Три месяца на восходе

Утро. Общежитие. Коридор

Восемь утра. Токийское солнце — бледное, зимнее, без тепла — пробивалось сквозь узкие окна коридора, выхватывая из темноты деревянные полы и низкие потолки. Воздух был холодным и влажным, пахло старым деревом и утренним чаем из столовой на первом этаже. Кристина вышла из комнаты первой. Она двигалась бесшумно, ступая на носки босых ног — обувь она держала в руке, чтобы не разбудить Марию раньше времени. На ней была униформа колледжа, администрация выдала им униформу накануне вечером: фирменная юбка-карандаш, лёгкая белая рубашка, пиджаки (который Кристина не надела), а волосы были собраны в высокий хвост, из которого выбивалась легкая челка. Глаза — светлые, почти белые, ясные — не выдавали бессонной ночи. Выдавали только лёгкие тени под ними, которые она даже не пыталась скрыть. Она выглядела как человек, который привык обходиться без сна и не жаловаться на это. Она присела на корточки у стены, завязывая шнурки на ботинках — медленно, методично, каждый узел дважды, чтобы не развязался во время тренировки. Это была старая привычка: готовиться так, будто каждая мелочь может стоить жизни. Она вышла покурить перед тренировкой, пока Маша просыпается. Спустя время Мария проснулась и вышла следом, застёгивая на ходу пуговицы форменного пиджака. Мария выглядела в этом наряде непривычно взрослой, почти чужой — но ей шло. Она замерла на секунду перед зеркалом в конце коридора, поправила воротник, провела ладонью по косе, проверяя, не выбились ли волосы. — Тебе идёт, — сказала Кристина, даже не повернув головы. Её голос был ровным, без эмоций, но в нём чувствовалась привычная лёгкая усмешка — как будто она делала комплимент младшей сестре и не хотела, чтобы та слишком много о себе думала. — Правда? — Мария опустила взгляд на свои руки, поправила манжеты. Голос её был тихим, чуть смущённым. — А мне кажется, я в этом выгляжу как школьница. — Ты и есть школьница, Белова, — Кристина поднялась, потянулась, хрустнув позвоночником. На её лице мелькнула тень улыбки — не насмешливой, а скорее снисходительной. — Все мы здесь школьники. Только с правом убивать. Мария вздохнула — мягко, привычно, как вздыхают, когда слышат от близкого человека что-то одновременно пугающее и утешительное. Она знала, что Кристина права. Это не делало правду легче. Дверь комнаты Сергея не открывалась. Кристина подошла к ней, постучала костяшками пальцев — три коротких удара, пауза, ещё два. Косточки глухо стукнули по дереву. Ничего. Постучала сильнее — ладонью, открытой, так что звук разнёсся по коридору. — Брунов! Тишина. — Если ты не выйдешь через десять секунд, я выломаю дверь, — сказала она спокойно, почти лениво, но в голосе зазвучала сталь. Мария знала этот тон: Кристина не шутила. — Не надо! — раздалось изнутри глухое, сонное, с хрипотцой. — Я уже встаю! — Ты не встаёшь, ты лежишь и страдаешь, — Кристина прислонилась плечом к косяку, скрестив руки на груди. Её поза была расслабленной, но глаза — острые, цепкие — смотрели на дверь, как на цель. — Выходи. Через минуту дверь открылась. Сергей стоял на пороге — заспанный, растрёпанный, с красными глазами и прилипшей ко лбу прядью русых волос. Его рубашка была заправлена в брюки только спереди — сзади она торчала пузырём, как парус. Его привезенный галстук висел на шее, как удавка, которую он пытался завязать вслепую, но сдался на середине. На щеке — след от подушки. Он щурился на свет, как крот, вытащенный на солнце. — Я готов, — сказал он сиплым голосом и зевнул, не прикрывая рот. — Ты похож на чучело, — сказала Кристина. Её губы дрогнули в усмешке, но глаза остались серьёзными — она оценивала его состояние, прикидывала, сможет ли он вообще держаться на ногах сегодня. — Это стиль, — Сергей провёл ладонью по волосам, пытаясь пригладить их, но сделал только хуже — они встали дыбом. Мария подошла к нему быстрым шагом — мягким, почти бесшумным, как она делала всё. Её пальцы легли на его плечо, заставляя замереть. Она встала перед ним, склонила голову, принялась поправлять галстук — быстро, ловко, привычно, будто делала это сотни раз. В её движениях не было смущения или неловкости — только спокойная, тёплая забота. — Спасибо, — сказал Сергей, опуская взгляд на её руки. Его голос стал тише, благодарнее. — Не за что, — ответила Мария, не поднимая глаз. Она затянула узел, поправила воротник, отступила на шаг, оценивая результат. — Готово. — Ты лучшая. — Еще бы. Она улыбнулась — коротко, уголком губ — и отвернулась, чтобы он не видел, как её щёки тронул лёгкий румянец. Кристина наблюдала за этой сценой с каменным лицом, но в её прозрачных глазах мелькнуло что-то тёплое — на секунду, не дольше. Она уже развернулась и пошла к лестнице, не дожидаясь остальных.

Класс.

Класс был просторным — высокие потолки с деревянными балками, большие окна во двор, сквозь которые лился бледный декабрьский свет. Парты расставлены ровно, лицом к доске — старой, потёртой, исписанной иероглифами и схемами потоков проклятой энергии. Пахло мелом, старыми книгами и чем-то сладковатым — может быть, ладаном, может быть, просто деревом, которое впитывало запахи десятилетий. Японские студенты уже сидели на своих местах. Годжо — на задней парте, откинувшись на спинку стула, ноги на соседний стул. Его поза была вызывающе расслабленной — руки за головой, тёмные очки чуть сползли на нос. Увидев входящих русских, он чуть приподнял голову, и его губы растянулись в медленной, ленивой улыбке — такой, которая могла означать что угодно: от искреннего приветствия до снисходительной насмешки. Гето — рядом с ним, но сидел ровно, с прямой спиной и открытой тетрадью. Его чёрные волосы были собраны в низкий хвост, лицо спокойно, почти меланхолично. Когда его взгляд встретился с Кристиной, он чуть кивнул — без улыбки, но и без напряжения. Просто жест узнавания. Его тёмные глаза блеснули в утреннем свете, но не выдали ничего. Нанами — в первом ряду, идеальная осанка, на столе — учебник, тетрадь, три ручки разного цвета: чёрная для записей, синяя для выделений, красная для пометок на полях. Он даже не повернул головы, когда русские вошли, только чуть нахмурился — то ли от сосредоточенности, то ли от лёгкого раздражения, что его отвлекли. Сёко — у окна, развалившись на стуле, с чашкой кофе в руке. Сигарет в классе не было, и она выглядела слегка недовольной жизнью — веки тяжелые, губы чуть надуты. Она проводила русских ленивым взглядом и тут же отвернулась к окну, будто её это совершенно не касалось. Хайбара — рядом с Нанами, вертел в руках ручку — крутил её между пальцами, подбрасывал, ловил, крутил снова. Его нога под партой отбивала какой-то ритм. Увидев русских, он улыбнулся — открыто, радостно, как щенок, который увидел хозяев после долгой разлуки. Он даже привстал на стуле, будто собирался помахать, но передумал и сел обратно. Кусакабе стоял у доски, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым — ни приветствия, ни улыбки, ни намёка на эмоции. Только холодная вежливость человека, который выполняет работу и не собирается тратить время на лишнее. — Садитесь, — сказал он, указывая на свободные места. Голос его был ровным, без интонаций. — Сегодня у нас теория проклятий. Тема — классификация проклятий по уровню опасности. От четвёртого до специального класса. Он взял мел, повернулся к доске. Мел скрипнул по поверхности — резкий, неприятный звук, от которого несколько студентов поморщились. Кусакабе начал писать схему: четыре уровня, примеры, характеристики потоков энергии. Кристина села на средний ряд, у окна — так, чтобы видеть и доску, и, не поворачивая головы, заднюю парту. Мария села рядом, положила перед собой тетрадь и ручку. Сергей — с другой стороны от Марии, положил подбородок на сложенные руки и уставился в потолок с выражением глубокой тоски. — Скучно, — прошептал он по-русски, даже не шевеля губами — привычка, выработанная годами нелюбимых уроков. Его глаза были полузакрыты. — Учись, — так же тихо ответила Кристина, не поворачивая головы. Её ручка уже делала пометки в тетради — быстрые, размашистые, но разборчивые. — Я и так знаю эту тему. — Тогда помолчи и не мешай тем, кто не знает. Сергей вздохнул, громко, театрально — настолько, что Нанами обернулся и бросил на него ледяной взгляд. Брунов сделал невинное лицо и уткнулся в тетрадь, притворяясь, что записывает. Лекция шла своим чередом. Кусакабе говорил монотонно, но по делу — факты, цифры, классификации. Он не повторял дважды и не ждал, пока студенты закончат записывать. Он просто вёл урок, как машина. Нанами конспектировал идеально — строчка за строчкой, чётким почерком, без помарок. Хайбара иногда поднимал руку с вопросами — Кусакабе отвечал коротко, сухо, но по существу. Гето делал пометки в своей тетради — спокойно, без суеты. Годжо… Годжо, кажется, спал с открытыми глазами. Его голова чуть наклонилась вбок, руки лежали на столе неподвижно. Но иногда, когда Кристина делала вдох, она чувствовала его взгляд за тёмными стёклами очков — тяжёлый, изучающий. Она не оборачивалась. Но чувствовала. Кристина смотрела на доску, но не слушала. Она слушала тишину за спиной. Там, где сидел Годжо. Она чувствовала его присутствие — как тепло от костра, даже когда не смотришь на огонь. Он не делал ничего особенного — просто сидел, дышал, иногда перекидывался парой слов с Гето. Но его энергия — проклятая энергия — заполняла комнату, как вода заполняет сосуд. Невидимо, но ощутимо. Это было не страшно. Это было… ново.

«Сильный, — подумала Кристина, и её пальцы на секунду замерли на ручке. — Очень сильный.»

Она заставила себя выдохнуть и продолжила писать. Кусакабе закончил лекцию ровно в десять — посмотрел на часы, кивнул сам себе и объявил: — Перемена пятнадцать минут. Он вышел, даже не попрощавшись. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Класс ожил мгновенно. Хайбара подскочил к Марии, как только дверь за Кусакабе закрылась. Он двигался так быстро, что стул его чуть не опрокинулся — он поймал его на лету, даже не взглянув. Его глаза горели искренним восторгом, руки слегка дрожали от переизбытка энергии. — Белова-сан! — воскликнул он, чуть наклоняясь вперёд. — Вы всё поняли? У вас есть вопросы? Я могу объяснить! У меня очень хорошо получается объяснять! Ну, по крайней мере, Нанами-сан говорит, что у меня получается… иногда… когда я не отвлекаюсь. — Спасибо, — улыбнулась Мария, поправляя прядь волос за ухо. Её улыбка была мягкой, тёплой — такой, от которой хотелось улыбнуть в ответ. — Но я, кажется, поняла. — Вы умная! — Хайбара выпалил это так искренне, будто делал ей величайший комплимент в жизни. Мария чуть покраснела и опустила взгляд на свои руки. — Спасибо, — повторила она. — А вы? — Хайбара повернулся к Сергею. Его голова дёрнулась резко, как у птицы, заметившей движение. Сергей сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел в потолок с выражением человека, который только что пережил тяжёлую потерю. — Я всё понял ещё до того, как он начал, — сказал он с лёгким высокомерием, даже не пошевелившись. — Вы гений? — Хайбара склонил голову набок, как щенок, услышавший незнакомый звук. — Да, — Сергей наконец опустил взгляд и посмотрел на Хайбару снисходительно, с лёгкой усмешкой. Нанами, сидевший рядом, поднял голову от тетради. Его лицо было каменным, глаза — холодными, как сталь. Он аккуратно положил ручку на стол, повернулся к Сергею всем корпусом. — Брунов-сан, — сказал он сухо, чеканя каждое слово, — вы спали на лекции. У вас на лбу след от парты. Сергей быстро провёл рукой по лбу — и его пальцы нащупали длинную красную полосу, оставшуюся от того, как он прижимался лицом к столу. Он замер, потом попытался сделать вид, что так и было задумано. — Я… это… — Ничего нового, — закончила Кристина, не оборачиваясь. Она всё ещё смотрела в свою тетрадь, но уголок её губ дрогнул в усмешке. — Ты могла бы меня поддержать, — буркнул Сергей по-русски, потирая лоб. — Я поддерживаю, — так же по-русски ответила Кристина. Сугуру подошёл к их ряду — бесшумно, как тень. Он двигался плавно, без резких движений, и оказался рядом так неожиданно, что Сергей чуть не вздрогнул. Гето встал так, чтобы видеть всех троих — его тёмные глаза скользнули по лицам, задержавшись на Кристине на долю секунды дольше. — Как вам первый урок? — спросил он. В его голосе звучало искреннее любопытство — не праздное, не вежливое, а настоящее. — Скучно, — сказал Сергей, откидываясь на спинку. — Интересно, — сказала Мария, складывая руки на столе. — Нормально, — сказала Кристина, закрывая тетрадь. Гето посмотрел на неё чуть дольше, чем на остальных. Его голова чуть наклонилась, как будто он разглядывал нечто, чего не могли видеть другие. — Только «нормально»? — Я на лекциях всегда слушаю вполуха, — Кристина наконец повернулась к нему, и её прозрачные глаза встретились с его тёмными. На её губах заиграла лёгкая, едва заметная улыбка — не насмешливая, а скорее заговорщицкая. — Потому что учусь на практике. — Это опасно, — заметил Гето, и в его голосе не было осуждения — только констатация факта. — Зато эффективно, — парировала Кристина, оперевшись одной рукой на спинку стула. — Какой смысл в теории, если не можешь ее применить. Они смотрели друг на друга несколько секунд — не напряжённо, а с каким-то тихим взаимным узнаванием. Потом Вагнер отвела взгляд первой, но без смущения — захотела. Годжо, который до этого момента сидел на задней парте и делал вид, что его не интересует происходящее, вдруг встал — лениво, потягиваясь, как сытый кот. Он потянулся так, что хрустнули позвонки, зевнул, не прикрывая рта, и направился к ним. Его шаги были неторопливыми, даже вальяжными, но Кристина заметила, что он сократил дистанцию быстрее, чем следовало. — О чём разговор? — спросил он, вставая рядом с Гето и засовывая руки в карманы брюк. Его поза была расслабленной, но за тёмными очками блеснул острый, цепкий взгляд. — О том, что кто-то, как и Брунов-сан, спит на лекциях, — ответил Нанами, не поднимая головы. Его голос был ледяным. — Я не спал. — Ты храпел, Сатору. — Я дышал с выражением, — Годжо прижал руку к груди с видом оскорблённой невинности, но глаза его смеялись. Мария хихикнула — коротко, прикрыв рот ладонью. Брунов фыркнул. Кристина посмотрела на Сатору — коротко, без вызова, но с лёгким прищуром. — Годжо, — ее голос ощущался как мед, — такая ответственность, я восхищена. — Я польщен твоим восхищением, — ответил он, и его улыбка стала чуть шире, чуть наглее. — Моя сила — в ответственности. — Я думала, ваша сила в глазах. — она сказала это с наигранным удивлением. Тишина на секунду повисла в воздухе. Сатору замер. Сугуру поднял бровь. Нанами наконец поднял голову от тетради, удивлённый — и впервые, казалось, он сдерживает смех. Годжо медленно — очень медленно — улыбнулся. Улыбка была не такой, как обычно. Она была… заинтересованной. — Ты читала моё досье? — Нет. — Кристина пожала плечами с таким видом, будто говорила о погоде. — Это слухи. Они неверны? — Верны. Мои глазки, — Сатору опустил очки на нос, и нагнулся, — это настоящее чудо. Хочешь проверить? — Даже не знаю. А они умеют создавать газировку? Я бы с удовольствием выпила колы. — она откинула голову назад, как будто умирая от жажды. — Если нет — то не хочу. Гето прикрыл рот рукой — кашлянул или спрятал улыбку, непонятно. Годжо нахмурился — его брови сошлись к переносице — но в глазах за тёмными стёклами очков блестел огонь. Он выпрямился. — Вагнер-сан, вы сегодня агрессивны. — Ой, не преувеличивай. — Кристина встала и пошла к выходу из класса, не оглядываясь. Её хвост качнулся в такт шагам. — Я за колой, кому взять? Сережа и Хайбара отозвались. Она вышла в коридор, оставив за собой тишину. Годжо смотрел ей вслед несколько секунд. Его губы были сжаты в тонкую линию, но в уголках пряталось что-то, похожее на улыбку. — Она мне начинает надоедать.

Тренировочный зал

После теории была практика. Тренировочный зал колледжа был просторнее московского — раза в полтора, с высоченными потолками, под которыми можно было разгоняться без риска задеть. Стены укреплены многослойными барьерами — при попадании они вспыхивали бледно-голубым и гасили удар. В углу стояли манекены — не деревянные, как в Москве, а из армированного пластика. И огромное открытое пространство в центре — для спаррингов. Пол был из мягкого, пружинящего материала, чтобы смягчать падения. Кусакабе стоял у входа, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым, поза — неподвижной. Он ждал, пока все зайдут, и только потом заговорил. — Сегодня — демонстрация, — сказал он, обводя взглядом группу. — Русские студенты покажут свои техники. Японские студенты — свои. Без травм, без разрушений, без глупостей. Он посмотрел на Годжо. Годжо сделал невинное лицо — поднял руки ладонями вверх и слегка приподнял брови, изображая ангельскую невинность. Никто ему не поверил. — Кто первый? — спросил Кусакабе. — Я, — вызвался Сергей. Он вышел в центр зала, потирая руки — жест, который означал одновременно разминку и предвкушение. — Ледяная техника с преобразованием. Можно начинать? — Начинай. Сергей закрыл глаза, сосредоточился. Его грудь медленно поднялась на глубоком вдохе, плечи расслабились, пальцы разжались. Температура в зале упала на несколько градусов — это почувствовали все. Кожа покрылась мурашками, дыхание стало вырываться изо рта маленькими облачками пара. Из рук Сергея вырвался поток инея — белый, искристый, холодный. Он закручивался в спираль, уплотнялся, и через секунду перед ним выросла стена льда — прозрачная, блестящая, с острыми шипами по краям. — Красиво, — сказал Хайбара, подавшись вперёд. Его глаза округлились от восхищения. — Но медленно, — заметил Сатору, откидывая голову назад. Он говорил громко, чтобы все слышали, и в его голосе звучала лёгкая провокация. — За такое время противник успеет чай выпить и газету почитать. Сергей услышал. Его плечи напряглись, челюсть сжалась. Он повернулся к Годжо, усмехнулся — недобро, с вызовом. — Хочешь проверить? — Не сегодня, — Сатору махнул рукой с преувеличенной ленцой. — Боишься? — Опасаюсь за твоё здоровье. Кусакабе кашлянул — коротко, сухо, как предупреждение. — Следующий. Мария вышла в центр. Она двигалась мягко, почти невесомо — её шаги не издавали звука на пружинящем полу. Остановилась, подняла руку — медленно, как будто поднимала что-то очень тяжёлое. Воздух вокруг загудел — тонко, едва слышно, как напряжение перед грозой. Волосы на голове у некоторых студентов зашевелились от статического электричества. Манекен в углу затрясся — сначала мелко, потом сильнее, сильнее. Пластик завибрировал, пошёл трещинами, а потом рассыпался — не ударом, а вибрацией, которая прошла сквозь него, как сквозь масло. Разрушение было полным и бесшумным. Нанами выпрямился на скамейке. Его лицо оставалось каменным, но брови чуть приподнялись — признак того, что он впечатлён. — Точная работа, — сказал он. — Спасибо, — тихо ответила Мария, опуская руку. Она отвела взгляд, будто ей было неловко от похвалы. — Вагнер, — позвал Кусакабе. — Твоя очередь. Кристина вышла медленно. Не спеша. Как будто выходила на прогулку, а не на демонстрацию силы. Её хвост мерно покачивался, будто в танце, руки висели свободно, плечи расслаблены. Она встала в центре, закрыла глаза на секунду — и исчезла. Не переместилась — исчезла. Глаза не успели зафиксировать движение. Хайбара моргнул и протёр глаза. Гето замер. Через долю секунды Кристина стояла на том же месте — но в правой руке у неё был меч — и то, сложно было назвать мечом. Скорее, шпага. Не настоящий, сотканный из света — плотного, ослепительно белого, с мерцающими краями, которые пульсировали в такт её дыханию. Свет от меча падал на её лицо, делая его почти нереальным — белым, как фарфор, со слегка светящимися глазами, в которых отражалось сияние. — Скорость света, — сказала она легко, прекращая свечение глаз. Голос её был ровным, без хвастовства. — И концентрация световой энергии в форму оружия. Она подняла меч горизонтально, и свет от лезвия скользнул по лицам зрителей — ослепительный, почти болезненный. — Впечатляет, — сказал Гето, и в его голосе прозвучало искреннее уважение. — Спасибо, — ответила Кристина. Она разжала пальцы — меч исчез, растворился в воздухе, оставив после себя лёгкое свечение, которое погасло через секунду. Она вернулась на скамейку, села, скрестила ноги. Её лицо было спокойным, но внутри всё сжалось — она чувствовала на себе взгляд Годжо. Тяжёлый, изучающий, как рентген. Он не отводил глаз. Она не оборачивалась, но чувствовала. Кусакабе достал папку, пролистал список, поднял голову. — Брунов — Нанами. Сергей выпрямился. Нанами поднялся со скамейки — спокойно, без лишних движений. — Белова — Хайбара. Хайбара радостно вскочил, чуть не споткнувшись о собственную ногу. Мария вздохнула, но улыбнулась. — Вагнер — Гето. Кристина повернула голову к Гето. Тот кивнул — спокойно, без вызова. Годжо поднял руку — вскинул её вверх, как школьник, который хочет, чтобы его заметили. — А я? — Ты — зритель, — ответил Кусакабе, даже не взглянув на него. — Это дискриминация. — Сатору обиженно надул губы и сложил руки. — Это профилактика, Годжо. Годжо хотел возразить, но Кусакабе уже отвернулся. Брунов и Нанами вышли в центр. Сергей — взбудораженный, с горящими глазами, сжатыми кулаками. Он переминался с ноги на ногу, как бык перед атакой, готовый рвануть в любую секунду. Нанами — спокойный, даже скучающий. Руки в карманах, лицо непроницаемое. Он стоял неподвижно, как статуя, и смотрел на Сергея без всякого выражения. — Начинайте, — сказал Кусакабе. Сергей атаковал первым. Он рванул вперёд, выпуская волну льда — широкую, мощную, которая катилась по полу, замораживая всё на своём пути. Нанами отступил на шаг, ушёл в сторону — плавно, без спешки. Лёд прошёл мимо, ударил в стену, барьер вспыхнул голубым. — Хорошо, — сказал Нанами. — Но предсказуемо. Сергей развернулся, выпустил вторую волну — быстрее, острее. Нанами уклонился снова, но на этот раз чуть медленнее — лёд задел его рукав, оставив тонкую ледяную корку. — Быстрее, — заметил Нанами, стряхивая лёд. — Но всё ещё медленно. — Да что ж ты уклоняешься всё время? — рявкнул Брунов, тяжело дыша. Его лицо раскраснелось, на лбу выступил пот. — Атакуй! — Зачем? — спросил Нанами, даже не шелохнувшись. — Ты сам себя утомляешь. Сергей зарычал — по-настоящему, громко — и бросился вперёд, выпуская все силы разом. Лёд вырвался из него стеной — высокой, толстой, с шипами, похожими на копья. Нанами отступил, поднял руку — и лёд рассыпался в сантиметре от его лица. Нашел слабое место и ударил по нему. Сережа стоял с нескрываемым изумлением. — Хватит, — сказал он. — Ты устал. Учись распределять силы. Сергей рухнул на колени, тяжело дыша. Он был мокрым от пота, красным, злым. — Чёрт, — выдохнул он по-русски. Кристина смотрела на это с каменным лицом. — Он его утомил, — сказал Гето, который стоял рядом. — Сережа активный, — ответила Кристина, не поворачивая головы. — Это хорошо на короткой дистанции. На длинной — смертельно. Сатору, сидевший на скамейке, вдруг крикнул: — Нанами, ты его не убил случайно? Он вроде дышит, но я не уверен! — Дышит, — ответил Нанами, даже не повернувшись. — А точно? Может, проверить? — Проверь. — Лень. — отмахнулся Сатору. Гето покачал головой, пряча улыбку. Следующие Мария и Хайбара вышли в центр. Хайбара был быстрым, подвижным — он перекатывался с пятки на носок, как боксёр, и его глаза горели азартом. Руки он держал перед собой, готовый к атаке. — Хайбара, не убей её, — крикнул Годжо со скамейки. — Я не убью! — отозвался Хайбара, сбиваясь с ритма. — А ты уверен? — Годжо-сан, пожалуйста… — Ладно-ладно, молчу. Мария стояла напротив Хайбары, руки опущены, лицо спокойное. Она не напрягалась, не готовилась к атаке. Просто стояла. — Начинайте, — сказал Кусакабе. Хайбара атаковал первым — резко, быстро, но без злости. Он выпустил проклятую энергию короткой волной, направленной прямо в Марию. Мария не двинулась с места. Она подняла руку — и волна остановилась в воздухе, не долетев до неё метра. Завибрировала. Растворилась. — Что? — удивился Хайбара, замирая на месте. Белова не ответила. Она не атаковала — она просто не давала атаковать. Каждая волна Хайбары, каждый удар, каждый выброс энергии — всё разбивалось о её вибрации, как волны о скалу. — Это не бой, — сказала Сёко, наблюдая. — Это… усыпление. — Мария не любит драться, — ответила Кристина, и в её голосе прозвучала тёплая нотка. — Она любит помогать. Даже в спарринге. Хайбара остановился. Опустил руки. — Я не могу, — сказал он. — Я атакую, а ты просто… — Просто защищаюсь, — мягко закончила Мария. Хайбара посмотрел на неё — и вдруг улыбнулся. — Вы сильная, — сказал он. — Спасибо, Хайбара, — ответила девушка и улыбнулась парню по-настоящему. Годжо свистнул. — Хайбара, тебя сделала девушка, которая даже не вспотела. Поздравляю. — Годжо-сан, не надо… — Надо. Это полезно для твоего развития, дружище. Далее Вагнер и Гето вышли в центр. Кристина — расслабленная, почти ленивая. Руки вдоль тела, плечи опущены. Только глаза — острые, как лезвия — блестели в свете ламп. Сугуру — спокойный, собранный. Его длинные чёрные волосы аккуратно лежали на плечах, лицо — безмятежное, как гладь озера. Но Кристина видела: под этой безмятежностью — сталь. — Начинайте, — сказал Кусакабе. Кристина двинулась первой. Она рванула вперёд, не дав никому времени моргнуть. В руке уже был меч из света — ослепительный, пульсирующий. Она ударила. Но Гето успел среагировать. Не полностью, не идеально, но достаточно, чтобы уклониться от первого удара. Он отшатнулся в сторону, и меч прошёл в сантиметре от его плеча, обжигая кожу близостью света. Его техника — манипуляция проклятой энергией, поглощение и подчинение проклятий — позволяла ему чувствовать угрозу за секунду до того, как она материализовалась. — Быстрая, — сказал он, отступая на шаг. Голос его был ровным, но глаза блеснули — удивление, смешанное с уважением. — А ты — чувствительный, — ответила Кристина, крутанув меч в руке. Она атаковала снова — серия коротких, хлёстких ударов, каждый из которых мог бы сломать кости. Гето уклонялся, блокировал, отступал. Он использовал проклятую энергию, чтобы гасить её удары — не контратаковал, просто держался. — Почему ты не бьёшь? — спросила Кристина, останавливаясь на секунду. Меч в её руке пульсировал в такт дыханию. На лбу выступила лёгкая испарина — первый признак того, что она действительно старалась. — Потому что не вижу смысла, — ответил Сугуру, выпрямляясь. — Смысл — победить. — Смысл — узнать тебя. Я узнаю. — Сугуру слегка улыбнулся положив одну руку в карман. Кристина наклонила голову вбок. В зале стало тихо. Даже Годжо перестал болтать. В этот момент Кристина почувствовала это. Взгляд Сатору. Снова. Тяжёлый, изучающий, как скальпель. Он не смотрел на бой — он смотрел на неё. На её лицо, на её глаза, на то, как она держит меч, как дышит, как реагирует на слова Гето. Она не обернулась. Не показала, что почувствовала. Но внутри всё сжалось. — Что ты узнал? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что ты не бьёшь в полную силу, — сказал Гето, делая шаг вперёд. — Ты сдерживаешься. Почему? Кристина не ответила. — Что тебя заставляет сдерживаться? — спокойно спросил Гето. В его голосе не было осуждения — только мягкое, почти ласковое любопытство. Кристина усмехнулась — но усмешка вышла кривой, не такой, как обычно. — Ты слишком внимательный. — девушка закрыла глаза и опустила голову. — Даже там, где не надо. — она очень медленно, почти угрожающе подняла голову, смотря исподлобья. Она разжала пальцы — меч исчез. Свет погас, оставив после себя тени на её лице. Сугуру почувствовал что-то колкое внутри. — Хватит, — сказала она. — Я не хочу драться с тобой. — Почему? — Потому что ты мне нравишься. — Кристина сказала это просто, без кокетства, без игры. Она развернулась и пошла к скамейке, не оглядываясь. Сугуру остался стоять в центре зала — спокойный, неподвижный, но внутри него что-то шевельнулось. Что-то, чего он не ожидал. Годжо, сидевший на скамейке, смотрел на Кристину. — Она… — начал он, но не закончил. — Что? — спросила Сёко, подходя ближе. — Ничего. Годжо откинулся на спинку скамейки, заложил руки за голову. Его лицо было спокойным — даже слишком спокойным. Но пальцы, сцепленные в замок, чуть сильнее сжимались. Только Сёко заметила. Она села рядом, закурила — сигарета в помещении была нарушением всех правил, но Кусакабе уже ушёл. — Ты смотрел на неё весь бой, — сказала она, не глядя на него. — Я смотрел на бой. — Ты смотрел на неё и на него, — она показала пальцем сначала на Кристину, потом на Сугуру, — Сатору. Перестань врать самому себе. Годжо не ответил. Его лицо оставалось неподвижным — маска лёгкости, которую он носил годами. Но Сёко видела то, что было под маской. Она видела, как напряглись его челюсти. Как пальцы сжались сильнее. — Я просто не понимаю, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучало что-то, чего Сёко не слышала давно. Не боль. Неподдельное удивление. — Почему Сугуру, а не ты? И чем он лучше тебя? — ответила Сёко, выпуская дым в потолок. — Ну.. короче, отстань, Сёко. — раздраженно сказал Сатору и наклонил голову назад, закрыв глаза. Иэири сделала короткий смешок. Было воистину весело наблюдать за этим. Годжо повернул голову к ней. За тёмными стёклами очков его глаза блестели — не зло, а остро, как лезвия. — Ты думаешь, меня это задевает? — спросил он. — Я знаю, что задевает. — ответила Сёко, смотря на ребят и продолжая улыбаться. Годжо хотел сказать что-то едкое, колкое, привычное. Но не нашёл слов. Или побоялся переборщить. Иэири затушила сигарету, встала. — Привыкай, — сказала она, уходя. — Она не из тех, кто будет бегать за тобой. И, кажется, именно поэтому она тебе и нужна. Она оставила Годжо одного на скамейке. Он сидел, глядя в пустоту, и не знал, что ответить.

«Почему ты

даже не смотришь

в мою сторону?»

Он усмехнулся — горько, одними уголками губ — и покачал головой.