Лето, сотканное из звёзд

Мир сузился до размеров крошки. Парни первыми бросились к месту крушения, не дожидаясь взрослых. Чонина нуждно было спасать. Сразу после них, как ото сна пробудились несколько мужчин и тоже кинулись разгребать завалы, из под которых слышались громкие детские рыдания. Когда наконец расчистили завал и показалась спина Чонина, время в пространстве словно замерло. Самое страшное открылось, когда его чуть повернули, он был свернут в плотный, защитный кокон. Его руки, намертво скованные судорогой, продолжали прижимать к груди ребенка, словно он даже в беспамятстве боялся ослабить хватку. Он укрыл малыша собой, приняв весь удар на свою спину и плечи, превратившись в живой щит, который не дал ребенку пострадать. Его извлекали бережно, как хрупкую, надломленную драгоценность, боясь, что одно неосторожное движение заставит его рассыпаться в прах. К счастью, Чонина миновали тяжелые несущие балки, но его тело, обмякшее в руках спасателей, казалось пугающе тяжелым — ударная волна и осколки сделали свое дело. Малыш, все это время не переставал надрывно плакать. Такой живой, пронзительный звук, оглушительно диссонировал с мертвенной, ватной тишиной, которая исходила от их макнэ. Родители ребенка, до этого застывшие в немом ужасе, сорвались с места, рыдая и вцепляясь в свое чадо, словно в единственное чудо на свете. А Чонина, чья грудь едва ли поднималась в такт чужому облегченному дыханию, уже укладывали на жесткие носилки, прибывших на место санитаров, чьи лица были сосредоточенны и суровы, как у палачей, знающих результат приговора. Вокруг творился хаос. Девочки плакали навзрыд, Оливия уткнулась лицом в плечо брата, не в силах смотреть на происходящее, Ханна зажимала рот ладонью, пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания. Но страшнее всего было смотреть на Джисона. Он стоял чуть поодаль, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать распадающиеся части тела. Его лицо было белым, как мел, глаза остекленели и уставились в пустоту. Дыхание Джисона стало рваным: то судорожный, заглотный вдох, то долгая, страшная пауза, как будто он забывал как пользоваться легкими. Минхо, не проронивший до сих пор ни слово и выглядевший собранней всех, сделал шаг к машине скорой помощи, куда уложили раненного младшего. Он должен был поехать с ним, но рука Чана перехватила его за локоть. Минхо замер и посмотрел на Чана, глаза лидера были пустыми, лишенными привычного блеска. Он едва стоял на ногах, а плечи мелко дрожали. — Останься тут... пожалуйста. — Прошептал он и в этом звуке не было ни интонации, ни жизни, только обнаженная мольба. Минхо застыл на секунду, глядя на то, как рушится человек, который всегда был опорой для всех. Чанбин увидев такой расклад событий, взял на себя бремя лидера и переключился в режим действия. Видя как Ханна рвется к машине скорой, остановил ее, со словами: "Ты здесь нужнее". Чанбин понимал, что Чонину в машине они ничем не помогут, а вот Чану жизненно необходима сейчас опора. Он распорядился, чтобы в скорую села еще и Черен, которая казалось единственной из всех девочек, кто сохранял хоть какое-то подобие ясности ума. Увидев в каком состоянии находится Джисон, парень подошел к одному из санитаров и указал на Хана. — Тут человеку плохо. Осмотрите его пожалуйста. — Затем сел в машину, держа Чонина за руку. Двери скорой захлопнулись с лязгом, отсекая их от происходящего.

***

Пока хвост скорой помощи растворялся в вечернем мареве, площадь вокруг обсерватории стремительно меняла свои декорации. На смену хаосу спасения пришел холодный, отлаженный механизм бюрократии. Мигалки полицейских машин, заливающие руины тревожным сине-красным светом, отсекали "до" от "после". Полицейская лента, натянутая офицерами, казалась теперь не просто ограждением, а чертой за которой заканчивалась их общая жизнь. Отец Хаен стоял поодаль от общего скопления людей, словно на другом континенте. Он не подходил к завалу, не смотрел на носилки, с пострадавшим — его взгляд был прикован к разрушенному зданию, которое он оценивал как испорченное имущество собственности. Его рука сжимала предплечье Хаен с мертвой хваткой, от которой не было спасения. Пальцы глубоко впивались в ткань платья, пригвождая девушку к месту. Слезы текли по ее лицу, оставляя светлые дорожки на щеках, а в глазах застыло немое отчаяние. Подошедший к ним офицер был вежлив и терпелив. Он держал в руках планшет, ожидая ответов на вопросы, которые Хаен слышала сквозь пелену. — Да, я владелец участка, — голос мужчины звучал сухо, отчетливо, без единой нотки дрожи. — Прибыл на плановую инспекцию и обнаружил здесь несанкционированное массовое мероприятие. Офицер кивнул, что-то фиксируя в документах. — Если хотите, вы можете оформить официальную жалобу на организаторов мероприятия, — голос полицейского был будничным, как будто он обсуждал неправильную парковку автомобиля, а не несчастный случай. — Это ваше право как собственника территории. Сейчас здесь есть пострадавшие и это серьезно отягощает квалификацию правонарушения. Офицер протянул планшет с открытой формой заявления. Экран ярко светился в сумерках, высвечивая решимость на лице мужчины. — Папа, нет! — Хаен, до этого стоявшая как изваяние, рванулась вперед. Ее голос, сорвавшийся на хриплый крик, прозвучал для нек самой чуждо. Она вцепилась в рукав пиджака отца, пытаясь удержать его руку, тянущуюся к стилусу. — Пожалуйста, не надо! Не пиши жалобу! Они не виноваты! Пожалуйста, умоляю тебя! Отец даже не повернул головы, он не смотрел на дочь. Одним резким, почти брезгливым движением он сбросил ее руку с локтя. Стилус коснулся экрана — четкая, уверенная подпись, окончательно перечеркивающая все, что они строили. — Заявление принято, — констатировал офицер, принимая планшет обратно. Мужчина так и не удостоил дочь взглядом. Он развернулся, подтолкнул ее к черному автомобилю, припаркованному на обочине и буквально заставил сесть внутрь. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком, отрезая ее от мира, который еще минуту назад был ее убежищем. Машина тронулась. Хаен прижалась ладонями к холодному стеклу, глядя на стремительно удаляющуюся обсерваторию. Она видела, как ее друзья, стоят среди обломков, маленькие и сломленные в свете полицейских огней. Её мир остался там, под обломками, которые ее отец только что сделал тюрьмой для всех остальных.

***

Площадь перед обсерваторией пустела медленно, неохотно, словно люди боялись оставлять здесь частичку своей души. Они уходили, вязко и тяжело, оглядываясь на черную пасть обрушенного входа. В воздухе висел липкий привкус шока. — Такой молодой парень, а уже герой, — шептал кто-то из толпы, не в силах отвести взгляд от места трагедии. — Ну вот доигрались, дети. Допрыгались, — ворчал в ответ хриплый голос, в котором смешивались страх и злость. Старички с рынка, что с такой надеждой когда-то подписывали петицию в защиту обсерватории, сбились в кучку, напоминая стаю напуганных птиц. Дедушка Пак пытался что-то бормотать, успокаивая людей, но его слова тонули в шуме. Было видно, как сильно он переживает за мальчика, ведь за это время Чонин стал для него почти родным. Руки дедушки мелко дрожали и он то и дело сжимал набалдашник своей трости, будто это был единственный якорь в этом рушащемся мире. Ребята остались почти одни. Время вокруг них словно застыло, превратившись в густую смолу. Ханна сидела на перевернутом ящике, обхватив себя руками, словно пытаясь защититься от холода в жаркое лето, который проникал под кожу из самой глубины обломков. Ребята расстеряно кружились вокруг, не зная что делать и как быть. Один только Минхо не отходил от Чана ни на шаг. Он просто стоял рядом, невидимой стеной отсекая мир, чтобы лидер чувствовал, что он не один. В наступившей тишине каждый из ребята учился дышать заново, в мире где все, во что они верили, все что они строили, вдруг оказалось под слоем завалов и пыли.

***

По площади, напрвляясь к месту проишествия почти бежала бабушка, Чонина, которой видимо сообщили о случившимся, соседи, что приходили на фестиваль. Она была совершенно не похожа на себя привычную, платок сбился набок открывая седые волосы, а в глазах, расширенных до предела, плескался дикий страх. — Где мой внук?! — ее голос сорвался, эхом отразившись от обломков. — Что с Чонином?! Где он, Чан? Чан до этого момента казавшийся высеченным из камня, вздрогнул, словно от удара током. Его плечи, которые еще секунду назад держались на честном слове, бессильно опустились. Он не ответил, вместо этого сделал шаг навстречу и опустился в низкий поклон. — Простите... — его голос был лишь жалким хрипом. — Простите меня... я не уберег его... я должен был... это все моя вина... простите... Он не мог остановиться. Поклон следовал за поклоном, извинения за извинениями. Слова сыпались из него сбивчиво, торопливо, перемешиваясь со всхлипами. Бабушка замерла, глядя на него секунду, другую. А потом медленно, но решительно протянула руку. Она положила сухую, теплую ладонь на его голову, останавливая этот бесконечный, самоистязаюший поклон. И не дожидаясь, пока он поднимется, прижала его к себе крепко, по-матерински, укрывая его плечи своими руками, как укрывают ребенка от бури. — Хватит, мальчик мой. Хватит, — ее голос дрожал болью. — Ты не знал, что так случится... Никто из вас не знал. Она слегка отстранилась, глядя в его глаза и спросила уже тише, срывающимся от тревоги шепотом: — Скажи... куда его увезли? Чан лишь выдохнул адрес больницы, будучи не в силах на большее. Бабушка кивнула, коротко сжала его плечо и ушла. Почти бегом, снова превращаясь в маленькую, сгорбленную фигурку. Чан остался стоять, глядя в землю.

***

Не успела бабушка Чонина скрыться из виду, как воздух вокруг Чана, казалось, стал еще тяжелее. Тени, отбрасываемые полицейскими машинами, удлинились и двое офицеров отделились от мигающего синим светом автомобиля, направляясь прямо к нему. Их шаги звучали чеканно, методично и безжалостно. Создавая абсолютный контраст с тем человеческим горем, что только что здесь происходило. Они остановились напротив Чана. Один из них, даже не пытаясь смягчить официальный тон, произнес: — Бан Кристофер Чан? Чан едва поднял голову. Он выглядел так, словно его только что выдернули из-под толщи воды: взгляд расфокусирован, лицо как серая маска. Он медленно кивнул — На вас поступила жалоба, — продолжил офицер, глядя ему в глаза. — Вы должны пройти с нами для дачи показаний. Ханна дернулась вперед, хватаясь за руку неподвижного брата. В ее глазах, еще полных слез, вспыхнула яростная звериная защита. — Я иду с братом! — отрезала она, не давая офицеру даже закончить фразу. Дедушка Пак до этого момента сидевший рядом, медленно выпрямился. Старик, который только что дрожал, сейчас воплощал собой непоколебимую силу. — Я их опекун, — голос старика прозвучал твердо, без тени сомнения. — Я тоже поеду с вами. Офицеры на секунду переглянулись. В их глазах промелькнуло нечто похожее на досаду, но они не возразили. Если есть опекун, то это лишняя бумажная волокита, но закон есть закон. Один из них чуть кивнул, указывая направление. — Пойдемте.

***

Двор полицейского участка пропах остывшим от недавного палящего солнца асфальтом, дешевым кофе и липкой безнадежностью, которая бывает только в местах, где ломаются судьбы. Деревянная скамья была холодной, жесткой, впивающейся в кожу, но никто из них не двигался. Ханна сидела с одного края, дедушка Пак с другого, а Чан зажатый между ними. В его руках дрожала казенная бумага, официальное уведомление. Черные печатные буквы скакали перед глазами, складываясь в приговор: "Незаконное проникновение на частную территорию и организация несанкционированного массового мероприятия, ставшего причиной получения тяжких телесных повреждений третьих лиц" Чан смотрел куда-то вверх, в безразличное уже ночное небо, но не видел ни звезд, ни облоков. Перед глазами стояла пелена, в которой, как в калейдоскопе, крутились обрывки последних часов. Чонин на носилках, его безжизненно-свешивающаяся с края рука. Обсерватория, превратившаяся в груду бесполезного мусора. Лица родителей, которые всегда ждали от него только побед и теперь, когда они узнают, их глаза вновь будут полны гнева и страшного, ледяного разочарования. Сеульский Национальный Университет. Мечта, ради которой он ночами жег глаза над учебниками, ради которой запрещал себе слабость, ради которой гнал себя и друзей на пределе возможностей, превращая жизнь в бесконечную гонку. Все жертвы, все лишения, все то давление, которое он оказывал на себя... всё это теперь казалось бессмысленным, преступным. Он сделал всё, что мог, он выложился без остатка, и всё равно всё пошло прахом. "Я должен был выйти победителем из этой войны" — пронеслось в голове. Но это была не война. Это был лишь первый бой, в котором он с треском провалился, утянув за собой всех, кто ему доверился. Он не справился. Ни с чем. Первая слеза упала беззвучно. Она сорвалась с ресниц, жгучая и тяжелая, падая прямо на печатный текст, заставив буквы предательски расплыться в грязное пятно. Чан даже не успел осознать, что плачет. А секунду спустя плотину прорвало. Сначала послышался глухой, задавленный всхлип, от которого внутри все оборвалось. А затем громкие рыдания. Страшные, надрывные, вырывающиеся из самой глубины груди, словно их выбивали ударом за ударом невидимым кулаком. Плечи Чана затряслись в конвульсиях, он закрыл лицо ладонями, но это не помогало, слезы текли сквозь них, обжигая кожу. Он плакал так, как не плакал никогда в жизни. Без попытки сохранить хоть крупицу гордости, обнажив свою израненную, распадающуюся на части душу. Ханна издав тихий, похожий на стон звук, тут же прижала его к себе. Она обняла его так крепко, как только могла, уткнувшись щекой в его волосы. Она тоже плакала — тихо, беззвучно, плечи мелко дрожали, а слезы терялись в громких, безутешных рыданиях брата, впитываясь в его одежду. Дедушка Пак медленно положил свою руку на плечо Чана. Старая, иссохшая, покрытая старческими пятнами рука мелко подрагивала. Он не сказал ни слова, потому что не было таких слов. Никакое утешение, никакой приказ или совет не могли исправить то, что сейчас горело в душе этого мальчика. Дедушка просто сидел, как немой свидетель крушения, сжимая плечо Чана, пытаясь хотя бы своим прикосновением, своим присутствием удержать его от падения в окончательную, ледяную бездну. Потому что слов, которые могут это исправить, попросту нет.