не приготовил. Он пытается найти на кухне хоть какое-нибудь подобие еды, но там ничего нет. Блядь. Блядь. Его сердцебиение немного ускоряется. Он и так уже делает все неправильно.       Может быть, он успеет в магазин до прихода Холландера. Он хватает ключи как раз в тот момент, когда входная дверь открывается и Холландер осторожно заходит внутрь, закрывая её за собой.       Он устало смотрит на руку Ильи.       — Куда-то собираешься?       — Нет. Да, я... не успел сходить в магазин. Еды нет, так что, если ты голоден...       Холландер протискивается мимо него и сворачивает в знакомый коридор, ведущий к его кабинету. Илья заставляет себя бросить ключи обратно в миску и идёт следом.       — Не беспокойся, — говорит Холландер. — Я поел перед тем, как прийти сюда. Давай просто начнём.       Он снимает рубашку. Просто вот так. Это расстраивает Илью, потому что он всё ещё не до конца оправился от первоначального потрясения от того, что не смог накормить своего... накормить Холландера.       Илья медленно моргает и сглатывает. Он надеется, что его беспокойство не отражается на лице. Он не хочет, чтобы у Холландера сложилось впечатление, что он этого не желает, потому что на самом деле это не так.       — Иди сюда, — мягко говорит он и протягивает, к счастью, твёрдую руку.       Холландер смотрит на неё, нахмурившись, и его губы вызывающе изгибаются.       — Так прикажи мне.       Рука Ильи холодная, когда он подносит её к себе, крепко сжав в кулак. Что-то здесь не так, что-то происходит, но он не может понять, что именно. Холландер злится из-за Майами? Из-за того, что Илья выгнал его на следующее утро, или из-за того, что вообще произошло тем утром?       — Холландер, — осторожно произносит он. — Какой цвет?       Холландер хмурится.       — Я здесь, не так ли?       Да. Он снова здесь, в доме Ильи, где ему самое место: снова под жёлтыми огнями, которые отражаются в его глазах и под которыми его веснушки выстраиваются в созвездия на бледных щеках. Но теперь всё по-другому.       — Это не ответ. Мне нужно знать, Холландер.       — Отлично. Зелёный. Ты доволен, Розанов?       Илья чувствует, словно ему дали пощёчину. В этой комнате он был Ильёй или Домом, но никак не Розановым.       — Ты дерзишь, — говорит он, но не злясь. Просто... он смущён. — Нарочно. Почему?       Холландер скрещивает руки на обнажённой груди, словно защищаясь. Обороняясь. Яркий румянец на его щеках выдаёт безразличие, которое он пытается изобразить.       — А что? Не нравится? Я решил, что стоит попробовать что-нибудь другое.       — Я не хочу, чтобы ты это делал.       Это не его Шейн. Да, у его Шейна острый язык, но также его Шейн плавится под доминированием, как масло на раскаленной сковороде. И прямо сейчас он, очевидно, борется со своими инстинктами — у него подрагивают ноги.       — Ты вообще меня не хочешь, — огрызается он. — Ты ясно дал понять это в Майами.       Илья вздрагивает, всё его тело напрягается. Ему кажется, что кожа слишком туго обтягивает его тело, и он почти уверен, что он в Домспейсе, но такого ощущения у него никогда раньше не было: словно его тело охватил непрекращающийся зуд под кожей, словно у него застрял камешек в ботинке. Он был в Домспейсе сотни раз, но не помнит, чтобы это было настолько отвратительно-ужасно.       — Это не так, Холландер. Я хочу. Очень сильно тебя хотел.       — Ты мог меня одурачить. Это неважно, мне всё равно, — но не похоже, что это правда, Холландеру на самом деле не плевать. Что только подтверждается, когда он добавляет: — И всё же, что это было? Не то, что ты ожидал? Моя дырочка была недостаточно узкой?       Возможно, это несправедливо, но то, что говорит о себе Холландер, злит Илью. Может быть, это потому, что тревоге и горю не осталось места, а может быть, потому, что Холландер обвиняет его в том, что он такой поверхностный и равнодушный к его чувствам.       — Блядь, — шипит Шейн и озабоченно потирает затылок. — Неважно. Если ты этого не хочешь, я просто найду...       — Достаточно.       Илья проводит дрожащей рукой по губам. Холландер послушно выпрямляется, расправляя плечи и напрягаясь. Илья и так уже слишком взвинчен. Им следует прекратить Сессию, пока он не совершил какую-нибудь ужасную глупость, например, не пригрозил убить любого другого Дома, который решит, что может прикоснуться к его Сабу.       Потому что в этой комнате Холландер принадлежит ему.       И одна только мысль о том, что это не так, что Холландер отдаст себя другому Дому, погружает его в темноту внутри и разжигает там огонь до тех пор, пока пепел не оказывается у него на языке.       — Я дал тебе правило. Скажи мне его.       — Илья...       — Скажи.       — Мне... мне нельзя говорить о себе плохо.       — А когда Сабы нарушают свои правила, их...       Холландер громко сглатывает.       — Их наказывают.       — Цвет?       — Зелёный.       — Иди сюда.       Холландер идёт вперёд на нетвёрдых ногах, и вот он уже стоит перед Ильёй, босой, тяжело дышащий и практически вибрирующий от предвкушения.       Илье и раньше приходилось шлепать Сабов. Он предпочитает этого не делать, но такова реальность их предназначений: Сабам необходим распорядок, доминирование и наказания, и Илья дал бы своему Сабу всё, что ему нужно, и это тоже.       Он поглаживает двумя пальцами ухо Холландера и смотрит, как Саб льнёт навстречу прикосновению, по-видимому, сам того не осознавая.       — Ты пойдёшь на диван, снимешь штаны и будешь ждать меня там, да?       Холландер выдыхает, и Илья чувствует, что он погружается, его глаза становятся мягче и влажнее. Хорошо.       — Да, Илья.       — Повтори это ещё раз.       — Я лягу на диван и... и сниму штаны. И буду ждать тебя.       — Хорошо. Иди.       Илья садится первым и разглаживает бёдра руками. Холландер всё ещё пытается снять джинсы и немного спотыкается, но рефлекторно протягивает руку к Илье, чтобы тот помог ему удержаться на ногах. Это небольшой жест доверия, но в данный момент он значит для Ильи всё.       Он молча разглядывает фигуру Холландера. В последнее время он стал больше тренироваться, готовясь к плей-офф, и это заметно по рельефу мышц живота и тёмным растяжкам на бёдрах. Илья проводит большим пальцем по бедру и чувствует, как Холландер вздрагивает под его рукой. Его милый член уже набух и истекает в предвкушении.       — Ты знаешь, за что я тебя наказываю?       — Да... да, Илья.       — Скажи мне.       Он немного переминается с ноги на ногу, очевидно, огорчённый тем, что ему приходится признать свою провинность вслух. Но Илья молчит. Важно, чтобы Холландер или любой другой Саб в полной мере понимали, за что их шлёпают, до того, как это произойдёт — будь то для удовольствия или наказания.       — Потому что я нарушил твоё правило.       Илья хмыкает. Теперь, когда его руки на Холландере, он, кажется, не может от него оторваться. Он успокаивающе массирует его бёдра.       — Ты знаешь, почему я дал тебе это правило?       У Холландера сводит живот, когда Илья проводит по нему тыльной стороной ладони.       — Хм?       — Потому что... — между его тёмными бровями пролегает морщинка. — Я не уверен.       Илья проводит пальцем по переносице Холландера, разглаживая его нахмуренный лоб, и восхищается каждой веснушкой, которую он обнажает.       — Потому что никто не должен так о тебе говорить. Ты никогда не должен позволять этого, даже из собственных уст. Понимаешь?       Наступает тишина, и Илья наблюдает, как Холландер медленно моргает, он осознает, что ему приходится пробираться сквозь пелену Сабспейса, чтобы по-настоящему понять его слова.       — Да. Да, Илья, я понимаю.       — Ты готов к своему наказанию?       Холландер сглатывает и отрывисто кивает.       — Ладно, мышонок. — Холландер заметно поёживается от знакомого прозвища, превращаясь в пластилин в руках Ильи. Так гораздо лучше, думает Илья. Это его Шейн. Он похлопывает себя по верхней части ног. — Ложись, милый.       С помощью Ильи Холландер устраивается у него на коленях так, что его задница и бёдра приподняты в воздухе. Илья берёт подушку и осторожно приподнимает голову Холландера, чтобы подложить её ему под щеку. Он видит, что сознание Саба уже плывет, и это немного успокаивает зуд у него под кожей. Но не полностью.       Илья ласкает изгиб задницы Холландера. Кончики его пальцев опускаются в ямочки на пояснице и скользят вверх, вверх, вверх по позвоночнику, прежде чем вернуться к мясистой части спины.       Он на мгновение расслабляет тяжесть своей руки, ожидая, пока мышцы ног Холландера перестанут подёргиваться от нетерпения.       — Я сейчас начну. Цвет?       Холландер блаженно вздыхает и утыкается лицом в подушку Ильи.       — Зелёный. Я готов.       — Умница, мышонок.       Первый шлепок не становится неожиданностью, но Холландер всё равно вздрагивает. Боль отдаётся в ладонь Ильи. Он проводит рукой по ягодицам Холландера и наблюдает, как бледная кожа становится нежно-розовой и покрывается мурашками с каждым прикосновением.       Повторение успокаивает нервы Ильи. Он бьёт не сильно и не спеша и после каждого шлепка проводит прохладной ладонью по тёплой заднице Холландера, чтобы смягчить боль.       Он мог бы привыкнуть к этому — смотреть, как краснеет кожа Холландера под его рукой. Как между ударами дёргаются его бёдра и сжимаются ягодицы. Илья настолько сосредоточен на этом, что почти не замечает тихих звуков, которые издаёт Холландер, уткнувшись в подушку.       С застывшей в воздухе рукой Илья видит, как беззвучно трясётся его плечо. Ну, не совсем беззвучно. Сквозь зубы, которые впиваются в угол подушки, вырывается тихое, прерывистое мычание.       Холландер, должно быть, понимает, что Илья не собирается продолжать, потому что оборачивается, чтобы посмотреть через плечо. У Ильи внутри всё леденеет.       Лицо Холландера такое же красное, как и его задница, на висках выступил пот, и он весь мокрый. Крупные слёзы катятся по его щекам и скапливаются в уголках припухших губ, на дрожащем подбородке.       — Почему ты остановился?       Чёрт, он погрузился. Так сильно, что начал невнятно бормотать, а его голос стал низким и хриплым от слёз. Его слёз. Холландер плачет. Илья... Илья довёл его...       Их стоп-слово вертится у Ильи на кончике языка. Он пытается выдавить из себя «К», но у него ничего не выходит.       — Я... всё?       Илья сглатывает. Ему приходится сделать это ещё раз, когда он чувствует, что что-то застряло у него в горле.       — Да. Да, всё.       — Ммм. Я справился?       Ужасно. Илья чувствует давление за глазами. Он чувствует себя застрявшим, как будто пространство дома превратилось в мокрый песок, и он не может вытащить оттуда свои ноги. Ему нужно... Ему просто нужно...       — Очень хорошо. Так хорошо, милый. Можешь подняться сюда?       Холландер с трудом подчиняется — поворачивается у Ильи на коленях и, собрав все свои силы, приподнимается так, что их плечи соприкасаются, а сопящий Холландер утыкается Илье в шею.       — Мне жаль. Мне жаль, Илья, я не должен был говорить...       Илья чувствует подступающую тошноту. Холландер не может не чувствовать, как сильно колотится его сердце в груди, и он пытается контролировать своё учащённое дыхание. Последнее, чего он хочет, — это чтобы Саб почувствовал его беспокойство и рискнул попасть в Дроп.       Сабдроп. Илья очень хорошо помнит, как он выглядит, как пахнет воздух вокруг в этот момент. Он был всего лишь маленьким мальчиком и толком не понимал все эти обозначения. Он знал, что папа был Домом семьи, и Илья должен был выполнять его команды, даже если от этого у него сворачивало живот.       Он оставлял маму на полу, и она беззвучно плакала, потому что всё, чего она хотела, — это быть хорошей, а Илья подползал к ней и обещал, что однажды он вырастет и сможет стать Домом семьи, и ей больше никогда не придётся это испытывать.       Первая команда Алексея прозвучала на игровой площадке, и Илья увидел, как девочка из его класса упала на колени. Илья замер, окостенел, наблюдая за своим старшим братом с сердитым папиным лицом. Учительница помогла маленькой девочке подняться на ноги, и у неё разбились колени, а когда они вернулись домой, мама сквозь слёзы сказала Илье, что он тоже не должен делать такое лицо.       Илья слышит, как хлопает дверь — он узнаёт этот звук, как свой собственный голос, и слышит, как плачет мама. Он не хочет выходить и видеть её такой, поэтому он ждёт в своей комнате, пока рыдания не прекратятся. Это несправедливо, он всего лишь маленький мальчик, почему она не может просто уйти и забрать Илью с собой, это нечестно.       В доме воцаряется тишина, и Илья виновато выползает из своей комнаты. Ему не следовало оставлять маму одну, Илья будет Домом лучше, чем его отец, и он отправляется на её поиски, чтобы извиниться и посидеть с ней, пока папа не вернётся, чтобы позаботиться о ней, и...       И Илья находит её.       — Илья.       Голос Холландера словно выводит Илью из транса. Он больше не плачет, но Илья всё ещё чувствует влагу от слез на ключице.       — Илья, мне нужно... Ты можешь...       Вместо того чтобы закончить фразу, Холландер робко берёт руку Ильи и кладёт её себе между ног. Он твёрдый и обильно истекает предэякулятом в руке Ильи. Ошеломлённый, Илья небрежно гладит его и слушает ответное хныканье.       Он шепчет ему, что всё хорошо, всё в порядке, Холландер у него на руках, и ему хорошо, но надолго ли, Илья? Как скоро ты его погубишь, Илья? Как скоро у тебя будет папино лицо?       Холландер задыхается, извергаясь в кулак Ильи. Тот не забывает похвалить его, сказать ему, что он молодец, умница, что он так хорошо справился, и Холландер, улыбаясь, вытирает слёзы, высыхающие на шее Ильи.       Скоро — слишком скоро — Холландер уезжает. Даже в Оттаве слишком холодно для апреля, и он улыбается Илье из-под капюшона куртки, пока идёт по подъездной дорожке к своей машине. Илья не думает о том, что улыбается в ответ. Он не знает.       Всё, что он знает, это то, что Холландер снова ушёл, а... а они даже не поцеловались. Илья прижимает руку к ноющему животу. Они даже не поцеловались.       Темнота подступает к шее, душит его.              Они вышли на Кубок Стэнли, и Илья должен быть в восторге. Он мечтал об этом моменте с тех пор, как научился держать клюшку в руках. Они не только вышли в финал, но и, возможно, выиграют, и имя Ильи навсегда будет выгравировано на серебряной табличке.       Его имя. Имя, которое дала ему его мать. Он всегда делал всё в память о ней, и это самое большое его достижение. И всё же он не настолько взволнован, насколько должен был бы. Если уж на то пошло, он с нетерпением ждёт прощальной недели, которая начинается у «Кентавров» завтра.       Ни тренировок, ни игр, ни повода вставать с постели нет. Илья просто хочет лечь в постель. Что с ним не так?       Он сжимает в руке кружку с пивом. На самом деле это просто для виду: он сделал всего один обязательный глоток во время тоста Буда за команду. Это Илья как капитан должен этим заниматься, но ему нечего было сказать. Что тут говорить?       Он должен поблагодарить Буда за то, что тот, как всегда, проявил себя с лучшей стороны. Не в первый раз Илья думает, что, возможно, именно он должен занять его место. На него можно положиться, он более сговорчивый. Команде было бы лучше...       Эррера смотрит на Холландера, а Илья смотрит на Эрреру, который смотрит на Холландера, но Холландер не замечает их обоих. Он окружён другими игроками, смеющимися и беззаботными, и от этого Илья, по крайней мере, чувствует себя немного лучше.       Когда ему стало настолько плохо?       Но тут Эррера направляется к Холландеру, и у Ильи белеют костяшки пальцев от того, как сильно он сжимает бутылку пива. Он должен встать и подойти к нему, чтобы прервать их, но его конечности словно сковывает. Он парализовано наблюдает, как Эррера медленно подходит к команде.       Он садится слева от Холландера, и Илья почти перестаёт дышать. Холландер вежливо улыбается и вовлекает его в разговор, освобождая для него место.       Никто не ищет Илью, даже Трой. Илья знает, что ему нужно извиниться за то, как он обошёлся со своим другом. Или, может быть, они больше не друзья. Так это работает? У Ильи никогда раньше не было друзей, чтобы знать наверняка.       Мало-помалу группа Сабов расходится, оставляя Холландера и Эрреру наедине. Блядь. Илье следует перестать на них смотреть. У него уже сосёт под ложечкой от страха, и он, должно быть, очень хочет быть пойманным, потому что не может отвести взгляд.       И теперь, когда вокруг нет других голосов, которые бы заглушали их разговор, Илья всё прекрасно слышит.       — Как там в Майами?       Холландер делает паузу, достаточную для того, чтобы у Ильи скрутило живот.       — Было вкусно. Жарко на улице. Да, но я думаю, ты это и так знаешь.       Эррера терпеливо улыбается, и Илье кажется, что он слышит, как хрустит пластик у него руке. Почему он так влияет на Холландера?       — Да, мой родной город. Там определённо всё по-другому, не так, как здесь, — Эррера облизывает губы, и Илье хочется вытащить язык у него изо рта, чтобы он заткнулся. — Эй, послушай, теперь, когда ты вернулся... Я надеялся, что ты согласишься поужинать со мной на этой неделе.       Исходящий от Холландера дымный аромат внезапно напоминает огонь, сжигающий всё вокруг Ильи дотла. И тут он смотрит через всю комнату прямо на него с вопросом в глазах, который Илья не может разгадать.       — О...       — Серьёзно, в любой день, когда тебе будет удобно.       Какой, блядь, славный парень. До чего же, блядь, приятный, отзывчивый парень. Илья ненавидит его. Возненавидел с того момента, как тот вошёл в его раздевалку, присоединился к его команде и положил глаз на его Саба.       Он молча умоляет Холландера сказать «нет». Это эгоистично — боже, какой же Илья эгоист. Холландер заслуживает большего, лучшего, чем он, но Илья мог бы стать таким, если бы тот ему позволил. Он мог бы стать лучше, он мог бы стать лучше для него.       — Конечно. Думаю, это было бы... да. Я поеду к своим родителям до среды...       Илья непроизвольно перестаёт слушать. Всё стихает. Он видит, как двигаются губы, но в ушах раздаётся только жужжание.       Должно быть, Пайк впустил Кевина в дом с заднего двора, потому что он пытается забраться к Илье на колени. Его уши нервно прижаты, и Илья отворачивает голову от языка, который пытается лизнуть его в щеку. Кевин скулит, когда Илья встаёт, оставляя свою полную бутылку на столе.       Невежливо заставлять Джеки или Хейдена убирать её за ним, но он не может зайти на кухню. Ему нельзя находиться в этом доме. Здесь слишком ярко, слишком шумно, всё ускользает всё дальше, дальше и дальше.       Маленькие ручки хватают его за подол рубашки.       — Дядя Илья!       Это Руби, а может быть, Джейд. Глаза Ильи слишком затуманены, чтобы разобрать.       — ...будет чаепитие, и у нас есть твоя...       — Не сегодня.       Смутный силуэт девочки хмурится.       — Почему?       — Сегодня... не очень хорошо. Я приду в следующий раз. Хорошо?       Звук маленькой ножки, топающей по плитке в прихожей, заставляет Илью вздрогнуть.       — Но ты же обещал! Ты...       Илья столько всего наобещал стольким людям. Он хочет сдержать это обещание, действительно очень хочет. Что будет с ещё одним нарушенным обещанием?       Он уходит. Он не уверен, как добирается до дома, но он здесь. Он доезжает и забирается в постель, натягивает одеяло до подбородка, затем на лицо и позволяет темноте полностью поглотить его.