Три месяца на восходе

Крыша колледжа.

Январское солнце медленно клонилось к горизонту, будто неохотно уступая место вечеру. Небо над Токио окрасилось в холодные оттенки розового и оранжевого, а тонкая дымка над городом делала закат почти нереальным, словно кто-то нарочно разлил по небу акварель. Ветер гулял между зданиями колледжа, трепал металлические ограждения на крыше, шуршал забытыми кем-то листками бумаги и путался в белых волосах Годжо, заставляя их то и дело падать ему на лицо. Он сидел на самом краю крыши, свесив ноги вниз, и смотрел на город так, будто тот принадлежал только ему одному. Один. Тренировка закончилась около часа назад. Последние сорок минут он провёл, отрабатывая телепортацию: исчезал с одного конца крыши и появлялся на другом, пока не добился точности, которая устраивала даже его самого. После этого тело приятно гудело от усталости, а в голове стояла редкая для него тишина. Теперь можно было отдыхать. В его руке была банка сладкой и шипучей колы. Рядом стояла вторая. Нетронутая. Сатору время от времени поглядывал на неё и усмехался сам себе, чувствуя, как внутри поднимается знакомое, почти детское предвкушение.

«Конечно придёт.»

Он слишком хорошо знал Гето. Шаги на лестнице послышались спустя несколько минут. Размеренные, тяжёлые. Не Сёко. Не Нанами. Не Хайбара. Сугуру. Годжо даже не обернулся, только чуть сильнее качнул ногой в воздухе и лениво улыбнулся, будто уже видел перед собой знакомый силуэт. — Я знал, что ты придёшь. — Догадаться было нетрудно. Гето поднялся на крышу и остановился рядом. Руки в карманах, волосы распущены. Ветер сразу подхватил несколько тёмных прядей и бросил их ему на лицо. Он на секунду прищурился, убирая их с глаз, и посмотрел на Годжо с той спокойной, чуть усталой внимательностью, которая всегда почему-то действовала на того сильнее любых слов. — Садись. Годжо кивнул на вторую банку. — Я даже колу тебе взял. — Очень предусмотрительно и мило, дружище. — Знаю. Гето сел рядом. Не слишком близко. Но и не настолько далеко, чтобы между ними появилась настоящая дистанция. Между ними вообще редко возникало что-то по-настоящему далёкое — даже когда они молчали, даже когда спорили, даже когда каждый из них упрямо делал вид, что ему всё равно. Он взял банку, покрутил её в руках, словно оценивая, стоит ли вообще открывать, и всё же не сделал этого. Несколько минут они просто сидели молча. Смотрели на город. На зажигающиеся окна. На медленно темнеющее небо. На тонкую линию горизонта, где солнце уже почти исчезло, оставив после себя только бледное сияние. Тишина между ними не была неловкой. Они дружили слишком давно для неловкости. Она была привычной, почти домашней — как старый плед, который уже не греет так, как раньше, но всё равно остаётся рядом, потому что без него как-то пусто. Где-то далеко залаяла собака. Послышалась музыка из открытого окна соседнего здания. По дороге медленно ползли машины, оставляя за собой тонкие полосы света. Жизнь продолжалась. — Ты сегодня хорошо перемещался. Ты молодец. Годжо усмехнулся, не отрывая взгляда от города. — Я всегда хорошо перемещаюсь, я же спец. — Конечно. — Сугуру легко улыбнулся. — Но сегодня я был особенно хорош! Он довольно запрокинул голову, подставляя лицо прохладному ветру. — Думаю, могу телепортироваться через весь Токио. — Зачем? — Чтобы не ходить пешком конечно же. Ты чего? Гето с улыбкой покачал головой, и в этом движении было столько привычного терпения, что Годжо едва не рассмеялся. — Ты всегда ищешь лёгкие пути. — Это эффективность. — Это лень, Сатору. — Почти одно и то же! На этот раз Гето всё-таки улыбнулся. Ярко, будто он был счастлив. И Сатору это заметил. Как всегда. Он вообще замечал в Гето слишком многое: как тот чуть сильнее сжимает пальцы, когда раздражён; как опускает взгляд, когда не хочет говорить о чём-то вслух; как уголок его губ едва дрожит, когда он пытается скрыть улыбку. И, возможно, именно поэтому рядом с ним Годжо редко чувствовал себя по-настоящему одиноким. Новая пауза. Потом Гето спросил: — Как тренировки с Кристиной? У нее получается? Вопрос прозвучал спокойно, слишком спокойно. Годжо почувствовал это сразу. Поэтому ответил так же спокойно, хотя внутри что-то едва заметно шевельнулось — не тревога, нет, скорее настороженность, как будто он заранее понял, куда именно ведёт этот разговор. — Неплохо. Больше да, чем нет. Но ей, конечно, еще работать и работать. — Вы занимаетесь уже две недели. — Лучшие маги тренируются годами! — возмущенно сказал Сатору, будто его педагогические навыки подверглись жестокой критике. Он откинулся назад, опираясь на локти, и посмотрел в небо, где уже проступали первые бледные звёзды. — Она быстро учится, но все еще боится пробовать себя на полную. Это раздражает, если честно. — Сатору, не дави только. Не все такие гении проклятой энергии, как ты. — Гето усмехнулся и все-таки открыл банку колы, немного отпив оттуда. — Я не давлю! Просто.. не понимаю, чего она боится. Я ей миллиард раз сказал, что она не причинит мне вреда. Тупо не сможет. — Разве это не хорошо, что она переживает за тебя? — Гето взглянул на друга, и в его глазах что-то заблестело. Сатору удивленно посмотрел на товарища, не зная, что ответить. Он подождал пару секунд, и все же выдал ответ. — Что хорошего, переживать за то, чего не произойдет. Как ребенок. — он раздраженно отпил колы, смотря вдаль. — Это называется тревога. Тебе надо бы научиться понимать людей, Сатору. — Гето тоже отвернулся к городу, облокотившись на парапет. — Че?! Сугуру снова улыбнулся. Будто именно этого ответа и ожидал. На его лице не дрогнул ни один мускул, но Годжо всё равно уловил в нём что-то очень тихое, очень внимательное. Гето всегда слушал так, словно за каждым словом скрывалось ещё одно, настоящее. — Ты всё-равно молодец. — Я вообще талантливый человек. — поправив очки, самодовольно сказал Сатору. — Скромность никогда не была твоей сильной стороной. — Зато я твой лучший друг. Гето посмотрел на него. Долго. Спокойно. И почему-то очень внимательно, так, будто пытался увидеть не только то, что Годжо говорит, но и то, что он прячет между строк. — Да. Ответ прозвучал неожиданно серьёзно. — Это правда. Улыбка на лице Годжо слегка дрогнула. Но исчезать не стала. Он вдруг почувствовал, как в груди что-то странно сжалось — не больно, но достаточно, чтобы на секунду стало тише внутри. От Гето такие слова всегда звучали особенно. Не потому, что он говорил их часто, а потому, что никогда не говорил зря. Некоторое время они снова молчали. Солнце почти скрылось за горизонтом. Воздух стал холоднее, и ветер теперь ощущался острее, пробираясь под воротник и заставляя кожу покрываться мурашками. Где-то внизу зажглись первые фонари, и крыша колледжа постепенно погружалась в сумерки. — Сатору. Годжо сразу поднял голову. С такой интонацией Гето обращался к нему только тогда, когда собирался сказать что-то важное. Не читать мораль, не отчитывать. Сказать что-то очень важное. И от этого у Годжо на мгновение пересохло во рту, хотя он тут же попытался сделать вид, что ничего не почувствовал. — Что? Гето повернулся к нему полностью. Без той мягкой отстранённости, с которой он обычно смотрел на мир. Сейчас он был собранным, почти напряжённым, и это само по себе уже заставляло Годжо насторожиться. — Я хочу задать вопрос. — Звучит угрожающе. — Потерпишь. — Честно, мне страшно, когда ты такой. Улыбка у Годжо получилась слабее обычного. Он сам это понял и мысленно выругался, потому что Гето, конечно же, заметил. Конечно заметил. — Она тебе нравится? Ветер словно стал громче. Или это только показалось. Годжо несколько секунд смотрел на город. На дорогу внизу. На людей, которые спешили домой, не подозревая, что на крыше колледжа сейчас решается что-то куда более важное, чем их вечерние дела. Куда угодно. Только не на Гето. — С чего ты взял? — вопрос прозвучал легко, почти раздраженно. — Сатору, это не сложный вопрос. Либо да, либо нет. — Нет. — Годжо сказал быстро, резко и с таким раздражением, что даже самому на душе стало неприятно. Он снова отпил колы и посмотрел на город. Куда-то вглубь. Гето тихо вздохнул. В этом вздохе не было раздражения, как у его друга — только терпение и какая-то усталая уверенность человека, который уже знает ответ, но всё равно хочет услышать его вслух. — Ты ведь понимаешь, что я всё равно знаю честный ответ? — Тогда зачем спрашиваешь? — Хочу услышать его от тебя. Годжо усмехнулся. Криво. Без привычной уверенности. Без той лёгкости, с которой обычно отшучивался от любых неудобных тем. — Это нечестно. — Все честно. На этот раз Годжо всё-таки посмотрел на него. И в этот момент ему вдруг стало слишком ясно, что Гето не шутит. Совсем. Ни капли. И от этого внутри стало ещё тише, чем прежде. — А тебе она нравится? — Да. Ответ прозвучал настолько спокойно, что Годжо даже растерялся. Ни оправданий как у него. Ни отрицаний. Ни попытки спрятаться. Просто правда. Он моргнул, чуть приподняв брови, и на секунду даже забыл, что хотел сказать дальше. — Понятно. — Я спрошу еще раз, — Сугуру выпрямился, и твердо посмотрел на друга, — а тебе? Годжо провёл ладонью по затылку. Поморщился. Будто сам себе надоел. Будто его раздражала эта тема. Он не любил, когда его загоняли в угол, особенно если это делал Гето. Потому что Гето умел делать это без давления, почти ласково, и от этого сопротивляться становилось только труднее. — Наверное. — выдохнул Сатору, тяжело опустив голову. Гето тихо фыркнул. — Наверное? — Не начинай. — Сатору. — Что? — снова, с раздражением спросил беловолосый. — Ты буквально думаешь о ней каждый день. Докапываешься каждый день… — Это не доказательство. — отмахнулся рукой парень. — Ты сам предложил её тренировать. — Она опасна для окружающих. — Конечно. — Это правда! — Конечно. — Прекрати! Теперь уже Гето усмехнулся. Но улыбка быстро исчезла. Потому что оба понимали: шутка закончилась. Осталась только правда. И оба её уже произнесли. Годжо вдруг почувствовал, как в груди поднимается странное, почти раздражающее чувство — смесь смущения, упрямства и чего-то ещё, чему он пока не хотел давать имя. Он не любил, когда кто-то видел его слишком ясно. Особенно если этим кем-то был Сугуру. Но именно это и привлекало его в нем. Тем временем закат окончательно угасал. Внизу один за другим зажигались фонари. Город постепенно превращался в море огней, и крыша колледжа теперь казалась островом, зависшим между небом и землёй. Ветер стал холоднее, и Годжо невольно сильнее сжал банку в руке. — Знаешь, что меня беспокоит? Голос Гето прозвучал тише, чем раньше. — Что? Гето осторожно покрутил банку в руках, так, чтобы она не разлилась, и на секунду отвёл взгляд в сторону, будто подбирал слова не для разговора, а для самого себя. — Иногда мне кажется, что мы ведём себя неправильно. Сатору нахмурился. — В каком смысле? — В таком. — Гето пожал плечами. — Будто соревнуемся. — Мы ведь всегда соревнуемся. — Годжо откинулся назад, облокотившись на руки, улыбнулся своей фирменной улыбкой и в его глазах заблестел знакомый азарт. — Я не про это. — А про что тогда? Не люблю, когда ты говоришь загадками. Прекращай. Сугуру ненадолго замолчал, подбирая слова. И это молчание было куда тяжелее любых фраз. — Мне не нравится мысль, что со стороны это может выглядеть так, будто мы делим её. Сатору в моменте замер. Улыбка исчезла окончательно. Потому что он уже думал об этом. И старательно отгонял эти мысли, каждый раз убеждая себя, что всё это глупости, что Кристина не вещь, не приз, не повод для соперничества. Но стоило Гето произнести это вслух, как неприятная правда сразу стала слишком отчётливой. Эта девушка не выглядела, как трофей или приз. Она бы лично сломала нос любому, кто попробовал бы так её назвать. Но со стороны… Со стороны всё действительно выглядело странно. Два сильнейших мага, два упрямых идиота, которые слишком часто оказывались рядом с ней, слишком внимательно следили за её прогрессом и слишком явно реагировали на каждое её слово. — Да. Это было единственное, что он смог сказать. Гето посмотрел на него. Удивлённо. — И всё? — А что ещё? — Обычно ты споришь. — Сегодня не хочется. Несколько секунд они сидели молча. Город внизу жил своей жизнью, и от этого тишина между ними казалась ещё более личной, почти интимной. Не в романтическом смысле — в смысле доверия, которое редко бывает между людьми, но если уж появляется, то остаётся надолго. — В любом случае, выбирать не нам. — улыбка вернулась на лицо Сатору, — И если она выберет не меня… — Годжо усмехнулся, но в этой усмешке уже не было прежней лёгкости. — Я переживу. И буду рад за тебя. — Ты никогда не умел врать. — спокойно, почти приняв это, сказал Сугуру. На этот раз улыбнулись оба. Грустно. Но искренне. И в этой короткой, почти незаметной улыбке было больше честности, чем в любом длинном разговоре. Потому что оба понимали: дело не только в Кристине. Дело было в том, что они впервые за долгое время смотрели на одну и ту же вещь не как соперники, а как люди, которым не всё равно. Когда окончательно стемнело, они поднялись. Гето первым потянулся и хрустнул шеей. — Пошли. — Уже? — Завтра занятия. — Боже, зачем напомнил. Ужасная причина. — Для тебя любая причина ужасная. — он похлопал друга по спине и они направились к лестнице. Шаги отдавались глухо по металлическому покрытию крыши. Ветер всё ещё трепал волосы, но теперь он казался не таким холодным — скорее просто напоминал, что вечер уже окончательно вступил в свои права. У двери Гето вдруг остановился. Годжо посмотрел на него. — Что? Гето несколько секунд молчал, будто давно уже всё понял и предсказал. Потом сказал: — Береги её. Шутка не пришла. Впервые за весь вечер. Годжо просто смотрел на друга и понимал, насколько серьёзно тот сейчас говорит. Не как соперник. Не как человек, который хочет выиграть. А как тот, кому действительно важно, чтобы всё было правильно. И от этого в груди стало неожиданно тяжело. Он не ответил. Но Гето и не нужен был ответ. Этого молчания оказалось достаточно. Он пошел вниз первым. Годжо же остался на крыше ещё на минуту. Ветер снова трепал волосы. Город шумел далеко внизу. Где-то хлопнула дверь. Где-то проехала машина. Где-то в окне напротив кто-то смеялся. Она уедет. Через месяц. Или через полтора. Слишком мало. Он вдруг поймал себя на мысли, что ему совсем не хочется об этом думать. Совсем. Не потому, что он боялся. Сатору редко чего-то боялся по-настоящему. Просто мысль о её отъезде почему-то неприятно царапала изнутри, оставляя после себя странную пустоту, к которой он ещё не успел привыкнуть. Годжо поправил очки, поправил воротник. И пошёл к лестнице следом за другом.