Три месяца на восходе

***

Они шли по коридору второго этажа — Кристина чуть впереди, Мария за ней, их шаги почти не звучали на старом деревянном полу. Где-то внизу, в актовом зале, уже слышались голоса — Сергей что-то громко объяснял, Хайбара смеялся, Сёко, кажется, ругалась. — …и тогда я сказала ему, что свёкла не красит руки, если её правильно чистить, — говорила Мария, поправляя волосы. — А он не поверил. — Кто? — Хайбара. Он теперь боится свёклы. — Это пройдёт, — усмехнувшись ответила Кристина. — Всё проходит. Даже страх перед корнеплодами. Мария рассмеялась — тихо, по-домашнему. Они уже подходили к лестнице, когда телефон Кристины завибрировал. Она остановилась. Достала из кармана платья — чёрного, облегающего, с длинным рукавом — старый, потёртый кнопочный телефон. Тот самый, на который никто не звонил, потому что все, кто нужен, были рядом. На экране высветилось: «Захаров В.С.» Кристина замерла от неожиданности звонка. — Крис? — Мария обернулась. — Иди, — сказала девушка, не поднимая глаз. — Я догоню. — Всё в порядке? — Да. Иди. Белова посмотрела на неё секунду — не спрашивая, но понимая. Кивнула. — Не задерживайся. Она ушла, её шаги затихли за поворотом. Кристина осталась одна. На пару секунд задумалась: «Спустя месяц?» «Что-то случилось?», затем прислонилась плечом к холодной стене, нажала на кнопку вызова и приняла звонок. — Слушаю, — сказала она по-русски. Голос её был ровным, но внутри всё сжалось. — Кристина, — голос Захарова — низкий, хрипловатый, с той самой усталой ноткой, которую она помнила так хорошо. — С наступающим. — И вас, — ответила она с легкой улыбкой на лице, закрыв глаза. — Вы меня всегда опережаете. Пауза. Не неловкая — та, которая бывает между людьми, которые знают друг друга достаточно, чтобы молчать без слов. — Как дела? — спросил Захаров. — Хорошо, — быстро ответила Кристина. — Много учусь. Получила… опыт. — Какой опыт? — Разный. — девушка посмотрела в окно и вспомнила тот самый момент. Она не стала рассказывать про проклятие, про браслет, про кровь и скорость, которая чуть не убила её. Не сейчас. Не по телефону. И не ему — он бы понял, но она не хотела, чтобы он волновался. — Япония, — сказал Захаров, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Нравится? — Нравится, — призналась Кристина. — Здесь по-другому. Не лучше и не хуже. Просто… по-другому. — А люди? — Люди — тоже. Она подумала о Гето — о его спокойных глазах и тёмных волосах. О Годжо — о его улыбке и очках, за которыми он прятал больше, чем показывал. О Сёко — о её сигаретах и усталой мудрости. О Хайбаре — о его щенячьей радости. О Нанами — о его каменном лице и тёплой надёжности. — Они… хорошие, — добавила она. — Я рад, — сказал Захаров. Кристина помолчала. — А как финансирование? — спросила она. — Отчёты Яги помогли? — Очень, — в голосе Захарова появилась нотка удовлетворения — редкая, почти забытая. — Японские инвесторы заинтересовались. Деньги пошли. Барьеры в западном крыле уже ремонтируют. — Я рада. Это отличная новость. — девушка почувствовала, как ее наполняет облегчение — долг перед родиной выполнен. — Ты должна быть собой горда. — Я ещё ничего не сделала. — Ты согласилась поехать. Это уже много. Вагнер не ответила. Она смотрела на свои туфли — чёрные, на низком каблуке, которые она выбрала, чтобы не сломать ногу, если придётся бежать. Она всегда была готова ко всему. — Виктор Сергеевич, — голос девушки стал тише, серьёзнее. — Как Москва без нас? На том конце провода стало тихо. Слишком. — Что ты имеешь в виду? — Ты знаешь, — ответила девушка также тихо, развернувшись и ближе подойдя к окну. — Без трёх лучших магов России. Как город справляется? Долгая пауза, снова. Такая долгая, что Кристина успела услышать, как за стеной кто-то смеётся — далёкий, счастливый смех, не имеющий отношения к этому разговору. Она сжала телефон крепче, боясь плохого ответа. — Терпимо, — выдохнул Захаров в трубку. — Терпимо — это как? — Это значит, что никто не умер. Пока. Кристина выдохнула — не поняла, задерживала дыхание или нет. — Младшекурсники, — продолжал директор. — Те, кто раньше прогуливали, теперь ходят на каждую лекцию. Знаешь почему? — Почему? — Потому что их никто не прикрывает. Элита уехала — и они поняли, что теперь защищать университет некому, кроме них самих. Кристина закрыла глаза и улыбнулась сама себе. — Это хорошо, не всё же нам делать, — сказала девушка. — Это необходимость, — поправил Захаров. — Хорошо будет, когда они научатся не только ходить на лекции, но и воевать. Пока это… оставляет желать лучшего. — Войны нет, директор. — Пока. Слово повисло в воздухе, как запах гари после пожара. — Кристина, — твердо сказал Захаров. — Я знаю об инциденте и твоём браслете. Она открыла глаза. — Откуда? — спросила она. Голос её не дрогнул, но пальцы, сжимавшие телефон, побелели. — Неважно, — ответил он. — Важно, что я знаю: ты без ограничителя. Ты не можешь себя контролировать. — Я могу, — недовольно возразила девушка. — Не можешь, — отрезал Захаров. — Иначе браслет не сломался бы. Вагнер молчала. Внутри было много чувств и эмоций: от собственного разочарования до злости. — Если хочешь, можешь вернуться, — резко, но в то же время мягко, сказал мужчина. Через телефон можно вор почувствовать, как он потирает переносицу. Она подняла голову. — Что? — Вернуться в Россию. Я отправлю за тобой самолёт. Через неделю. Или через две. Как скажешь. — А Брунов? А Маша? — Они могут остаться, если захотят. Или вернуться с тобой. Но ты… ты — первая, кому я предлагаю. — Потому что у меня сломался браслет? — Потому что ты важнее браслета, — голос Захарова стал жёстче. — Я не хочу, чтобы что-то подобное повторилось. Кристина прислонилась затылком к стене. Потолок был белым — чуть пожелтевшим от времени, с трещиной от угла к люстре. Как в Москве. Как в её университете. Как в кабинете Захарова, где она сидела на стуле, закинув ногу на ногу, и спорила с ним о жизни. — Я… не знаю. Я подумаю, — сказала она. — Подумай, — ответил Захаров. — Но недолго. — Хорошо. — С наступающим, Кристина. — С наступающим, Виктор Сергеевич. Она нажала отбой, убрала телефон в карман. Стояла в пустом коридоре, глядя на трещину в потолке.

«Вернуться, — подумала она.

— Я могу вернуться.

Но хочу ли я?»

Мысли путались, как гирлянды, которые они с Гето вешали на ёлку. Она вспомнила, как Захаров смотрел на неё в день отъезда — устало, но с надеждой. Как сказал: «Береги их». Как она ответила: «Обещаю». Она вспомнила, как он стоял у окна, курил, смотрел на пустой двор. Он для нее стал отцом. Не тем, кто бил и учил терпеть. А тем, кто понимал, почему она такая. Он переживает. Всегда переживал. И сейчас он предлагает, наверное, лучший вариант избежать лишней опасности. Она закрыла глаза на секунду — и открыла.

«Не сейчас,

— сказала она себе.

— Праздник.»

Она отлепилась от стены, поправила платье, провела рукой по волосам — и пошла вниз, к актовому залу, к ёлке, к курантам, к людям, которые ждали.

Актовый зал.

Дверь в актовый зал была приоткрыта. Изнутри доносились голоса — громкие, весёлые, перемешанные с музыкой, которая играла тихо, фоном. Кристина толкнула дверь и вошла. Свет в зале был приглушён — горели только гирлянды на стенах и маленькие лампы на столах. Ёлка переливалась разноцветными огнями, куранты светились голубоватым, создавая ощущение зимней сказки. Все уже были там. Сергей стоял у стола с едой — в чёрных брюках, белой рубашке и, о ужас, бабочке. Бабочка была красной, с блёстками, и сидела криво. Он что-то оживлённо объяснял Нанами, который был в строгом тёмно-синем костюме, с идеально завязанным галстуком, и слушал с видом человека, который терпит — потому что праздник. Хайбара крутился рядом с Марией — на нём был светлый свитер и брюки, выглядел он непривычно взрослым, но улыбался все также, по-щенячьи. Мария была в нежно-голубом платье, с распущенными волосами, и держала в руках бокал с чем-то прозрачным — может быть, с водой, может быть, не водой. Сёко сидела на подоконнике, в чёрном платье, с сигаретой в зубах — незажжённой, из уважения к помещению. На ногах — грубые ботинки, которые она не сменила, несмотря на праздник. Её лицо было спокойным, но глаза смеялись. Сугуру же стоял у ёлки — в тёмно-сером костюме, с белой рубашкой, без галстука. Волосы распущены, падают на плечи. В руках — бокал, из которого он не пил. Просто держал. Он смотрел на дверь — и увидел её первой. Сатору стоял рядом с ёлкой — в чёрном костюме, белой рубашке с расстегнутой пуговицей у основания, с бабочкой — чёрной, строгой. Очки на месте, волосы чуть растрёпаны. В руках — бокал. Он тоже смотрел на дверь и ждал. Чуть позже Гето — но тоже. Когда Кристина вошла, зал понемногу затих. Не полностью — музыка играла, Хайбара что-то шептал Марии, Сергей продолжал говорить. Но тишина стала другой. Плотнее. Она шла медленно — не специально, просто потому, что платье и туфли требовали другого шага. Светлые волосы распущены, прозрачные глаза блестели в свете гирлянд. Чёрное платье облегает фигуру, не скрывая, но и не подчёркивая — просто делая её собой. Сергей обернулся и присвистнул. — Ого, — сказал он по-русски, громко, на весь зал. — Редко тебя можно увидеть… такой. — переключившись на японский, он задергал бровями. — Ха-ха. Спасибо за комплимент, идиот. — искусственно посмеялась девушка. Сугуру не отводил взгляда. Он стоял все там же, у елки, хотя ему хотелось бы быть намного ближе. Сатору… Сатору сделал шаг вперёд, потом остановился, поправил очки — жест, который выдавал его больше, чем любые слова. — Вагнер-сан, — сказал он таким же усмехающимся голосом, как и всегда, но в его голосе не было… привычной игривости. — Вы выглядите… — Да, — перебила Кристина, поднимая руку и проходя мимо него. — Спасибо. Она прошла к столу, взяла бокал с шампанским и подняла его вверх. — Чего вы пялитесь? — сказала она громко, обводя взглядом зал. — Наливайте и готовьтесь к празднику! Зал взорвался смехом — теплым, дружным. Брунов хлопнул в ладоши. Хайбара закричал что-то радостное. Сёко помотала головой и удовлетворенно фыркнула. Нанами чуть кивнул — одобрительно. Гето поднял бокал. Годжо — следом. Кристина встретилась с ним взглядом — через зал, через гирлянды, через ёлку. Он улыбнулся. Не наигранно. По-настоящему. Она чуть кивнула со своей фирменной улыбкой — и отвернулась. В дальнем углу зала, у стола с японскими закусками, стоял Масамичи Яга. На нём был тёмный костюм, галстук завязан идеально, волосы приглажены. В руках — маленькая тарелка, на которой лежало что-то, напоминающее салат. Рядом с ним — двое преподавателей, которых Кристина видела мельком: пожилая женщина с короткой стрижкой и мужчина в очках, оба в праздничной одежде. — …и это, вы говорите, русское блюдо? — спросила женщина, разглядывая тарелку. — Оливье, — ответил Яга. — Со слов Беловой-сан. — А это что? — мужчина в очках указал на другое блюдо. — Селёдка под шубой. — Под шубой? — он удивленно посмотрел на директора и поправил очки. — Метафора. Мужчина не понял, но кивнул, накладывая себе в тарелку этого таинственного салата. Яга поднял голову, увидел Кристину — и чуть кивнул. Она кивнула в ответ. Потом он заметил Сатору, который всё ещё стоял с бокалом, глядя на Кристину, — и его лицо стало чуть строже. — Годжо, — сказал он. — Да? — отозвался тот, не оборачиваясь. — Ты бы помог Брунову с салатами. — Брунов справится. — Годжо. Сатору разочарованно вздохнул, опустив голову — но пошёл к столу. Кристина проводила его взглядом и посмеялась. Куранты в это время светились голубым светом. Сергей подошёл к ним, потрогал лёд. — Через час, — сказал он, завороженно смотря на них. — Ещё час — и новый год. — Какой? — спросил Хайбара. — Двухтысячный седьмой? — Сергей задумался. — Две тысячи седьмой? — Две тысячи седьмой, — подтвердила Мария. Сёко спрыгнула с подоконника, подошла к столу с напитками. — Кто будет говорить тост? — спросила девушка, выискивая себе бокал со спиртным. — Я, — крикнул Сергей с радостным лицом, подняв руку. — Нет, — сказала Кристина одновременно с Машей. — Почему это нет? — недовольно развернулся парень. — Потому что ты скажешь что-нибудь пошлое. — Не скажу. — Скажешь. — Клянусь! Сатору подошёл к ним, встал рядом с Кристиной. — Пусть говорит Вагнер, — сказал он. — Почему? — спросил Сергей. — Потому что она — одна из немногих, кто может заставить замолчать даже меня. Или…заставить заговорить Нанами. — парень повернулся к нему и подмигнул. Нанами, который стоял рядом, озадаченно, или, скорее недовольно посмотрел на Годжо. — Я не молчу, — сказал он. — Я выбираю, когда говорить. — И когда ты говоришь? — Когда это необходимо. — Сейчас необходимо. Хочешь сказать тост? Нанами сжал губы и медленно закрыл глаза. Сергей довольно засмеялся. Кристина с улыбкой смотрела на них — на Брунова с его красной бабочкой, на Годжо с его вечной улыбкой, на Белову, которая стояла рядом с Хайбарой и что-то тихо объясняла про салаты, на Гето, который всё ещё держал бокал и смотрел на ребят с тихим удовольствием, на Нанами, который спорил с Годжо, на Сёко, которая заинтересованно следила за спором. — Ладно, — сказала она громко. — Уговорили. Я скажу первый тост. — Когда? — спросил Сергей. — Когда пробьют куранты. — А они пробьют? — Ты их сделал. На тебе ответственность. Сергей подошёл к курантам, сосредоточился — и лёд загудел. Тихо, ровно, как большие часы перед боем. — Работают, — сказал он довольно. — Чудо, — заметил Нанами. — Магия, — поправил Сергей. — Но почти чудо. Вагнер смотрела на куранты и думала о Москве. Там сейчас тоже готовились к празднику. Тоже наряжали ёлку. Тоже открывали шампанское. Но её там не было. Она была здесь. И почему-то это не казалось ей ошибкой. — Кристина? — Мария подошла к ней, коснулась локтя. — Да? — Ты в порядке? — Да. — Точно? Кристина посмотрела на неё — на её светлое платье, на её тёплые глаза, на её улыбку. — Точно, — сказала она с мягкой улыбкой. — Тогда идём. Скоро двенадцать. Они пошли к столу — к новым, приобретенным друзьям, которые уже стали ближе, чем предполагалось изначально. Праздник начинался.

Двенадцать ночи

Куранты загудели громко ровно в двенадцать, что немного испугало японцев. Ледяные часы, созданные Сергеем, ожили — их голубоватое свечение стало ярче, пульсируя в такт ударам. Первый удар — низкий, звонкий, пронёсся по залу, заставляя вздрагивать гирлянды на стенах. Второй — громче, увереннее. Третий — и все замолчали, даже не договариваясь, просто потому, что этот момент требовал тишины. Бой курантов длился двенадцать секунд. Или вечность. Или и то, и другое. Кристина стояла у ёлки, с бокалом в руке, и считала удары. Один. Два. Три… Она не загадывала желание — не верила в эту традицию. Но почему-то закрыла глаза. Четыре. Пять. Шесть… Вспомнила Москву. Снег на крышах. Президента по телевизору, который говорит правильные слова, которые никто не слушает. Семь. Восемь. Девять… Открыла глаза. Вокруг были люди. Не те, кого она знала всю жизнь. Но те, кто стали важными. Десять. Одиннадцать.

Двенадцатый удар —

и зал взорвался.

— С Новым годом! — закричал Сергей на русском, размахивая бокалом, из которого выплеснулась половина содержимого. — С Новым годом! — подхватил Хайбара на японском, подпрыгивая на месте. — С Новым годом, идиоты! — крикнула Сёко, и это прозвучало почти ласково. Годжо поднял бокал, улыбнулся и посмотрел на Кристину через зал. Не сказал ни слова — просто кивнул. Она довольно улыбалась в ответ. Мария обняла Кристину — порывисто, по-сестрински, прижалась щекой к её плечу. — С новым годом, Крис. — С новым годом, Белова. Гето стоял у ёлки, подняв бокал, и смотрел на всех сразу — и ни на кого конкретно. Нанами отсалютовал ему своей чашкой с зелёным чаем — и, кажется, чуть улыбнулся. Самую малость, уголком губ. Но Гето заметил. Даже Яга — Масамичи Яга, суровый директор, который редко улыбался и никогда не шутил — поднял свой бокал с чем-то прозрачным (не чай, не вода — что-то покрепче) и произнёс: — С Новым годом. Коротко. Сухо. Но так, что все услышали. Когда бокалы опустели в первый раз (и во второй, и в третий), кто-то — кажется, Хайбара — закричал: — Караоке! Слово было сказано. И его уже нельзя было забрать обратно. Сёко подключила телефон к колонкам, и на маленьком экране, который она прикрепила к стене скотчем, загорелся список песен. — Кто первый? — спросила она, крутя микрофон в руках. — Я! — заорал Сергей, вырывая микрофон почти из её пальцев. Мария прикрыла глаза ладонью. — Боже, — прошептала она. — Что он будет петь? — спросил Хайбара с искренним любопытством. — Не знаю. Но это будет громко. Брунов нажал на экране что-то, заиграла музыка, и он запел. На русском. Что именно — никто не понял. Даже Вагнер с Беловой. Слова были русскими, но пропущенными через призму японского акцента, который он так и не победил, через невероятное количество выпитого. Он кричал, он рычал, он вскидывал руки к небу и падал на колени. Он был ужасен. И великолепен. Хайбара хлопал в ладоши, не понимая ни слова. Сёко смеялась во весь голос, закрыв лицо руками. Нанами смотрел с выражением человека, который пересматривает все свои жизненные решения. Сатору подошёл к Кристине. — Он всегда так поёт? — спросил он. — Всегда, — ответила Кристина. — И вы его не останавливаете? — Пробовали. Он обижается. Девушка посмеялась, посмотрев на парня. Годжо посмотрел на Сергея, который в этот момент попытался сделать кульбит и чуть не упал в ёлку. — Необычная традиция, — сказал он с ухмылкой. — Русская душа, — ответила девушка. — Необъяснимая. Когда Сергей закончил (под бурные аплодисменты Хайбары и облегчённый вздох остальных), микрофон перешёл к Сёко. Она не стала петь — она зачитала рэп. Под японскую мелодию, которую никто не знал, но которая почему-то всем понравилась. Она читала быстро, чётко, с лёгкой усмешкой и почти не сбиваясь. Текст был про уличную жизнь, кажется. Хайбара знал слова и подпевал. Нанами — нет, но кивал в такт. — Я и не знал, что она умеет, — сказал восхищенно Годжо. — Она многое умеет, — ответила Кристина. — Просто не показывает. Потом пел Хайбара — детскую песенку про звёзды, которую помнил с детства. Голос у него был неожиданно чистым, высоким, и Мария, слушая, вдруг почувствовала, что у неё защипало в глазах. — Ты чего? — спросил уже румяный Сергей, заметив. — Ничего, — ответила она. — Просто… хорошо. После караоке кто-то включил медленную музыку. Свет стал ещё темнее — только гирлянды и ёлка. Куранты потускнели, погрузившись в спячку до следующего года. — А теперь танцы! — объявил Брунов, схлопнув в ладоши. Он подошёл к Марии, протянул руку. — Разрешите пригласить, Белова? Мария покраснела. Даже в полутьме было видно. — Ты пьян, — сказала она. — Трезв, как стёклышко. — Ты не умеешь танцевать. — Научусь. Прям щас. — довольно, с улыбкой до ушей сказал парень. Она положила руку в его ладонь, и они вышли в центр зала. Танцевали они плохо. Сергей наступал на ноги, Мария сбивалась с ритма, они кружились не в такт музыке и чуть не сбили ёлку. Но они смеялись. Смеялись так, что у Хайбары, наблюдавшего со стороны, защемило сердце от какой-то сладкой, щемящей боли. — Как думаешь, они влюблены? — спросил он у Сёко, аккуратно подходя. — Думаю, что давно, — ответила та. — Они тут всего месяц, но это явно видно. Просто… наверное, оба не знают, как сказать. Хайбара засунул руки в карманы брюк и что-то заставило его улыбнуться. Искренняя радость за других. Чистой души человек. Гето стоял у стены, прислонившись плечом к холодному камню. В руках — новый бокал, полный, нетронутый. Он тоже смотрел на эту пару. Он не танцевал. Не потому, что не умел — просто не хотел. Или не с кем. Кристина заметила это. — Гето-сан, — сказала она с хищной улыбкой, подходя. — Вы весь вечер стоите. — Я наблюдаю, — твердо ответил он, продолжая смотреть на влюбленных. — Присоединяйтесь. Она протянула руку. Взгляд Сугуру переключился на руку девушки — на ее ладонь, приглашающую на танец. Что-то внутри него потеплело. — Я не умею танцевать, — улыбнувшись сказал он. В его голосе можно было заметить нотки… стеснения? — Я научу. Ничего сложного в этом нет. Он заерзал на месте, но улыбнулся — и спустя долю секунды аккуратно взял её за руку — как будто боясь спугнуть. Они танцевали молча. Не прижимаясь друг к другу, как это делали Сергей и Мария, а на расстоянии — ровно настолько, чтобы чувствовать тепло, но не пересекать границу. — Ты.. красивая, — сказал Сугуру, не глядя ей в глаза. — А теперь посмотри мне в глаза и повтори, — ответила Вагнер с улыбкой, упорно смотря ему в глаза. Сугуру тихо усмехнулся и посмотрел. Ее глаза были настолько светлыми, что складывалось ощущение, что их вовсе нет. Это затягивало. И пугало. — Ты красивая. Девушка довольно и широко улыбнулась, будто получила, что хотела. — Я знаю. Спасибо. — Скромность не твоё достоинство. — посмеялся, больше над собой, Гето. — Я никогда не говорила, что оно моё. Они кружились медленно — под старую японскую песню, которую выбрала Сёко, под свет гирлянд, под взглядами остальных, которые делали вид, что не смотрят. Сатору смотрел. Стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел. Не скрывая. — Ты завидуешь ему? — спросила немного окосевшая Сёко, подходя. — Нет. — Врёшь. Сатору ничего не ответил. Он лишь прожигал своими чудо-глазами этот дуэт и они оба чувствовали это. По крайней мере, Сугуру точно чувствовал. Но не отводил взгляда. Сёко закурила — на этот раз настоящую сигарету, потому что окно было открыто и ветер уносил дым наружу. — Она не с ним, — сказала она усмехнувшись. — Не волнуйся ты так. — А с кем? — Ни с кем. И это не значит, что с тобой. Годжо повернулся к ней. — Ты сегодня жестока, — сказал он с улыбкой, скрывающей чувства, но в голосе слышалось недовольство. Иэири лишь фыркнула в ответ и затянулась. Самое неожиданное случилось, когда часы показывали час ночи, а уровень алкоголя в крови достиг своего пика. Нанами, который до этого момента стоял у стены с чашкой чая и делал вид, что ему скучно, вдруг подошёл к Сёко. — Можно? — спросил он. — Что? — не поняла она. — Танец. Сёко выронила сигарету. — Ты… ты танцуешь? — Нет. Но сегодня попробую. Она посмотрела на него долгим взглядом — и подала руку. Нанами танцевал так же, как вёл себя в жизни: ровно, без лишних движений, с идеальной осанкой. Он не наступал на ноги, не сбивался с ритма, не кружился слишком быстро. Он просто вёл — и Сёко шла за ним, улыбаясь своим мыслям. — Кто бы мог подумать, — протянул довольно Сергей, наблюдая. — Нанами-сан — человек скрытых талантов, — ответил Хайбара. И вдруг, с другой стороны зала случилось невероятное. Масамичи Яга — директор, который, казалось, был вырезан из гранита — подошёл к столу, взял бокал, поднял его и сказал: — За студентов! Все тут же замерли. — За то, — продолжал Яга, — что вы — идиоты, но идиоты талантливые. За то, что мы здесь. За то, что следующий год будет лучше этого. Он выпил. Зал взорвался аплодисментами. — Яга-сан, — крикнул Сергей, — а вы танцевать умеете? Яга посмотрел на него долгим взглядом. — Не припомню, — сказал он. — А давайте проверим! Кто-то включил музыку — быструю, весёлую, с непонятными словами. Яга стоял неподвижно. Потом — сделал шаг. Потом — ещё один. Потом — начал двигаться. Это не было танцем. Это была ходьба под музыку. Но все смотрели на него с таким восхищением, будто он исполнял соло в Большом театре. — Он танцует, — восхищенно прошептала Мария. — Да, вот это я понимаю… уникальный контент. — довольно ответил Брунов.

***

Музыка стихла к трём часам. Не потому, что кто-то выключил — просто все устали. Сергей сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел на ёлку. Правда, его глаза были еле открыты. Мария сидела рядом, её голова лежала у него на плече. Хайбара спал прямо на татами, свернувшись калачиком, он напоминал замученного школьника. Сёко снова курила в открытое окно, глядя на звёзды. Нанами стоял рядом — не курил, просто стоял, и это молчание между ними было таким же естественным, как их обычные споры. Гето сидел на подоконнике, положив подбородок на колено. В руках — пустой бокал, который он так и не наполнил во второй раз. Сатору стоял у ёлки, рассматривая игрушки. Кристина подошла к нему. — Не спишь еще? — притворно удивленно спросила она. — А что, похоже? — В моих планах ты должен был валяться под столом уже к часу. — посмеялась девушка, после чего Сатору приятно, но устало улыбнулся. Она встала рядом, тоже посмотрела на наряженную и светящуюся ёлку. — Красиво, — тихо, полушепотом сказала она. — Да. Вагнер посмотрела на Годжо. Она оглядела его с ног до головы, будто не узнавая. — Сатору… Ты сегодня был… тише, чем обычно. Почему? Годжо медленно повернул к ней голову. Его очки спадали на нос, волосы были взлохмачены, а глаза светились неестественным светом. — Я… думал. — О чём же таком ты думал, что тебя заставило затихнуть? — девушка была пьяной, поэтому любое слово его веселило. — О том, что через два месяца вы уедете. — парень перестал улыбаться и отвернулся обратно к ёлке. Кристина тоже перестала смеяться. Ее лицо сразу изменилось на серьезное, будто эти слова ее отрезвили. Она ответила ему не сразу. — Два месяца — это много, — спокойно сказала она, отводя взгляд в сторону окна, где стояла Сёко. — Нет, это чертовски мало. — парень сложил руки в карманы и опрокинул голову назад. Они стояли молча. Гирлянды мигали — красный, зелёный, синий. Ёлка пахла хвоей и чем-то далёким, домашним. — Вагнер, — сказал Сатору наконец, но все еще не смотря в ее сторону. — Да? — Я рад, что вы приехали. Это… круто. Кристина посмотрела на него и вновь улыбнулась. — Не думала, что услышу это от тебя, Сатору. Первое время мне вообще казалось, что ты меня ненавидишь. — Как ты могла такое подумать? Я тебя просто обожаю. — парень вновь вернулся к своей привычной легкомысленной манере общения и наконец посмотрел на девушку. Кристину немного смутило это, но она чувствовала, что это было сказано просто так. Ради слов. — Я тоже.. рада, — закрыв глаза сказала Вагнер. Они стояли у ёлки, глядя на огни, и думали о своём. Где-то с другой стороны зала послышалось, как Сергей захрапел. Хайбара перевернулся на другой бок. Сёко затушила сигарету. Нанами закрыл окно. Первый день нового года наступил. И второй месяц стажировки.