Три месяца на восходе

Неделя спустя

Неделя прошла на удивление тихо. После всего, что случилось в лесу, эта тишина казалась почти нереальной. Словно мир решил ненадолго замереть, дать им передышку и притвориться, будто никто из них совсем недавно не смотрел смерти в глаза. Кристина восстанавливалась медленно, но верно. Сначала ушла постоянная слабость в руках. Потом перестало мутить в голове, когда она резко вставала с кровати. Затем вернулся аппетит, а вместе с ним — и раздражение на бесконечные наставления Сёко, что, по словам самой Иэири, было лучшим признаком выздоровления. — Если пациент снова спорит со мной, значит, жить будет, — заявила она однажды Нанами прямо при Кристине. — Тогда я бессмертна, — сухо отозвалась Вагнер. — Не искушай судьбу. Сёко приходила каждый день. Проверяла пульс, давление, уровень проклятой энергии и задавала один и тот же набор вопросов: — Голова не кружится? — Нет. — Тошнит? — Нет. — Слабость? — Только моральная. — Это уже к Гето. — Почему сразу к Гето? — Он хотя бы выглядит как человек, который умеет говорить о чувствах. Сёко только закатывала глаза и что-то записывала в карту. Мария почти перестала хромать. Тонкий розовый шрам на боку всё ещё иногда неприятно тянул при резких движениях, но она упорно делала вид, что ничего не происходит. Иногда Кристина замечала, как подруга машинально касается пальцами повязки, но жалоб от неё не было ни одной. Сергей вернулся к тренировкам через три дня после выписки. Правда, теперь в нём что-то изменилось. Он всё так же смеялся громче всех, спорил с Сатору и пытался вывести Нанами из себя исключительно ради спортивного интереса, но в движениях появилась новая собранность. На лекциях он больше не рисовал танки на полях конспектов. Теперь он действительно записывал материал. Хайбара однажды это заметил и выглядел так, будто стал свидетелем исторического события. — Брунов… ты что, учишься? — Не болтай об этом. — Но это же невероятно! — Я тебя заморожу. — Вот, теперь точно всё нормально. За окном медленно тянулся февраль. Небо почти каждый день оставалось одинаковым — серым, низким, будто придавленным тяжёлой зимней крышкой. Свет в такие дни был плоским и холодным, без теней, и даже полдень казался ранним утром. Иногда шёл снег. Настоящий, редкий снег, который студенты встречали с таким восторгом, словно видели впервые в жизни. Кристина сидела на подоконнике, подтянув колено к груди, и смотрела на улицу. Стекло под ладонью было ледяным, от него тянуло тонким холодом, а батарея под окном тихо потрескивала, пытаясь прогреть комнату. Тепло всё равно держалось где-то ниже, у пола, и поднималось лениво, неохотно. В комнате пахло чаем, сухой тканью и тем едва уловимым лекарственным запахом, который остаётся после долгого выздоровления — бинтами, мазью, чистыми простынями. Где-то на тумбочке стояла кружка с остывшим чаем, и на её стенках уже успела собраться тонкая корочка конденсата. Во внутреннем дворе кто-то лепил снеговика. Получалось откровенно плохо. Снег был влажный, тяжёлый, лип к рукам и тут же темнел по краям. Голова оказалась вдвое больше туловища, вместо рук торчали швабры, а вместо носа кто-то воткнул красную ручку. Судя по тому, как рядом размахивал руками Сатору, главным архитектором катастрофы был именно он. Нанами стоял неподалёку с таким видом, будто всерьёз обдумывает увольнение из магии исключительно из-за этого зрелища. Кристина невольно усмехнулась. В комнате было тепло. Форточка оставалась приоткрытой, и холодный воздух, пахнущий снегом и мокрым деревом, смешивался с запахом чая и сигаретного дыма, который каким-то образом всегда сопровождал Сёко, даже когда самой Сёко рядом не было. За стеклом снег ложился на подоконники и карнизы тонким неровным слоем, а во дворе под ногами хрустела утоптанная белая крошка, перемешанная с грязью. Где-то внизу хлопнула дверь, и этот звук на секунду отчётливо прокатился по тихому зимнему воздуху. В пальцах Кристина крутила новую зажигалку. Чёрную. Металлическую. Подарок от Иэири. — Ты слишком много думаешь, — сказала тогда Сёко, бросая её на тумбочку. — И как это должно помочь? — Никак. Зато красивая. Аргумент оказался неожиданно убедительным. Телефон завибрировал. Вибрация коротко прошла по ладони, нарушив неподвижность комнаты, и этот маленький механический толчок вдруг прозвучал громче всего остального. Экран загорелся холодным белым светом, отразился в стекле окна и на мгновение смешался с серой зимней улицей за ним. Захаров В.С. Кристина замерла. На несколько секунд комната словно отдалилась. Пропал шум батареи. Пропал смех со двора. Даже снег за окном будто начал падать медленнее. Она смотрела на имя на экране и вдруг почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось — не от страха даже, а от слишком резкого, почти физического узнавания. Москва всегда жила где-то на самом дне её памяти: в запахе мокрого асфальта после дождя, в гуле метро, в скрипе старых дверей, в голосах людей, которые не спрашивают лишнего, но всё равно знают, когда ты врёшь. И сейчас, стоило только увидеть это короткое «Захаров В.С.», как всё это поднялось разом, будто кто-то резко открыл давно закрытую дверь. Кабинет директора. Запах табака и старых книг. Папки на столе. Старые часы на стене. Голос человека, который всегда звучал так, будто одновременно отчитывает тебя и гордится тобой. И ещё — дом. Не адрес, не здание, не город на карте. А то странное, почти упрямое чувство, что где-то есть место, где тебя помнят с самого начала и где твоя тишина никого не пугает. У неё на секунду перехватило дыхание. В груди поднялась тревога — острая, необъяснимая, как перед плохой новостью, хотя звонок ещё даже не был принят. Что если что-то случилось? Что если в Москве стало хуже? Что если этот голос сейчас скажет ей то, к чему она не готова? Мысль была нелепой, но от этого не менее цепкой. Кристина вдруг слишком ясно поняла, как давно не слышала родную речь не в коротких сообщениях и не в обрывках воспоминаний, а вот так — живьём, из трубки, с той самой интонацией, от которой у неё всегда выпрямлялась спина. Она нажала кнопку ответа. — Да. На другом конце повисла короткая пауза. А потом раздался знакомый голос: — Кристина. И почему-то именно в этот момент она впервые за долгое время почувствовала, как сильно соскучилась по дому.

***

— Кристина. Голос Виктора Сергеевича был всё тем же: низким, чуть хриплым, усталым. И вдруг она поняла, как давно его не слышала по-настоящему. Не в сообщениях, не в отчётах, не в сухих сводках через руководство колледжа — вот так, живым голосом человека, который ругал её за сломанные стены, вытаскивал из неприятностей, спорил с министерством и всё равно оказывался рядом, когда становилось совсем плохо. — Как ты? — спросил Захаров. — Жива и здорова. Тихий смешок. — Узнаю Вагнер. — Сергей и Маша тоже в поряде. — Я знаю. — Откуда? — У меня есть источники. Она усмехнулась. Конечно. Его источники знали всё раньше всех. — Не спрашивай какие, — добавил он. — Всё равно не скажу. — Я и не сомневалась. Тишина. Где-то на другом конце линии скрипнуло кресло, коротко кашлянули. Кристина сразу увидела его кабинет: полутёмный, с приоткрытой форточкой, стопками бумаг и чашкой остывшего кофе. И Захарова у окна — как всегда. — Ты так и не перезвонила с Новогодней ночи. — снова раздался мужской голос. Девушка напряглась и приложила руку ко лбу. — Блин… я забыла, извините, директор. — Ничего, я понял твою позицию еще тогда. Поэтому не насигал. Вагнер улыбнулась сама себе и взглянула на окно. — Кристина, у меня для тебя хорошие новости. Она напряглась. — Насколько хорошие? — Очень. Пауза. — Финансирование подтвердили окончательно. Инвесторы подписали договоры. Японские кланы выполнили обязательства. Деньги уже на счетах университета. За окном кто-то засмеялся. Хлопнула дверь. Мир жил дальше, а она молчала. — Западное крыло начнут восстанавливать весной, — продолжил Захаров. — Лаборатории сохранят. Библиотеку не закроют. Общежитие тоже. Кристина медленно выдохнула. Всё это время она, оказывается, не дышала. — Значит… — Значит, университет больше не висит над пропастью. Она закрыла глаза. Первокурсники с коробками, пустые аудитории, запертые кабинеты, тревожные разговоры в коридорах — и тот день, когда им сообщили о стажировке в Японии. Тогда это казалось последней попыткой удержать что-то разваливающееся на части. А теперь университет выжил. — Это ваша заслуга, — спокойно сказал Захаров, будто прочитав её мысли. — Виктор Сергеевич— — Не спорь со старшими. Она тихо фыркнула. — Ваши отчёты произвели впечатление. Работа в Японии тоже. Особенно после последней миссии. — Вам и об этом доложили? — Кристина. — Поняла. — Японцы хотят продолжать сотрудничество. Несколько кланов уже предложили совместные программы подготовки. Она опустила взгляд на руки — на тонкие белые шрамы, на пальцы, которые ещё недавно дрожали после каждого движения. — Значит… получилось. — Получилось, — подтвердил Захаров. И голос его впервые за весь разговор стал по-настоящему мягким. — Вы справились лучше, чем кто-либо ожидал. Она молчала. Если бы заговорила сейчас, голос наверняка дрогнул бы. — И это ещё не всё, — сказал он спустя несколько секунд. — Что ещё? — Вы можете вернуться раньше срока. Уже официально. Тишина. Настоящая. Та, после которой даже батарея под окном шумит громче. — Что значит раньше срока? — Хоть завтра. И никто не будет против. Она снова медленно повернулась к окну. Во дворе Сатору пытался приделать снеговику вторую голову. Нанами выглядел так, будто уже смирился с неизбежным. Хайбара смеялся. Гето что-то говорил Сергею, а тот размахивал руками, доказывая очередную бессмысленную теорию. Обычная жизнь. И от этой обычности вдруг стало больно. Кристина долго молчала. Москва. Университет. Захаров, Иваныч, Тётя Зина, готовая накормить любого студента до неподвижности. Старый спортзал. Кабинет директора. Дом. А потом — шумный коридор колледжа, Сёко с сигаретой в зубах, Нанами с вечной усталостью в глазах, Хайбара, Сергей, Мария, белые волосы, торчащие из-за снеговика во дворе. Она сжала телефон крепче. — Я подумаю. — Подумай. Он не давил. Никогда не давил. Наверное, поэтому ему почти невозможно было отказать. — Но недолго, Кристина. Ребята ждут вас дома. И перезвони. А не так, как в прошлый раз. — с усмешкой, но строгостью в голосе сказал мужчина. Дом. Слово кольнуло под рёбрами — потому что впервые за долгое время она не была уверена, какой именно дом он имеет в виду. — Хорошо. Снова кашель. Потом Захаров неожиданно тихо сказал: — И ещё кое-что. — Да? Пауза затянулась. Долгая, почти осязаемая. Кристина даже перестала слышать снег за окном. — Я горжусь тобой. Она замерла. Он редко говорил такое. Почти никогда. — Ты справилась, Кристина. Не только с миссией. Не только с японцами и кланами. Ещё одна короткая пауза. — Ты доказала самой себе, что можешь стоять без опоры. Она опустила взгляд на пустое запястье — без старого браслета, без ограничителя. — Наверное, — тихо сказала она. — Не «наверное». В его голосе снова появилась привычная твёрдость. — Точно. Кристина улыбнулась. — Спасибо, Виктор Сергеевич. На том конце линии тоже помолчали. — Не за что. За окном продолжал идти снег. Во дворе Сатору всё-таки приделал снеговику вторую голову. Нанами, кажется, окончательно сдался. Кристина тихо выдохнула. — До связи. — До связи. Экран погас. Комната снова стала тихой. Но теперь эта тишина не давила — она согревала. Будто вместе с голосом из Москвы сюда ненадолго вернулся дом: старый, знакомый, упрямый, живой.