Три месяца на восходе

      

Прошла неделя.

Токийский вечер опустился на колледж быстро — зимой темнело рано, и уже в пять часов небо стало густо-синим, почти чёрным, с редкими звёздами, которые здесь казались ярче, чем в Москве. Наверное, из-за воздуха — менее загазованного, более влажного. Или из-за того, что Кристина просто не привыкла смотреть на чужое небо. Она стояла у стены общежития, прислонившись плечом к холодному камню. В руке — сигарета, тлеющий кончик освещал её лицо снизу, делая тени глубже, а глаза — совсем прозрачными, почти нечеловеческими. Вторая рука в кармане куртки, пальцы сжимали зажигалку — нервно, ритмично, хотя сама она казалась спокойной. Хвост светлых волос свисал на грудь, кончики касались ключиц. Она смотрела в небо, но видела не звёзды. Она видела Москву.

«Как там дела в университете? — думала она, выпуская дым тонкой струёй. — Заплатили ли ремонтникам? Починили ли барьеры в западном крыле?»

Она вспомнила запах коридоров — старых, с вытертым линолеумом, с запахом хлорки и дешёвого кофе из автомата. Вспомнила, как скрипели половицы на третьем этаже. Как тётя Зина в столовой всегда давала ей добавку, потому что «худющая, как спичка, жрать надо больше».

«Иваныч, наверное, всё ещё ходит за той первокурсницей, как потерянный пёс, — подумала она, и уголок её губ дёрнулся в усмешке. — Приносит ей цветы. А она их выбрасывает в мусорку, как только он отворачивается. Бедный идиот.»

                  

Она затянулась глубже, почувствовала, как никотин разливается по крови, успокаивая нервы.

«А директор? — образ Захарова всплыл перед глазами: седая голова, усталые глаза, руки, лежащие на столе. — Сидит в своём кабинете, курит в окно и смотрит на пустой двор. Ждёт новостей от нас. Надеется, что мы не опозорились.»

Она усмехнулась — криво, горько. Мы не опозорились. Пока. Мысль о Москве потянула за собой другую — тревожную, липкую.

«А что там с проклятиями? — подумала она, и её пальцы замерли на сигарете. — Пока нас нет? Кто их сдерживает? Кто защищает студентов?»

В России магов было мало. Кристина, Сергей и Мария были лучшими — и их отправили в Японию. Остальные — первокурсники, второкурсники — были слабее. Намного.

«Если что-то случится…»

— она не дала себе закончить мысль. Затушила сигарету о камень стены, убрала бычок в маленькую жестяную коробочку — привычка, которую она завела после того, как Мария сказала, что «мусорить некрасиво, даже если ты лучший маг России». Она стояла, глядя в темноту, и чувствовала, как внутри нарастает тяжёлое, вязкое беспокойство. В двух шагах от неё, на старой деревянной скамейке у входа в общежитие, сидели Сергей и Мария. Сергей развалился на скамейке, раскинув руки по спинке, ноги вытянул вперёд и скрестил в лодыжках. Он был возбуждён после тренировки — говорил громко, жестикулировал, иногда поворачивался к Марии всем корпусом, чтобы она точно видела его лицо. — …и тогда Нанами говорит мне: «Ты атакуешь слишком агрессивно и неуклюже, как слон», — Сергей хлопнул себя ладонью по колену, издав звонкий шлепок. Его глаза блестели, на губах играла широкая улыбка. — А я ему: «Слон — это благородное животное, Нанами!» А он молчит. Просто смотрит. Как удав на кролика. Мария сидела рядом, поджав под себя ноги, руки сложены на коленях. Она слушала его с мягкой улыбкой — той самой, которая появлялась у неё только когда она смотрела на Сергея. В глазах — тепло, почти нежность, которую она старалась прятать, но не всегда успевала. — Ты ему понравился, — сказала она. Голос её был тихим, чуть насмешливым. — Нанами не стал бы тратить время на того, кто ему неинтересен. — Это он так интерес проявляет? — Сергей приподнял бровь, изобразив удивление. — Сказать человеку, что он слон? — Это честность. Он мог бы промолчать и позволить тебе продолжать ошибаться. Сергей задумался на секунду — нахмурился, почесал затылок. — Ладно, возможно, ты права, — признал он. — Но он всё равно странный. — Они все странные, — Мария повела плечом, поправляя воротник куртки. — Но мне нравится. Здесь… интересно. Она посмотрела в сторону здания колледжа, где в окнах горел жёлтый свет. — Хайбара, например, очень милый, — сказала она, и в её голосе прозвучала мягкая, почти сестринская теплота. — Он так искренне радовался, когда я объяснила ему, как работает моя техника. Как ребёнок, которому подарили щенка. Она улыбнулась своим мыслям, не замечая, как изменилось лицо Сергея. Сергей перестал улыбаться. Его брови чуть сдвинулись к переносице, губы сжались. Он выпрямился на скамейке, убрал руки со спинки и положил их на колени — жест, который у него означал напряжение. — Хайбара? — переспросил он. Голос его звучал ровно, но слишком ровно — как будто он тщательно контролировал интонацию. — Милый? — Да, — Мария кивнула, не глядя на него. — Он добрый. И заботливый. Вчера он принёс мне чай, когда я сказала, что замёрзла. — Чай, — повторил Брунов. Его пальцы сжались на коленях. — Значит, чай. Мария наконец повернулась к нему, заметив странный тон. Её брови удивлённо поднялись. — Что-то не так? — Всё так, — Сергей отвернулся, уставился в темноту. — Просто… ты часто говоришь о нём. — Потому что он мой друг. — Мы здесь всего неделю. — А этого достаточно, чтобы понять, кто хороший человек. Сергей промолчал. Его челюсть напряглась, желваки заходили под кожей. Он смотрел куда-то вдаль, но не видел ничего — только собственные мысли, которые крутились, как белки в колесе. Потом он усмехнулся — наигранно, громко — и откинулся на спинку скамейки, заложив руки за голову. — Ну, если говорить о «хороших людях», — сказал он, и в его голосе зазвучала нарочитая лёгкость, — то я вот заметил, что Сёко… очень даже ничего. Мария замерла. — Сёко? — Да. Иэири Сёко. Курит, врёт, но у неё есть какой-то… шарм. — Сергей повернул голову к Марии и подмигнул — слишком театрально, слишком нарочито. — Знаешь, такие азиатки — они сексуальные. Сдержанные, но в них есть огонь. То, чего я хотел. Он ждал реакции. Мария не ответила сразу. Её лицо осталось спокойным — слишком спокойным. Только пальцы, сжимавшие край куртки, побелели. — Ты думаешь? — спросила она тихо, почти шёпотом. — Уверен, — Сергей улыбнулся шире, но улыбка не доходила до глаз. — Если бы не Кристина, я бы уже начал действовать. Мария опустила взгляд. На её лице не дрогнул ни один мускул — но внутри всё сжалось. Она знала, что он говорит так, чтобы сделать ей больно. Чувстовала, что это от ревности. Знала — но всё равно больно было. — Я рада за тебя, — сказала она ровно. — Сёко — хорошая партия. Сергей на секунду замер. Его улыбка сползла. Он ждал другой реакции — слёз, обиды, хотя бы вспышки гнева. А получил эту спокойную, вежливую броню. — Ты… — начал он. — Что? — Мария подняла глаза, и в них не было ничего — только тёплая пустота. Сергей сжал зубы, отвернулся. — Ничего.

***

Кристина слышала их перепалку краем уха, но не вмешивалась. Она докуривала вторую сигарету, когда Мария вдруг сказала — тихо, но отчётливо: — А знаешь, мне здесь очень нравится. Кристина замерла. Сигарета застыла в пальцах. Мария продолжала, глядя в темноту, не замечая, как напряглась Кристина: — В Токио… воздух другой. Люди другие. Даже магия здесь ощущается иначе — более… живая, что ли. — Она помолчала, подбирая слова. — Я никогда не думала, что скажу это, но… возможно, я бы даже здесь осталась, если бы была такая возможность. Тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. Кристина повернулась. Медленно. Плавно. Как хищник, который определился с целью. Её лицо было каменным. Только глаза — прозрачные, ледяные — горели. — Что ты сказала? — спросила она. Голос её был тихим — слишком тихим, как затишье перед бурей. Маша подняла голову, увидела её взгляд — и вздрогнула. — Кристина, я… — Ты сказала, что осталась бы здесь? — Вагнер сделала шаг вперёд. Сигарета всё ещё дымилась в её пальцах, но она не замечала. — В Японии? Белова встала со скамейки, подняла руки ладонями вверх — примирительный жест, который должен был успокоить. — Я просто сказала, что мне здесь нравится. Не буквально… — Ты забыла, зачем мы приехали? — Кристина перебила её, и её голос стал жёстче, острее, как лезвие. Она приблизилась почти вплотную, и Мария инстинктивно отступила на шаг. — Мы здесь, чтобы помочь университету. Чтобы получить деньги на барьеры, на ремонт, чтобы наши студенты не учились в здании, которое разваливается на ходу! — Я помню… — Помнишь? — Кристина усмехнулась — недобро, криво. — Ты помнишь, а говоришь, что осталась бы здесь. Как будто у тебя есть выбор. Как будто Россия — это не твоя страна. Как будто там не остались люди, которые ждут, когда мы вернёмся с деньгами. Сергей вскочил со скамейки, подошёл к ним. — Крис, хватит, — сказал он, кладя руку ей на плечо. Его голос был примирительным, но в глазах — тревога. — Маша не хотела сказать ничего плохого. Она просто… — Не трогай меня, — Кристина сбросила его руку резким движением плеча, даже не взглянув на него. Её взгляд был прикован к Марии. — Она просто забыла, кто мы и откуда. Забыла, что наш университет — единственное место в России, где учат магов. Что без нас он рухнет. Что директор надеется на нас. — Я не забыла! — Мария повысила голос — впервые за весь вечер. Её щёки покраснели, в глазах блеснули слёзы — не от обиды, от злости на себя, на Кристину, на эту ситуацию. — Я просто сказала, что мне нравится здесь! Это преступление? — Нет, — Кристина сделала шаг назад, выпрямилась. Её лицо снова стало каменным, но в груди всё клокотало. — Но говорить, что ты осталась бы здесь, когда через три месяца мы должны вернуться — это предательство. — Ты слышишь себя? — девушка вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Я никого не предаю! Я просто делюсь чувствами! — Чувства — это то, что ты оставляешь при себе, когда речь идёт о долге, — отрезала Вагнер. Она развернулась, сделала несколько шагов прочь — потом остановилась, обернулась. — В России и так мало магов, — сказала она, и её голос стал тише, но не мягче. — Мы — одни из немногих. Если мы начнём разбегаться по чужим странам, кому защищать своих? Кому восстанавливать университет? Кому… — она запнулась, проглотила ком в горле, — кому не дать всему этому развалиться? Она посмотрела на Марию долгим взглядом — в котором было всё: и боль, и злость, и страх, и любовь, которую она не умела показывать иначе. — Подумай о том, что ты говоришь, Белова, — сказала она. — В следующий раз. И ушла. Быстро, резко, не оглядываясь. Её шаги застучали по асфальту — дробно, зло, как выстрелы. Мария осталась стоять на месте, глядя ей вслед. Слёзы текли по её щекам — тихие, без всхлипов, без звука. Она не вытирала их. Сергей стоял рядом, растерянный, злой на Кристину, на эту дурацкую ситуацию. — Она не хотела, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Хотела, — ответила Маша, трясущимся голосом. — Она всегда хочет того, что говорит. Ты её знаешь. Она села обратно на скамейку, обхватила колени руками, уткнулась в них лицом. Сергей постоял секунду, потом сел рядом с ней — осторожно, как будто боялся сломать. — Маш, — сказал он, — ты как? — Нормально, — донеслось глухо из-за коленей. — Ты плачешь. — Я не плачу. — Маш. Она подняла голову. Глаза красные, щёки мокрые, губы дрожат — но взгляд твёрдый. — Она права, — сказала Мария. — Я не должна была так говорить. Я просто… подумала вслух. А она услышала. — Она услышала не то, что ты сказала, — Сергей достал из кармана платок — чистый, сложенный треугольником, — протянул ей. — Она услышала: «Я вас бросаю». А ты этого не говорила. Мария взяла платок, вытерла лицо. Нос покраснел, щёки горели. — Я не хочу её бросать, — сказала она. — Никогда. Я же ее люблю. — Я знаю. Я тоже. И она нас, наверняка. — Но здесь правда хорошо, — её голос сорвался на шёпот. — Я никогда не думала, что смогу… что мне понравится другое место так же, как дом. — Это не значит, что ты предаёшь дом, — Сергей положил руку ей на плечо — на этот раз мягко, невесомо. — Это значит, что ты выросла. Ты имеешь право чего-то хотеть. — Я не хочу расти, если это значит, что я должна выбирать. Сергей молчал несколько секунд. Смотрел на тёмное небо, на звёзды, на окна общежития, где горел свет. — Ты знаешь, почему она так психанула? — спросил он. — Потому что боится. — Не только. — Сергей убрал руку, откинулся на спинку скамейки. — Она боится не того, что мы уедем. Она боится, что мы останемся здесь, а она — нет. Что мы найдём здесь что-то, чего она не найдёт. Что мы станем счастливее без неё. Мария повернулась к нему, удивлённая. — Откуда ты знаешь? — Потому что я тоже так думал, — усмехнулся Сергей — горько, без веселья. — Когда ты начала говорить про Хайбару. Я подумал: «А вдруг он ей нравится больше, чем я?» — Серёжа… — Я знаю, что глупо. — Он поднял руку, останавливая её. — Знаю. Но это не значит, что я не испугался. Мария помолчала. — Ты дурак, — сказала она мягко, впервые улыбнувшись. — Это я уже слышал. Они сидели рядом, не касаясь друг друга, но чувствуя тепло — то тепло, которое бывает только между людьми, которые прошли через многое вместе. — Что нам делать? — спросила Маша. — Ничего, — ответил Сергей. — Дать ей время. Кристина отходчивая. Завтра она будет вести себя так, будто ничего не случилось, и мы все сделаем вид, что так и было. Мария вздохнула, утёрла последние слёзы. — Ты прав, — сказала она. — Как всегда. — Я знаю. — продолжил он уже по японски. Она легонько толкнула его в плечо. — Не обнаглевай. Они вместе посмеялись, таким теплым, семейным смехом. В двадцати шагах от них, за углом общежития, стоял Гето. Он вышел на улицу подышать — но замер, увидев русских. Не прятался нарочно, просто остановился там, где его не было видно, и услышал достаточно (хоть и на русском), чтобы понять: всё не так гладко, как кажется. Он видел, как Кристина ушла — быстрая, резкая, злая. Он видел, как Мария плакала. Как Сергей достал платок. Как они говорили тихо, прижимаясь друг к другу плечами. Гето не двигался. Стоял, прислонившись к холодной стене, и смотрел на них из темноты.

«Они не монолит, — подумал он. — У них есть трещины. Как и у нас.»

Он не чувствовал радости от этого открытия. Только странную, тягучую грусть — смешанную с уважением.

«Кристина Вагнер, — подумал он. — Ты лидер своей группы. Но лидерство — это не только вести за собой. Это ещё и держать себя в руках.

Сегодня ты не справилась.»

Он повернулся и бесшумно ушёл в темноту, оставив Сергея и Марию одних на скамейке — и Кристину — где-то там, внутри общежития, одну в своей комнате.