Три месяца на восходе

***

Прошло три дня. Три дня — не много, но достаточно, чтобы Кристина научилась сжимать пальцы без дрожи, чтобы синяки под глазами стали фиолетовыми, а не черными, чтобы Сёко перестала провожать её взглядом каждый раз, когда она проходила мимо. Кристина сидела на старой деревянной скамейке у каменной стены колледжа — там, где они сидели в первый день. Сейчас она была одна. Сергей ушел в спортзал — накручивал круги, чтобы выпустить пар. Мария сидела в комнате с Хайбарой — он показывал ей свою новую игру, она слушала с мягкой улыбкой, но мысли её были не об игре. Вагнер же сидела и курила. Смотрела на небо — такое же серое, как в Москве, но почему-то чужое. В руке — сигарета, вторая за вечер. Она посмотрела на свои руки, на пальцы, которые больше не дрожали, на потертость от браслета на запястье. Она думала о нем. Его осколки лежали в кармане её куртки — Сугуру собрал их и позже отдал ей. Она чувствовала их тяжесть через ткань. Холодные, острые, и бесполезные. «В России есть мастера, — сказала она тогда Сёко.». Но в России не было таких проклятий. И мастера не знали, с чем ей придётся столкнуться здесь. Она затянулась, выпустила дым. Мысли текли медленно, вязко, как смола.

«Я не контролирую себя. Я думала, что контролирую. Но без браслета я — бомба. И даже не замедленного действия…».

Она посмотрела на свою правую руку. На перевязанные костяшки. Белый бинт, на котором уже проступили желтоватые пятна — мазь, которую дала Сёко.

«В следующий раз

может быть хуже».

Она медленно закрыла глаза и откинула голову назад. Она что-то почувствовала внутри — что-то вязкое, липкое, неприятное. Не страх. Предчувствие. Она услышала его за три шага. Не потому, что он был громким — он был тише, чем обычно, почти бесшумным. Но Кристина привыкла замечать движение там, где другие видят пустоту. — Вагнер-сан. Голос — ровный, без обычной игривости. Он остановился в двух шагах от скамейки, засунув руки в карманы брюк. На нём была чёрная куртка, тёмные очки, как всегда. Но в позе не было привычной вальяжности. Он стоял прямо, почти неподвижно. Кристина не повернула головы. Только чуть скосила глаза в его сторону. — Годжо-сан. — так же ровно и уважительно ответила девушка. — Можно присесть? — Ты уже пришёл. Садись. Он сел на дальний конец скамейки — не рядом, но и не слишком далеко. Расстояние, которое можно было сократить или увеличить одним движением. Тишина. Он не знал, с чего начать. — Скучный урок сегодня был, — сказал он наконец. Голос его звучал неестественно — слишком лёгко, слишком небрежно, как будто он примерял чужую маску. — Кусакабе опять про теорию проклятий. В сотый раз. Я думал, он никогда не заткнётся. Кристина молчала. — Хайбара весь урок играл в свою игру, боже, она будто не кончается, — продолжал Годжо, глядя куда-то вперёд. — Нанами чуть не убил его взглядом. А Сёко… — Сатору, — перебила Кристина. Он замолчал. Она повернула к нему голову — медленно, без вызова. Её прозрачные глаза смотрели прямо на него — сквозь тёмные стёкла очков, сквозь его наигранную лёгкость, сквозь маску, которую он носил годами. — Чего ты хочешь? Годжо замер. На секунду его лицо потеряло выражение. Не скучающее, не надменное — просто пустое. Как будто он не знал, каким ему быть. Потом он выдохнул. Медленно, шумно — не так, как выдыхают после тренировки, а так, как выдыхают, когда снимают броню. — Я хотел поговорить, — сказал он. Голос его изменился. Стал тише. Ниже. Без привычных ноток превосходства. — О чём? — О миссии. Кристина не отвела взгляда. — Что именно тебя интересует? — Ты, — сказал Годжо. — Вся в крови, еле стоишь, похожа на живой труп. И никто не говорит, что произошло на самом деле. Сугуру молчит. Ты молчишь. Сёко молчит. А я… Он замолчал. Сжал пальцы в кулаки внутри карманов. — А я должен сказать, что сделал. Кристина не удивилась. Не вздрогнула, не побледнела, не расширила глаза. Только чуть склонила голову — как кошка, которая услышала неожиданный звук, но не испугалась, а заинтересовалась. — Ты знала? — удивился парень. Он ожидал изумления, злости, хотя бы вопроса «Зачем?» Он посмотрел на неё. Быстро, украдкой. Затем также быстро на ее перебинтованные руки, после чего отвел взгляд в сторону. — С самого начала, — просто и без эмоций ответила Вагнер. — Как? — Ты единственный, кто смотрел на меня как на подопытную мышь. — Она спокойно затянулась, выпустила дым в вечернее небо. — Остальные смотрели как на гостя. Или как на соперника. А ты — как на эксперимент. Годжо усмехнулся — горько, без веселья. — Я думал, я был осторожнее. — Ты был собой. — Кристина наконец повернулась к нему всем корпусом, положив локоть на спинку скамейки. — А это всегда заметно. Тишина. — Я не хотел, чтобы ты пострадала, — сказал парень тише обычного, все еще глядя в сторону. — Я хотел посмотреть… на что ты способна. — Я так поняла. — девушка слегка улыбнулась, будто услышала то, что хотела. — Ты не злишься? — он наконец посмотрел на нее. Из под очков глаза светились неестественным светом. Кристина помолчала. — Злюсь, — сказала она наконец. — Но не так, как ты думаешь. Она отвела взгляд, посмотрела на пустой двор, на голые деревья, на фонарь, который только начал зажигаться, разбрасывая жёлтые блики. — Когда я училась в России, мы с Сергеем иногда делали то же самое. — В её голосе появилась новая нотка — не жёсткая, не насмешливая. Тихая. Почти ностальгическая. — Приходили на тренировки первокурсников, подкалывали их, провоцировали. Смотрели, как они реагируют на давление. Кто ломается, кто злится, кто пытается ударить в ответ. — И как они? — спросил Годжо. — По-разному. Но обычно это не заканчивалось кровью, — Кристина посмотрела на Сатору, будто разглядывая его, изучая. — У нас не было таких проклятий. И таких… нагрузок. Она замолчала. Годжо тоже молчал. Ветер шевелил его белые волосы, обдувал её лицо. Где-то за стеной колледжа кричали вороны — резко, тревожно. — Я не хотел, — повторил Годжо. — Правда. Голос его дрогнул — едва заметно, но Кристина услышала. — Я хотел увидеть твою силу. Настоящую. Ту, которую ты прячешь. Потому что все вокруг меня либо боятся, либо подлизываются. А ты… — он запнулся, — ты не боишься. И не подлизываешься. Я не знал, что твой браслет… что ты не можешь себя контролировать. — Теперь знаешь. Он повернулся к ней. За тёмными стёклами очков его глаза заблестели еще сильнее — острые, яркие, но не надменные. — Извини, — сказал он. Кристина подняла бровь. — Годжо Сатору извиняется? Я должна записать эту дату. — Не надо, — он чуть улыбнулся — на этот раз не наигранно, не снисходительно, а как-то… устало. — Это не повторится. — Я запомню. Она затушила сигарету о край скамейки и кинула его в мусорку рядом. Сатору внимательно следил за каждым ее действием. За тем, как она потушила бычок, как выкинула его, как спокойно вздохнула холодного воздуха после этого. — Ты всегда такая… собранная? — спросил он. Кристина снова улыбнулась, сложила руки на груди, ногу на ногу, и вновь посмотрела на парня. — Тебя это смущает? Сатору тихо хихикнул. — Напоминаешь мне Сугуру. Они сидели молча несколько минут. Не напряжённо — просто в тишине, которая не требовала слов. Потом Сатору заговорил первым. — Ты говорила о контроле. — Он не смотрел на неё, смотрел на небо, которое темнело с каждой минутой. — Я тоже… не всегда могу себя контролировать. Точнее, могу, но не во всем. Кристина повернула к нему голову. — Тебе и не нужно, — сказала она. — Твоя техника не убивает тебя. — Не убивает, — согласился Годжо. — Но убивает других. Кристина не ответила. — Я сильнее всех, — продолжал он, и в его голосе не было хвастовства — только усталая правда. — Это не достижение. Это факт. Я родился с этим. Мне не нужно было учиться. Мне нужно было учиться не убивать. — Не убивать? — переспросила Кристина. — Моя техника Бесконечности — она останавливает всё, что приближается ко мне. Если… — Он замолчал, подбирая слова. — Если я перестану её контролировать, я могу навредить даже друзьям. Кристина смотрела на него — впервые за этот разговор он, без защиты, без улыбки, по настоящему выглядит таким, какой он есть. — Ты носишь очки, потому что техника утомляет глаза? — спокойно спросила она. — Да, — удивился он. — Откуда ты знаешь? — Догадалась. Ты снимаешь их, когда хочешь показать, что расслаблен. А надеваешь, когда нужно скрыть усталость. Сатору медленно снял очки. Его глаза — яркие, почти гипнотические, с длинными ресницами — смотрели на неё без защиты. Он выглядел моложе без очков. — Ты очень наблюдательна, — сказал он, рассматривая девушку без очков. — Я привыкла замечать детали… — девушка посмотрела ему в глаза. На секунду, она будто провалилась в них — настолько они были прекрасны. Она никогда не видела таких глаз. Даже в России — где голубые глаза отнюдь не редкость. Она помолчала. — Мой браслет был ограничителем, — сказала она, переводя тему и отведя взгляд. — Он не давал моей проклятой энергии выходить наружу слишком быстро. Без него я разгоняюсь быстрее, чем могу думать. В это время мое тело работает чисто на инстинктах. Инстинктах убивать. — Поэтому ты сдерживаешься? Поэтому не выкладываешься на полную? — Поэтому. Годжо смотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Он снова удовлетворенно улыбнулся, будто услышал или узнал что-то хорошее. Хотя ничего хорошего в этом разговоре не было. — Мы похожи, — коротко сказал Сатору, не отводя взгляда. — А ведь правда. — В чём это? — Кристина наконец повернулась. — Мы оба сильные. И оба боимся того, на что эта сила способна. Кристина усмехнулась — не зло, а как-то… грустно. — Может быть. Но ты все равно сильнее, это другое. — Ну это само собой. Даже не обсуждается. — Сатору на миг снова стал тем же самодовольным придурком. Но лишь на миг. — Ты хочешь вернуться в Россию? — спросил он вдруг. Кристина посмотрела на него. — Почему ты спрашиваешь? — Потому что я вижу, как ты смотришь на это место. Не как на чужое. Как на… возможность. Она долго не отвечала. — Я не знаю, — сказала она наконец. — Я здесь на три месяца. Уже даже меньше. У меня есть долг перед университетом, перед директором, перед страной. Но долг — это не всегда то, чего ты хочешь. — А чего ты хочешь? — Это не важно, Сатору. Я делаю то, что нужно. Годжо усмехнулся, но кивнул. — Расслабься. Я просто спросил.

***

Они сидели на скамейке, глядя на темнеющее небо, и говорили. Наверное, час. Может больше. О силе и слабости. О контроле и его отсутствии. О страхе — который оба называли по-разному, но чувствовали одинаково. Годжо рассказывал о детстве — о том, как его растили как оружие, как в пятнадцать лет он понял, что сильнее всех своих учителей. Кристина рассказывала о России — о холоде, о деде-нацисте, о дворе, где дети кидали в неё камни, о том, как отец учил её терпеть и побеждать. Они смеялись. Грустили. Молчали. Сатору чувствовал себя настолько комфортно рядом с ней, что он отключил свою бесконечность. Такое он мог сделать лишь с немногими. Кристина тоже чувствовала себя в безопасности рядом с ним и позволила себе окончательно расслабиться. Они не касались друг друга. Не пододвигались ближе. Но между ними что-то изменилось. То, что раньше было напряжением — стало пониманием. Чуть позже стемнело совсем. Фонари зажглись, разбрасывая жёлтый свет по пустому двору. В окнах колледжа горели огни — кто-то готовил ужин, кто-то делал уроки, кто-то просто сидел и ждал. Вагнер и Годжо всё ещё сидели на скамейке. Он снова надел очки — привычно, машинально. Она положила пачку сигарет и зажигалку в карман, приготавливаясь к подъему. — Мне пора, — спокойно, но уже мягко сказала она. — Да. — Сатору провел рукой по волосам. Девушка встала, отряхнула куртку. — Годжо. — Да? — Не делай так больше. Он посмотрел на неё — через тёмные стёкла, но она знала, что он видит. — Не буду. — Обещаешь? — на лицо Кристины вновь вернулась ее кошачья ухмылка. — Обещаю. — парень тоже ухмыльнулся, как всегда. Они смотрели друг на друга секунды четыре, но прошла будто вечность. Она не поверила до конца. Но кивнула. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Вагнер. Кристина пошла к дверям общежития — не оглядываясь, но и не спеша. Годжо остался сидеть на скамейке, глядя ей вслед. Он сидел так долго — пока её тень не исчезла за дверью, пока свет в её окне не зажёгся, пока не погас. Потом достал телефон, набрал сообщение. «Отбой. Всё в порядке». Нажал отправить. Не Сёко. Не Гето. Тому самому сотруднику, которого попросил поднять уровень проклятий в секторе В. Ответ пришёл через минуту: «Понял. Больше не повторится». Сатору убрал телефон, откинулся на спинку скамейки, посмотрел на звёзды.

«Врёшь, — подумал он.

— Ты знаешь, что повторится. Но не так. И не с ней.»

Он закрыл глаза. Впервые за долгое время — без улыбки.