Лето, сотканное из звёзд

      Две недели пролетели как один длинный, бесконечно уютный вздох. Обсерватория перестала быть просто заброшенным строением на отшибе, а превратилась в их личное святилище, скрытое от всего мира под куполом из звезд и вековых пылинок. Это место напиталось их смехом, запахом остывающего чая, сладостей и той самой особой, ни с чем не сравнимой атмосферой свободы. Когда снаружи завывал ночной ветер, здесь, внутри, было тихо и так тепло, что казалось сама Вселенная притихла, чтобы подслушать их тайны.       В этот вечер все было как всегда: купол обсерватории был приоткрыт, впуская в комнату чистый, прохладный, летний воздух, который приятно контрастировал с теплом помещения. Дедушка Пак, как они его ласково называли, уже давно перестал быть для них тем самым грозным сторожем. Теперь он был их проводником, наставником, без которого эти посиделки теряли половину своего очарования. Он сидел на своем неизменном стуле, потирая колени и с хитрым прищуром обводил взглядом ребят, которые полулежали на разбросанных повсюду пледах. Девчонки устроились в центре, укутавшись в мягкие одеяла и внимательно слушали, перешептываясь и похихикивая над каждой шуткой.       — Ну что, мои юные астрономы-недоучки, — дедушка Пак с громким щелчком закрыл потрепанную книжицу и картинно вздохнул — освежим память. Посмотрим, не выветрились ли знания из ваших головушек за эти пару дней. Кто мне напомнит, в какую фазу вступает луна, о которой мы говорили? Я пооомню, что объяснял вам, как устроен этот танец тени и света...       Он сделал театральную паузу, обводя компанию взглядом поверх очков. Хани который до этого сосредоточенно пытался распутать провод от гирлянды, который в прошлый раз запутал Чанбин — замер, широко округлив глаза. Он лихорадочно перебирал в памяти все, что слышал, но в голове, как назло, остались только обрывки смеха с того вечера.       — Ээ... ну... — Джисон замялся, чувствуя на себе пристальные взгляды ребят. — Она типа это... растет? Или убывает? Ну в смысле становится... больше?       Дедушка Пак медленно поднялся со стула, тяжело опираясь на трость. Лицо его изобразило вселенскую скорбь и разочарование.       — Растет... — эхом повторил старик, качая головой. — Убывает... Растет... Господи, за что мне это? Я трачу свое время, надрываю голос, рассказываю вам о величии космоса, о движении небесных тел, а вы... Склерозники.       Он развернулся и решительным шагом направился к выходу, прихрамывая, но сохраняя полную достоинства осанку.       — Дедушка Пак, ну подождите! — взмолилась Йеджи, откладывая в сторону плед и быстро поднимаясь на ноги. — Хани просто сегодня не выспался. Считайте у него мозг в режиме энергосбережения!       — Да дедушка, пожалуйста не обижайтесь, — поддержала её Черён, с укором толкнув парня в бок. — Мы же не со зла, правда!       — Точно! — отозвался Чанбин, в шутку преграждая путь старику. — Дедушка Пак, не уходите, мы ему потом устроим ускоренный курс обучения, только пожалуйста присядьте обратно!       — Не уходите, — подхватили девочки хором и в их голосах слышалась неподдельная мольба.       Чан наблюдая за этим, не сдержал смеха.       — Да, дедушка Пак, ну не начинайте, мы все исправим! Минхо, ну ка скажи правильный ответ!       Минхо небрежно бросив в Джисона подушкой, ехидно усмехнулся:       — Речь шла о растущей луне, дедушка Пак, где-то ближе к первой четверти. А ты, Хани, вместо того чтобы путаться в проводах, лучше бы слушал внимательнее.       Ребята тут же набросились на Джисона с подколками, смех заполнил каждый уголок их импровизированного штаба. Парень отбиваясь от летящих в него мягких снарядов, пытался оправдаться, но только больше запутывался в словах, что вызывало новую волну хохота. Дедушка Пак видя эту картину, не выдержал. Уголки его губ дрогнули, а потом лицо расплылось в широкой, доброй улыбке. Он тяжело опустился обратно на стул, картинно вытер набежавшую от смеха слезу и достал из кармана старый фонарик.       — Ну ладно, ладно, остолопы, — проворчал он, включая луч и направляя его в центр купола. — Но если кто-то из вас еще раз перепутает фазы, я заставлю его разбирать и собирать телескоп, ясно?       — Яяяснооо, дедушка! — дружно отозвались они, снова усаживаясь плотнее друг к другу.       В этот момент, глядя на то, как старик увлеченно указывает на звезды, а ребята, притихнув, ловят каждое его слово, хотелось, чтобы время остановилось. Было так уютно, что аж до боли, до замирания сердца. Они были одной семьей, защищенной этим старым куполом от суеты внешнего мира и казалось, что нет ничего важнее, чем эти истории, этот чай и этот теплый свет звезд, который согревал их души изнутри.

***

      Дверь обсерватории тяжело скрипнув, закрылась, отсекая шум их общих голосов. Внутри воцарилась густая, тягучая тишина, наполненная запахом старого дерева и ночной прохлады. Чонин вернулся спустя какое-то время, тихо ругаясь под нос, расстроенный собственной рассеянностью.       — Ну надо же быть таким растяпой, — ворчал он, заходя в полутемный чердак. — Оставить телефон прямо на подоконнике... Ян Чонин, ты просто...       Он замолчал на полуслове. Его взгляд упал на окно, где на фоне холодного, усыпанного звездами неба вырисовывался силуэт. Хаён сидела, обхватив колени руками и е профиль, подсвеченный лунным светом, казался выточенным из хрупкого фарфора. Она выглядела такой одинокой и в то же время такой притягательной, что у Чонина перехватило дыхание. Он не стал окликать ее, просто подошел и как когда-то сделал для него Чан, опустился на пол рядом, оставляя между ними ровно столько пространства, чтобы чувствовать исходящее от нее тепло. Они долгое время молчали, казалось, что пространство между ними наэлектризовано.       — Я думал, ты ушла со всеми, — тихо, почти шепотом нарушил тишину Чонин.       Хаён вздрогнула, но не обернулась. Она смотрела вверх, туда, где далекие созвездия казались единственным правдивым ориентиром в ее жизни.       — Я ушла со всеми, — ответила она и в ее голосе Чонин услышал не просто грусть, а настоящую обнаженную боль. — Пришла домой, легла, закрыла глаза. Но дома... там такая тишина. Она давит Чонин. Воздух кажется застоявшимся, будто комнату не проветривали годами.       Она наконец повернула голову и в ее глазах отразились звезды.       — После того как мы здесь... у нас тут так громко, так искренне... после этой жизни, которая бьет ключом, возвращаться в ту мертвую тишину стало невыносимо. Моя душа дома превращается в раненого, воющего зверя. Она мечется внутри, сжимается, пытается пробить стены, которые не дают ей дышать. Мне дома стало так тошно, так невыносимо тоскливо, что я просто открыла окно и убежала. Мне нужно было почувствовать это ощущение вновь, нужно было это тепло, чтобы просто не погаснуть...       Чонин замер, пораженный ее откровенностью. Он никогда не слышал, чтобы кто-то говорил о своей боли так прямо и без прикрас. Это было пугающе и прекрасно одновременно.       — А ты? — она слабо улыбнулась, глядя на него. — Что заставило тебя вернуться? Какая невероятно важная причина, ради которой стоило идти обратно по темноте?       Чонин смутился. Его уши предательски покраснели и он неловко потер затылок.       — Я это... телефон забыл, — признался парень опуская взгляд в пол.       Хаён тихо усмехнулась и этот смешок вышел легким, чистым, без тени иронии. Простой и настоящий. Чонин поднял на нее взгляд и в полумраке чердака их глаза встретились. Он помолчал секунду, словно взвешивая каждое слово и тихо добавил, глядя куда-то в сторону созвездий:       — Но кажется я нашел то, что было важнее телефона.       После этих слов в комнате воцарилась тишина, но теперь она перестала быть давящей. Хаён вдруг почувствовала, как внутри нее, там, где еще пару минут назад сжималась тугая, колючая пружина тревоги, все внезапно расслабилось. Это было физическое ощущение, словно с грудной клетки сняли тяжелую плиту, которую она даже не замечала, пока та была на месте. Дыхание, до этого прерывистое и поверхностное, стало глубоким, наполняющим легкие до самых краев. Тот самый раненый зверь, терзавший ее душу, наконец-то свернулся клубком и затих, согретый пониманием. Ей стало не просто легче, ей стало тепло. Впервые Хаен чувствовала, как кто-то слышит ее не только ушами, но и сердцем.       Они замолчали и это молчание было наполнено каким-то электричеством. Они не касались друг друга, но каждый нерв, каждый миллиметр кожи чувствовал близость другого. Девушка не сводила глаз со звездного купола, но видела лишь отражение этого света в глазах Чонина, когда он украдкой смотрел на нее.       Это было так наивно, так по-детски чисто. Мир вокруг сузился до размеров этого помещения, а время словно застыло, не желая двигаться дальше. Хаён почувствовала, как веки наливаются тяжестью, а голова сама собой клонится к плечу. Она даже не боролась с этим состоянием. Рядом с ним страх исчез, оставив лишь безмятежность. Когда она окончательно обессиленная, доверительно склонила голову на его плечо, Чонин на секунду превратился в статую. Он затаил дыхание, боясь даже пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент, самый хрупкий и прекрасный в его жизни. Он чувствовал, как размеренно дышит Хаён, как тепло ее щеки проникает сквозь ткань его кофты прямо к сердцу. Нежность затопившая его, была такой огромной, что ему стало тесно в собственном теле. Чонин медленно, с невероятной осторожностью, чтобы не потревожить ее сон, потянулся к своей куртке, лежащей неподалеку. Он бережно накрыл ею плечи Хаён, следя за тем, чтобы она не озябла.       В ту ночь звезды светили для них двоих, а они спали, не зная, что в этот самый момент между ними зарождалось что-то, что было ярче и вечнее любых созвездий.

***

      Утро буквально ворвалось в обсерваторию. Дверь со стоном распахнулась, впуская поток яркого, ослепительного света, свежего ветра и гомон вернувшихся ребят. Тишина, которая всю ночь оберегала их, разбилась вдребезги.       Хаён не сразу поняла, почему мир перестал быть спокойным. Она все еще чувствовала тепло плеча Чонина, которое служило ей подушкой и от этого не хотелось размыкать глаза. Но Чонин уже напрягся. Он замер, как натянутая струна, мгновенно осознав, что они больше не одни. А потом воздух взорвался смехом.       — Ооооо! Смотрите, кто у нас тут спит сладким сном! Голубки наши!       Ребята мгновенно загалдели.       — Вы чего вообще тут забыли, почему тут новечали?       — Хваны, — крикнул кто-то из ребят, — они раньше вас переступили уровень "друзья".       — Телефон ты значит "забыл", — ехидно протянул Минхо. — Молодец Чонинка, очень убедительно врешь.       Чан тихо рассмеялся:       — Ну что мелкий телефон так и не нашелся, что пришлось тут ночевать?       Чонин покраснел до ушей и неловко сел, стараясь не спихнуть Хаен. Он потер затылок, пряча смущенную улыбку.       — Да ладно вам… — пробормотал он, но уголки губ предательски дрогнули.       Хаён тоже приподнялась, поправляя волосы и смущенно улыбнулась. Она легонько толкнула Чонина локтем в бок, но сама не смогла сдержать тихий смешок. Сынмин стоявший чуть в стороне, тихо усмехнулся и поднял телефон:       — Между прочим, кадр получился очень атмосферный, чтобы удалять его.       Оливия тут же подбежала к нему, заглядывая через плечо:       — Покажи покажи! Ой, какие они миииилыыыеее! — восторженно протянула она, прижимаясь ближе к Сынмину, чтобы лучше рассмотреть фото.       Феликс который до этого момента просто расставлял принесенные вещи, замер. Его движения стали резкими и механическими. Улыбка до этого игравшая на губах, испарилась, оставив на лице холодную, непроницаемую маску. Он перевел взгляд на сестру.       — Оливия, — голос Феликса прозвучал тише, чем он хотел, но в нем уже чувствовалась натянутая струна. — Отойди от него.       Оливия удивленно повернулась к брату.       — Ликс? Ты чего?       — Просто отойди, — повторил он, ставя пакеты на пол. Голос стал жестче. — Не надо виснуть на людях с утра пораньше.       Сынмин медленно поднял взгляд.       — Феликс, ты сейчас серьезно? Она просто фотку смотрит.       — А что Ким, похоже, что я шучу? — резко ответил Феликс.       Оливия все еще стояла рядом с Сынмином. Феликс посмотрел на нее тяжелым взглядом:       — Ты почему еще там? Я сказал тебе отойти.       Оливия всхлипнула, чувствуя, как внутри что-то болезненно сжимается. Она невольно отступила на шаг. Хёнджин инстинктивно сделал движение в сторону Оливии, но остановился, поймав предупреждающий взгляд Чана. Тот едва заметно покачал головой — он понял причину поведения Феликса.       Сынмин мягко, но решительно задвинул Оливию себе за спину.       — Ты чего на нее орешь, Феликс? — спокойно, но с нажимом сказал он. — Она ничего плохого не сделала. Не нужно срываться на людях, если у тебя утро не задалось.       Феликс сжал кулаки так, что костяшки побелели. Вены на шее напряглись.       — А тебя блять почему ебет, как я со своей сестрой разговариваю?!       Чан сразу шагнул ближе и положил руку на плечо Сынмина:       — Ким, не надо. Не лезь...       Но Сынмин не двинулся с места. Он смотрел Феликсу прямо в глаза и в его взгляде читалось холодное презрение.       — Потому что мы друзья, — отчетливо сказал Сынмин. — Или ты забыл? Ходишь всех подозреваешь черт пойми в чем и в конце срываешься на девочке. То, что ты ее старший брат, не дает тебе права так себя вести. В первую очередь мы ВСЕ друзья, Ли Феликс.       Феликс тяжело дышал, глядя на Сынмина. В его глазах кипела смесь злости и обиды. Воздух в обсерватории стал густым и тяжелым.       — Ты… — начал Феликс и по его тону все поняли, что терпение вот-вот лопнет.       Воздух между ними накалился до предела. Хрупкая гармония их святилища окончательно разлетелась вдребезги ударом Феликса в челюсть Сынмина.