Лето, сотканное из звёзд

      Удар получился тяжелым, вложенным в него всей накопившейся за последние дни усталостью и раздражением. Кулак Феликса врезался Сынмину точно в челюсть с глухим, неприятным звуком. Очки слетели с лица Кима и звонко ударились об пол. Оливия громко и пронзительно вскрикнула, будто это ее саму ударили.       — Феликс! — вырвалось у нее с ужасом.       В следующую секунду все пришло в движение. Чан, Чанбин и Минхо рванулись вперед почти одновременно. Чан схватил Феликса за плечи и с силой оттолкнул назад, Чанбин подхватил его под руку, а Минхо встал живым щитом между ними, упираясь ладонью в грудь Феликса.       — Феликс, остынь! — рявкнул Чан и в его обычно спокойном голосе прозвучала непривычная жесткость. — Хватит!       Феликс тяжело дышал, но уже не пытался вырваться. В глазах кипела ярость, смешанная с мгновенно нахлынувшим осознанием того, что он только что сделал. Кулаки все еще были сжаты, костяшки побелели.       С другой стороны Хенджин, Чонин и Джисон мгновенно встали перед Сынмином, перекрывая ему путь. Хенджин, несмотря на то, что его самого только что задело в суматохе, встал твердо, не давая Киму сделать ни шагу вперед.       Сынмин медленно выпрямился. По его нижней губе стекала тонкая струйка крови. Он молча наклонился, поднял очки, вытер их о край футболки и надел обратно. Его взгляд, холодный и отстраненный, встретился с взглядом Феликса.       — Закончил? — спросил он тихо, почти без эмоций. Но в этом спокойствии было больше тяжести, чем в любом крике.       Феликс не ответил. Он смотрел на Сынмина, на Оливию, на всех ребят, которые теперь смотрели на него с разными оттенками шока, разочарования и жалости. На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление, но оно быстро утонуло в остатках злости. Он резко выдернул руку из хватки Чана, развернулся и не сказав ни слова, пошел к выходу.       Оливия которую девочки успели отвести в сторону, вырвалась из рук Ханны и Черен.       — Ликс! — выкрикнула она дрожащим голосом и бросилась за братом.

***

      Дверь за ними захлопнулась, отрезав звуки улицы, но в обсерватории не стало тише. Воздух звенел от напряжения, адреналин заставивший парней в долю секунды вскочить на ноги и разорвать сцепившихся Ликса и Сынмина, начал отступать, оставляя после себя опустошение и липкий неописуемое чувство. Первыми в себя пришли девчонки.       — Джинни, сядь, — скомандовала Йеджи. Голос ее звенел металлом, но когда она потянула Хенджина за руку к подоконнику, пальцы мелко и предательски дрожали.       — Да ерунда, Йеджи, забей… — шипит он, морщась, но покорно опускается на холодное дерево.       — Заткнись и не двигайся, — отрезает она, с треском распахивая аптечку. Её взгляд полон ярости и одновременно глубокого, скрытого страха.       Чуть поодаль Ханна тихо шипит, потирая ушибленное плечо — ее откинуло, когда она пыталась увести Оливию. Черён молча, без лишних слов, прикладывала к ее плечу холодную влажную салфетку, закусив губу. Остальные парни рассредоточились по комнате, словно на минном поле. Никто не знал, куда деть руки, куда деть глаза... Чанбин сидел на корточках у стены, обхватив голову руками и тупо смотрел в одну точку на полу. Перед его глазами все еще крутилась эта вспышка: как Феликс срывается с места, как летит кулак. Чанбин прокручивал момент удара снова и снова, тяжело и шумно выдыхая через нос.       Минхо и Джисон стояли у дальней стены. Обычно язвительный и громкий Минхо сейчас был непривычно, пугающе бледен и молчалив. Он просто стоял, скрестив руки на груди, сжав челюсти так, что желваки ходили под кожей. Джисон стоял рядом, его плечо нервно подергивалось. Сынмин сидел напротив, откинувшись к стене. Он снял очки, методично протирая линзу краем своей кофты. На скуле уже наливался уродливый багровосиний фонарь. Он не выглядел побежденным или испуганным, в его движениях читалась злая, холодная отстраненность.       В этой звенящей, раздирающей тишине, где каждый боялся сделать лишний вдох, раздался тихий, пропитанный отчаянием голос Чонина. Он сидел на полу, прижав колени к груди и смотрел прямо перед собой, чувствуя себя эпицентром этой катастрофы.       — Если бы не я… — шепчет Чонин, и его голос срывается. — Этого всего бы не было.       Тяжесть вины, обрушившаяся на него, казалась осязаемой, она давила на грудь так, что он физически не мог вдохнуть полной грудью. Черен медленно подошла к нему и присела на корточки рядом. Она мягко, невесомо коснулась его плеча.       — Чонина, посмотри на меня, — ее голос звучал тепло и ласково. — Это не твоя вина. Слышишь? И ничья. Феликс… он был как пороховая бочка в последние дни, ты же сам видел. Это копилось. Ты тут вообще не при чем. Это просто… должно было где-то прорвать.       Чонин медленно поднял покрасневшие глаза. Черён ободряюще, грустно улыбнулась:       — Правда. Не вздумай вешать на себя то, чего нет.       Чан все это время стоявший неподвижно, словно каменное изваяние, скрестив руки на груди, тяжело вздохнул. Он перевел взгляд с Хёнджина на Сынмина.       — Ликс перегнул палку, — глухо произнес Чан, его голос звучал устало и надломленно. — Но я его понимаю, он не со зла. Защищал сестру, как умеет… хотя метод, конечно, пиздец.       Сынмин на секунду замер, натягивая очки обратно на переносицу и холодно посмотрел на Чана.       — Я не буду извиняться, хён, — отрезал Сынмин и в его голосе не дрогнула ни одна нотка. — Я ничего плохого не сделал.       — И не надо, Минни, — тихо выдохнул Чан, опуская взгляд. Больше никто не произнес ни слова.       Атмосфера в комнате напоминала сжатую пружину, готовую в любую секунду выстрелить осколками. Старый купол обсерватории больше не казался убежищем. Теперь это была холодная клетка, в которой каждый чувствовал себя чужим.

***

      Дверь с грохотом захлопнулась, отсекая гул голосов, но холодный ветер на склоне холма не принёс облегчения. Оливия выскочила следом за ним. Ее била крупная дрожь, дыхание сбилось в судорожные всхлипы. Она видела как брат сорвался, видела этот удар... и теперь ее накрывало запоздалое, липкое чувство ужаса.       — Феликс! — она бросилась к нему, протягивая дрожащие руки, чтобы коснуться его руки, проверить, не разбил ли он костяшки, не пострадал ли сам. — Ликс, покажи руки, ты…       — Не трогай меня! — Феликс резко отшатнулся, словно от ожога. Он отступил на пару шагов, тяжело сутулясь и в его глазах все еще плясали отголоски той животной, слепой ярости.       — Да что с тобой не так?! — Оливия сорвалась на крик, переходя на повышенные тона. Слёзы, которые она так старательно сдерживала внутри, хлынули из глаз обжигающим потоком. — Зачем ты это делаешь? Зачем ударил Сынмина? Просто за то, что мы стояли рядом? Ты сошел с ума?!       Она задохнулась от обиды и собственной боли, обхватив себя руками, глядя на него сквозь пелену слез. Ей было страшно видеть брата таким, но еще больнее было от его незаслуженной холодности.       Феликс смотрел на нее, тяжело и прерывисто втягивая носом воздух. А потом его взгляд упал на ее заплаканное, искаженное от страха и отчаяния лицо. На эти предательские слезы, которые она стирала с щек дрожащими кулачками.       Ярость внутри него лопнула, как перетянутая струна, мгновенно сгорая и оставляя после себя лишь пепел и оглушающее, невыносимое чувство вины. Плечи Феликса поникли. Он закрыл лицо ладонями, шумно выдохнув, а когда убрал руки, в его глазах читалась такая глубокая, надрывная боль, что у Оливии внутри всё сжалось.       — Думаешь, я сумасшедший? — его голос сорвался, превращаясь в хриплый шепот, полный отчаяния. — Думаешь, я считаю тебя какой-то… распущенной девчонкой или… или может мне кажется, что Ким какой-то озабоченный? Нет, Ливи. Не, черт возьми. Я так не считаю.       Феликс сделал к ней неуверенный шаг, его самого трясло.       — Я просто… Я смотрю на тебя и не успеваю за тем, как ты меняешься. Ты больше не та маленькая девочка, которая таскалась за мной всюду. Ты взрослеешь, вокруг тебя появляются парни, разные люди… Я смотрю на вас с Сынмином и… я перепугался, Ливи. Я чертовски сильно перепугался. Своих же собственных чувств, этого страха, что больше не могу тебя защитить от всего мира, от самих этих парней. Мой мозг клинит от того, что моя сестра уже совсем не ребенок. Я просто… не вывожу эту панику внутри себя, и... срываю ее на тебе самым уродливым, отвратительным способом. Прости меня, Ливи.       Последние слова он произнес почти беззвучно, глядя на нее с мольбой, обнажив перед ней всю свою уязвимость, но не как старший грозный брат, а как парень, который до безумия любит и боится потерять свой единственный хрупкий якорь. Вся обида Оливии мгновенно испарилась, смытая этим искренним, до дрожи пробирающим признанием. Она видела, как тяжело ему дались эти слова.       — Я понимаю тебя, Ликс, — ее голос стал тихим и мягким, она сделала шаг навстречу. — Я понимаю, что ты переживаешь, но я тоже не глупый слепой ребенок. Я не позволю тебе… не позволю из-за этого страха отталкивать всех вокруг, разрушать наши отношения и бросаться на людей с кулаками. Я все та же твоя сестра, и я всегда буду рядом, слышишь? Но ты должен уметь доверять моим чувствам       Она шагнула вплотную к нему и уткнулась лицом в его грудь. Феликс выдохнул, тяжело, с надрывом и крепко, отчаянно обхватил ее руками, прижимая к себе так сильно, словно пытаясь защитить от всего мира и от самого себя. Он зарылся носом в ее волосы, целуя в макушку, чувствуя, как ее тепло постепенно вымывает из его сердца тот ледяной ужас, что мучил его последние недели. Спустя долгие минуты молчания, Оливия чуть отстранилась, заглянув брату в глаза и вытерла остатки слез.       — Тебе нужно вернуться, — мягко, но твердо сказала она. — И извиниться перед Сынмином. Ты ударил его ни за что, Ликс.       Спина Феликса снова напряглась. Он медленно опустил руки, качая головой и сделал шаг назад, отстраняясь от сестры. В его глазах вновь проступила глухая, упрямая замкнутость.       — Нет, Ливи. Я пока не готов, — его голос звучал глухо и отстраненно. Он отвернулся, глядя на серый горизонт. — Я не буду возвращаться, и… какое-то время я не хочу ни с кем видеться. Мне надо остыть, нужно побыть одному и осознать все, что произошло.       Он не стал дожидаться её ответа, развернулся и быстрым, широким шагом пошел вниз по склону холма, оставляя сестру одну стоять на продуваемом всеми ветрами пустыре. Оливия смотрела ему вслед, чувствуя, как в груди разрастается тяжелая, липкая тревога. Ситуация не разрешилась, а лишь вошла в самую опасную фазу.

***

      Чонин сидел на полу, чувствуя как воздух вокруг них с каждой секундой становится все плотнее и тяжелее, превращаясь в вязкую, удушающую смолу. Он медленно повернулся к Хаен, заглядывая в ее бледное, напряженное лицо. В глазах девочки все еще плескались отголоски недавнего шока.       — Ты как? — его голос прозвучал тихо, почти потерянно. Вся его вина, казалось, отразилась в этом коротком вопросе.       Хаен слабо качнула головой, натягивая на лицо слабую, почти невесомую улыбку.       — Все нормально, — выдохнула она, чуть пожав плечами и стараясь говорить беспечно. — Не меня же ударили в конце концов. Самую малость испугалась, не больше.       Они встретились взглядами и в этом молчаливом контакте читалось столько сопереживания, что любые слова становились лишними. Чонин с облегчением, благодарно выдохнул, на секунду чуть сжав её пальцы своей ладонью. Хаён перевела взгляд на противоположный конец комнаты: Ханна, пытаясь унять дрожь, всё ещё массировала ушибленное плечо, рядом суетилась Черён и подошедшая к ним Йеджи.       — Я… пойду к девочкам, — тихо шепнула Хаён, поднимаясь с холодного пола.       Обсерватория погрузилась в пугающее, вязкое оцепенение. Парни рассредоточились по углам, избегая смотреть друг другу в глаза. Кто-то тупо уставился в потухший экран телефона, кто-то бездумно пролистывал ленту, чтобы просто занять руки. Чанбин и Минхо сидели на полу, о чем-то тихо переговариваясь одними губами, их челюсти были сжаты до желваков, а в движениях сквозила скрытая агрессия.       Чонин чувствуя как липкий стыд сковывает грудную клетку, поднялся на ноги. Взял со стола бутылку холодной воды и бесшумно направился к Сынмину. Тот сидел откинувшись затылком к холодной кирпичной стене и безучастно смотрел в потолок.       Чонин молча протянул ему импровизированный компресс. Сынмин медленно перевел на младшего взгляд, полный холодной усталости, но встретившись с испуганными глазами парня, вмиг смягчился. Он принял бутылку, приложив к разбитой скуле и тихо зашипел от резкой боли.       — Всё в порядке, Чонина, — проговорил он сипло, но на удивление мягко, без тени упрека. — Не бери в голову.       От этих слов плечи Чонина немного опустились, хотя тяжелый осадок всё равно продолжал давить на легкие.       Внезапно дверь обсерватории тихо, с протяжным скрипом отворилась. Все парни в помещении напряглись, инстинктивно подавшись вперед, ожидая увидеть взвинченного, мечущего искры Феликса. Но на пороге стояла одна Оливия. Ее глаза были пугающе красными и опухшими от слез, плечи безвольно поникли, а весь ее вид излучал такую пронзительную, звенящую беззащитность, что у ребят защемило в сердцу. Она сделала шаг внутрь, плотно прикрывая за собой дверь.       Бан Чан поднялся с места первым, сделав несколько быстрых шагов навстречу, он заглянул ей в лицо. Его голос прозвучал сдержанно, но с глухой тревогой:       — Оливия… где Феликс?       Девушка шумно, с надрывом втянула носом воздух, ее нижняя губа задрожала, грозясь выпустить новую волну слез.       — Он… он ушел, — тихо ответила она и этот глухой ответ эхом разорвал мертвую тишину комнаты.       Ханна не раздумывая, сорвалась с места. Она подлетела к девушке и молча, крепко заключила ее в объятия, утыкаясь подбородком в макушку. В этом движении читалось столько чистой, безоговорочной сестринской поддержки, что Оливия не выдержала, она уткнулась лицом в плечо подруги, позволяя себе наконец дать волю эмоциям.       Девочки тихо, без лишнего шума и суеты, отошли в сторонку, плотным кольцом устроившись на пледах в самом дальнем углу, образовав свой собственный, уязвимый мирок.

***

      Оставшийся день тянулся медленно, как вязкий летний зной, проходя в зыбкой, почти осязаемой тишине. Все старались держаться как прежде: Джисон с Чанбином лениво перекидывались дежурными шутками, Минхо сидел с непроницаемым лицом, что было не в его характере, а Йеджи все так же бережно опекала Хёнджина. Ребята играли в настолки, пили чай, но под этой искусственной, натянутой веселостью крылась липкая тревога. Никто не хотел произносить лишних слов, боясь случайно задеть еще не зажившие раны, отчего каждый вздох казался хождением по тонкому льду. Усталость навалилась слишком рано, и ближе к вечеру ребята, молчаливо и без лишних уговоров, решили расходиться по домам.       Хаён задержалась у самого выхода, поправляя ремень сумки на плече. Чонин мялся неподалеку, нервно засунув руки в карманы, но затем решительно шагнул к ней.       — Уже совсем стемнело… Хочешь, я провожу тебя? — его голос прозвучал тихо, с какой-то пронзительной, мальчишеской надеждой.       Хаён подняла на него взгляд. В глазах больше не было той колючей тоски, что пожирала ее в первые дни, только мягкий, завораживающий свет и чистое доверие.       — Хочу, — просто и искренне ответила она.       Они вышли наружу. Воздух пах остывающей травой, речной прохладой и приближающейся ночью. С вершины холма открывался вид на раскинувшийся внизу город, над которым уже зажигались первые, еще робкие звезды. Дорога пролегала через старый парк, где тусклые фонари горели через один, создавая уютные островки света в сгущающейся темноте.       Они проходили мимо спящих киосков и закрытой на ночь лапшичной тетушки Сынмина и Чонину внезапно показалось, что в этом знакомом до боли городе еще никогда не было такого красивого, пьянящего июня. Небо над ними раскинулось глубоким, бархатным куполом, а где-то там высоко, виднелся тонкий серп растущей луны, о которой им совсем недавно с таким жаром рассказывал дедушка Пак.       Чонин сбился с шага, чувствуя как внутри все начинает трепетать от нерешительности.       — Ты… ты прошлой ночью сказала, — он запнулся, нервно облизнув пересохшие губы, подыскивая правильные слова. — Про давящую тишину дома. Я просто… хотел сказать, что тебе не обязательно туда возвращаться и сидеть там совсем в одиночестве. Если захочешь сбежать, мы всегда можем сделать это в обсерватории. В смысле... Можем закрыться вдвоем... Блин, ну ты поняла!       Хаён остановилась, замерев посреди пустой аллеи. До её дома оставалось всего ничего, впереди уже вырисовывался силуэт большого, погруженного во тьму особняка. Она медленно повернулась к нему. В тусклом свете уличного фонаря ее лицо казалось особенно теплым, почти светящимся.       — Я поняла, — выдохнула она и в ее голосе звенела неподдельная, мягкая благодарность. — Спасибо, Чонин.       Она развернулась и зашагала к крыльцу. Чонин остался стоять на дорожке, зачарованно провожая ее взглядом. Уже у самых дверей Хаен обернулась, легко взмахнув рукой.       — Спокойной ночи.       — Спокойной ночи, — тихо отозвался он, дождавшись, пока за ней с мягким щелчком закроется дверь.       Ян еще с минуту неподвижно простоял, глядя на темные окна второго этажа, а затем с легкой, пьянящей улыбкой на губах повернул обратно. Шагая через парк в одиночестве, он вдруг почувствовал, как нога обо что-то зацепилась. Наклонившись, парень поднял с асфальта уже знакомый, прохладный металлический предмет. Это был тот самый брелок-звездочка. Хаён снова его потеряла, наверное выронила, когда поправляла сумку. Чонин сжал миниатюрную звездочку в кулаке, чувствуя, как ее острые грани приятно колют ладонь, а в груди разливается ни с чем не сравнимая, чистая радость.       "Значит, будет еще один повод"