Три месяца на восходе

Последняя неделя.

Понедельник.

Последняя неделя началась с тумана. Не с драматичного рассвета, не с музыки и не с предчувствия. Просто Токио проснулся серым. Туман висел между корпусами колледжа, прятал крыши, фонари и верхушки деревьев. Коридоры казались длиннее обычного, а шаги — слишком громкими для такого утра. Кристина шла по второму этажу одна. Сергей в очередной раз воевал с одеждой. — Я клянусь, она была здесь! — доносилось из комнаты. — Сергей, это перчатка. У неё нет ног, она не могла уйти сама. — Ты её покрываешь! Мария вздохнула так тяжело, что это было слышно даже через дверь. Кристина усмехнулась и пошла дальше.

«Последняя неделя.

Семь дней.»

Она произнесла это про себя и неожиданно поняла, что цифра звучит неправильно. Слишком мало. В конце коридора появилась Сёко. Халат наброшен кое-как, сумка с медикаментами на плече, сигарета в зубах. Кристина была почти уверена, что Сёко однажды будет курить даже во время собственной свадьбы. Если вообще когда-нибудь согласится на такую ошибку. — Выглядишь ужасно, — сообщила Сёко вместо приветствия. — Спасибо, милая. — улыбнулась Вагнер. Они пошли рядом, молча. У окна они остановились. Во дворе Хайбара что-то оживлённо объяснял Нанами, почти подпрыгивая. Нанами смотрел на него со спокойным лицом, и даже.. легкой улыбкой. — Жалко, что вы уезжаете, — вдруг сказала Сёко. Кристина повернула голову. — Мне тоже. Сёко затянулась сигаретой. — Ты изменилась. Сейчас ты выглядишь не так, как тогда, в декабре. — Это плохо? — Нет. Она выдохнула дым в приоткрытое окно. — Знаешь, с вами это место не такое мрачное. Вы.. добавляете чего-то, чего здесь раньше не хватало. Я буду по этому скучать. — Иеири слегка улыбнулась девушке, и, не дожидаясь ответа, пошла дальше по коридору. Потом вдруг остановилась. — Кстати. — Что? — По Брунову я скучать не буду. Кристина рассмеялась. — Он тебя раздражает? — Безумно. — А ты ему нравишься. Сёко закатила глаза. — Это многое объясняет.

Вторник. Вечер. Концерт

Идея, разумеется, принадлежала Сергею. Как и большинство идей, потенциально способных закончиться либо лучшим вечером месяца, либо задержанием полицией. Подвальный клуб в Сибуе оказался маленьким, тесным и шумным настолько, что стены буквально дрожали от басов. В нем играла какая-то японская группа, неизвестная не то что русским, даже японским студентам. — Что они поют?! — прокричала Мария. — Понятия не имею! — заорал Сергей ей в ответ. — Тогда почему тебе нравится?! — Потому что им тоже, кажется, непонятно! Это была.. довольно убедительная аргументация. Хайбара уже прыгал где-то впереди сцены вместе с толпой. Нанами стоял в стороне, скрестив руки. Лицо у него было такое, словно он оказался на проверке. Только его нога отбивала ритм. Гето появился рядом совершенно бесшумно. — Ты танцуешь, Нанами? — Нет. — Твоя левая нога считает иначе. Нанами опустил взгляд вниз — нога действительно двигалась. Он немедленно остановил её усилием воли. Через пять секунд она снова начала двигаться. Гето улыбнулся. — Это рефлекс… — пытался оправдаться Кенто. — Конечно. Недалеко от сцены стояла Кристина. Она не танцевала — просто слушала, закрыв глаза, позволяя музыке проходить сквозь неё. Сатору появился рядом. — Тебе нравится? — Это просто кошмарно. Парень усмехнулся, смотря на артистов. Девушка открыла глаза и повернулась к нему. — Знаешь что? У нас концерты лучше. Приезжайте, посмотрите, что такое нормальная музыка. — сказала она с ухмылкой. — Ооо, обязательно. — он улыбнулся, направив взгляд в ее сторону.

Среда. Ночь. Рейв

— Это лучшая идея в моей жизни, — заявил Сергей. — Ты говорил так же перед угоном машины Кусакабе, — заметила Мария. — И я был прав! — Мы чудом не попались ему. — Но не попались же. Рейв жил своей жизнью. Басы били прямо в грудную клетку, лазеры резали дымный воздух. Люди танцевали так, словно работу отменили навсегда. Кристина стояла у колонны и наблюдала. Гето подошёл с двумя бутылками воды. Каким-то образом даже на нелегальном рейве он выглядел как человек, который сейчас спросит, сделали ли вы домашнее задание. — Спасибо. — Ты не танцуешь. — Как под это танцевать? — усмехнулась Вагнер. — Согласен. С каждым днём его идеи все интереснее. — сказал Сугуру, указывая на Брунова. Она посмотрела в центр зала. Сергей танцевал так, будто изгонял демона через движения тазом. Мария уже перестала делать вид, что ей стыдно за него. Рядом с ними колбасился Сатору. — Брунов когда-нибудь устаёт? — Нет. Его организм работает на энергетиках и хаосе. А Сатору? — Нет. То же самое. — он посмотрел на друга и тихо рассмеялся. — Ты будешь скучать? Она посмотрела на толпу, на музыку, на смех друзей, на ощущение, что никто никуда не спешит. — Да. А ты? — Я тоже. Очень. — он потер шею.

Четверг. Кино

Хайбара организовал просмотр так, будто речь шла минимум о мировой премьере. — Я договорился с владельцем! — Как? — спросил Нанами. — Я вежливый! К середине фильма Хайбара плакал открыто и совершенно не стеснялся этого. Нанами держался дольше. Ровно до сцены с поездом. Кристина заметила, как он быстро провёл рукой по лицу. — Ты плачешь? — Нет. Она решила проявить милосердие и не докапываться. Годжо сидел справа, Гето слева — это расположение казалось настолько символичным, что становилось смешно. — Что? — тихо спросила Кристина, почувствовав взгляд справа. — Ничего. — Ты уже пять минут смотришь не на экран. — Я знаю. — У меня на лице спойлер? — усмехнулась девушка. Годжо пожал плечами. — Я запоминаю. — Фильм? — Нет. Ответ был слишком честным. Поэтому она просто отвернулась обратно к экрану. Иногда лучшим способом ответить было не отвечать вообще.

Пятница.

Последний ужин.

Столовая была почти пустой. Именно поэтому их смех звучал особенно громко. Хайбара ковырял рис палочками. — Мне не нравится эта неделя. — Мне тоже, — признался Сергей. — Ты же обычно говоришь, что нужно жить настоящим. — Я лицемер.. — Наконец-то честность, — сказала Сёко. Годжо резко поднялся из-за стола и громко сказал, будто копил это в себе несколько часов: — Предлагаю закатить вечеринку. Ночью. Если подсуетимся — успеем к двенадцати. Помните, как тогда, когда вы только приехали? Брунов тогда пиво притащил. Рыжий сразу засветился на месте. — Я за!!! — Хорошая идея, — неожиданно сказал Нанами. Все повернулись к нему. — Что? — одновременно спросили все. — А что? Все рассмеялись. Все, кроме Нанами, который уже пожалел о том, что сказал.

Ночь с пятницы на субботу. Последняя вечеринка

Разрешение дал Яга. Никто не понял почему. Может, потому что он видел их лица. Может, потому что сам когда-то был студентом. А может, просто решил, что некоторые вещи нельзя отменять правилами. — До четверех утра максимум, — сказал, даже не поднимая глаз от бумаг. — Без разрушения здания. Без вызова полиции. Без проклятых техник внутри общежития. Он поднял взгляд на Годжо. — Особенно это касается тебя. — Какая дискриминация, Яга. К двенадцати общий зал общежития было не узнать. Тёплый жёлтый свет гирлянд, которые Хайбара где-то раздобыл, тянулся вдоль стен и отражался в мутных стёклах окон. Старые лампы под потолком горели вполсилы, и от этого комната казалась ещё теснее: низкий потолок, сдвинутые к стенам стулья, столы, заставленные тарелками, бутылками, коробками с закусками и подозрительно большим количеством алкоголя. Воздух был густым — пахло жареным, сладким соусом, табаком, дешёвым спиртом и мокрой после улицы одеждой. Из старых колонок Сергея шипела музыка, иногда захлёбываясь на высоких нотах, и каждый раз кто-то морщился, но никто не просил сделать тише. — Я принёс русскую классику, — торжественно объявил Сергей, ставя бутылку на стол. Сёко посмотрела на этикетку. — Это средство для снятия краски? — Это водка. — А разница? — Минут через двадцать объясню. Через двадцать минут объяснять уже ничего не пришлось. Хайбара громко доказывал Нанами, что караоке — важнейшая часть культурного обмена. — Нет. — Да! — Нет. — Нанами, ты даже не попробовал! — И не собираюсь. — Ты боишься проиграть. — Кому? — Мне. Нанами медленно поднял взгляд от стакана. В свете гирлянд его лицо казалось почти неподвижным, только в стекле очков дрожали маленькие огоньки. Через десять минут Нанами стоял с микрофоном в руках и абсолютно без эмоций исполнял какую-то старую японскую песню. Голос у него был ровный, почти сухой, и от этого вся сцена становилась ещё смешнее: вокруг гремели тарелки, кто-то смеялся, кто-то стучал пальцами по столу в такт, а он стоял прямо, как на экзамене, и пел так, будто подписывал документ. Хайбара плакал от счастья. — Я знал! Я всегда знал, что ты умеешь веселиться! — Я совершаю ошибку, — спокойно ответил Нанами в микрофон. Сергей уже пытался научить Гето танцевать. — Ты слишком напряжённый! — Я стою. — Именно! Люди не должны стоять на вечеринках! Сугуру посмотрел на него несколько секунд. Потом сделал один шаг вправо. — Так лучше? — Уже ближе к успеху. — Я буквально переставил ногу. — усмехнулся Гето. — Прогресс не бывает быстрым. Мария смеялась так сильно, что едва могла стоять. Она то хваталась за край стола, то прикрывала рот ладонью, и от её смеха дрожали плечи. Сёко сидела на подоконнике с сигаретой и наблюдала за происходящим с выражением человека, который одновременно осуждает происходящее и получает от него удовольствие. Дым поднимался к стеклу тонкой серой лентой, смешивался с тёплым воздухом комнаты и запахом алкоголя. Она улыбалась чаще обычного. И всё же в этой улыбке уже жила лёгкая грусть — та самая, которая появляется, когда понимаешь, что вечер слишком хороший, чтобы длиться долго. Кристина стояла возле окна со стаканом в руке и смотрела на комнату. На Хайбару, который уже пытался организовать конкурс танцев, размахивая руками так энергично, что чуть не задел лампу. На Нанами, который явно жалел о каждом принятом сегодня решении. На Сёко, которая улыбалась чаще обычного, хотя явно надеялась, что никто этого не заметит. На Сугуру, который наконец перестал сопротивляться и позволил Сергею втянуть себя в какой-то абсурдный танец. На Сатору… Он стоял посреди комнаты и выглядел подозрительно счастливым. А это всегда означало проблемы. — Вагнер! — объявил он, указывая на неё пальцем. — Я официально заявляю, что ты ужасный человек. Кристина подняла бровь. — Это ещё почему? — Потому что ты уезжаешь. — Аргумент слабоватый для сильнейшего. — она улыбнулась, прикрываясь стаканом. Он посмотрел на неё несколько секунд, а потом неожиданно рассмеялся. Смех у него был лёгкий, почти ленивый, и в шуме комнаты он всё равно пробивался отчётливо, как будто от него становилось чуть светлее. — А знаешь, что самое ужасное? — Что? — Я к тебе привык. Кристина фыркнула. — Поздравляю. Теперь тебе придётся жить с этим до конца жизни. Он поднял стакан с легкой улыбкой. — Вот видишь. Ужасный человек. Через несколько секунд он поднял стакан так, будто он спартанец. — ТОСТ! За то, что мы встретились. За то, что наши русские медвежата посетили нас. Гето одобрительно поднял свой стакан. — За то, что мы останемся друзьями. — Даже если некоторые из нас живут за девять тысяч километров отсюда, — добавил Сергей. Они все чокнулись. Жидкость полилась из стаканов, смешиваясь друг с другом. Музыка на секунду стала тише — кто-то переключал трек. Сергей развалился на диване, закинув руку на спинку. — Слушайте, а помните наш первый день здесь? Хайбара засмеялся, будто у него перед глазами всплыл этот день. — Я помню первое впечатление о вас! Я тогда подумал: «Ого, русские такие серьёзные». — Это ты про кого сейчас? — удивился Сергей. — Про Кристину и Машу. — А про меня? Хайбара задумался. — Что ты очень громкий. Как Годжо. — Не разочаровал? — победно улыбнулся рыжий. — О нет, вы как разлученные братья. — ответила вместо Хабары Сёко. Брунов театрально обнял Сатору, крича ему что-то про братство. Тот, в свою очередь, подыгрывал. Мария улыбнулась. — Я помню, как увидела Сёко и подумала: «Она выглядит как человек, который знает ответы на все вопросы». Сёко отпила из стакана. — А я тогда посмотрела на вас и подумала: «Ну всё, теперь ещё и иностранцев лечить придётся». Все засмеялись. — А я помню Кристину в первый день, — вдруг сказал Годжо. Она подняла взгляд. — Ну? — Ты посмотрела на меня так, будто я лично испортил тебе жизнь. — Я оценивала угрозу. О тебе говорил весь мой универ. Особенно младшеклассницы. — она ехидно улыбнулась, сидя на столе. — Ого! Ребят, я популярен в России! — обрадовался белый. — Ага. У малолеток. — огрызнулась, но с улыбкой, Вагнер. — Ну, и что показал твой анализ? — Склонен к самовлюблённости и разговорам. — А сейчас? Кристина сделала вид, что задумалась. — Склонен к самовлюблённости и разговорам. Годжо возмущённо выпрямился. — То есть я вообще не изменился? — Нет, почему, изменился. — Ну наконец-то. — Теперь я к тебе привыкла. Приеду, всем расскажу, какой ты дебил. Сергей заржал первым. — Это почти признание в любви! — Сережа схватил Сатору за плечи, прикалываясь и сужая губы в притворном поцелуе к парню. Сугуру усмехнулся в чашку. — Моё первое впечатление о вас было проще. — Какое? — спросила Мария. — Что будет шумно. Он посмотрел на Сергея. — Я оказался прав. — он немного помолчал, — И ни разу не пожалел. На секунду стало тихо. Потом Годжо хлопнул ладонями по коленям. — Отлично. Теперь моя очередь. — Нет, — одновременно ответили Нанами и Сёко. — Поздно. Я уже начал рассказывать, каким красивым показался вам всем при первой встрече. — Я тебя умоляю. Ты меня увидел — почти в обморок упал. Я помню. Хайбара согнулся пополам от смеха. — Всё, я запомню это навсегда. — Я тоже, — сказал Годжо и посмотрел на неё. — К сожалению. Она усмехнулась и подняла стакан. — За первое впечатление. — И за то, что оно оказалось ошибочным, — добавил Сергей. — Не у всех, — спокойно сказал Гето. И почему-то никто с ним спорить не стал. Позже музыка стала громче. Разговоры — беспорядочнее. Кто-то выкрутил звук так, что старые колонки Сергея захрипели и заскрежетали, но никто даже не подумал их выключать. Пол под ногами чуть вибрировал от басов, в воздухе стоял гул голосов, смеха, случайных выкриков, звона стекла. Кто-то уронил вилку, кто-то задел локтем тарелку, и по столу рассыпались кусочки чего-то сладкого. Комната стала ещё теснее от движения: люди постоянно сталкивались плечами, обходили друг друга боком, тянулись через столы, наклонялись друг к другу, чтобы перекричать музыку. И тогда Сатору вдруг протянул Кристине руку. — Пойдём. — Куда? — Танцевать. — Ты сейчас серьёзно? Он не ответил. Схватил ее за руку и резко потянул её ближе к балкону, туда, где света было чуть меньше, а музыка — чуть громче. У стеклянных дверей воздух был прохладнее, пахло ночной сыростью и сигаретным дымом, который тянуло с подоконника. И это оказался не медленный танец, не что-то красивое и торжественное, а самый настоящий дурацкий, весёлый, почти нелепый танец под быстрый ритм: шаг в сторону, поворот, смех, хлопок в ладони, ещё один шаг, почти столкновение, снова смех. Их движения были неловкими и живыми, слишком быстрыми для тесной комнаты, где приходилось постоянно уворачиваться от чужих локтей и стульев, но именно поэтому всё ощущалось ещё ярче. Кристина сначала попыталась сохранить достоинство. Потом перестала. Годжо кружил её так легко, будто это было самым естественным делом на свете. Она наступила ему на ногу, он драматично схватился за сердце, она рассмеялась, он тут же потянул её обратно в ритм. От смеха у неё перехватило дыхание, в груди стало тепло и немного больно — как бывает, когда слишком долго не позволяешь себе радоваться. — Ты ужасно танцуешь, — сообщила она, задыхаясь от смеха. — Зато уверенно. Они снова сделали несколько быстрых шагов почти у самых стеклянных дверей балкона. За их спинами кто-то свистнул, Сергей что-то одобрительно заорал, Хайбара захлопал в ладоши так, будто наблюдал величайшее событие в истории человечества. Музыка гремела так, что слова почти тонули в ней, и всё же в этом шуме было что-то удивительно тёплое: чужие голоса, чужие смешки, чужая радость, которая на одну ночь стала общей. Сёко смотрела на них с подоконника и улыбалась уже открыто. Дым от её сигареты тянулся к потолку, растворяясь в жёлтом свете гирлянд. Ей было хорошо от этого шума, от этой нелепой радости, от того, что все они на одну ночь снова стали просто студентами. И всё же в груди у неё тихо тянуло — потому что она понимала, что именно поэтому и грустно: такие вечера не повторяются в точности. Кристина поймала взгляд Годжо и вдруг поняла, что запомнит именно этот момент — не слова, не прощания, а этот смешной танец перед балконом, в котором было слишком много жизни для последней ночи. Потом музыка сменилась, и они остановились, смеясь и переводя дыхание. В ушах ещё звенело от громких басов, а в горле першило от сухого воздуха и смеха. — Это было ужасно, — сказала она. — А по моему мы молодцы! — возразил он. Она покачала головой и, всё ещё улыбаясь, вдруг стала серьёзнее. — Сатору, я хотела… Он посмотрел на неё внимательнее. И в этот момент она сама не поняла, что именно собиралась произнести — спасибо, что-то важное, что-то слишком личное, что-то, что могло бы сделать эту ночь ещё тяжелее. Годжо тихо перебил её: — Не надо. Не говори. Кристина замерла. — Почему? Он отвёл взгляд в сторону ночного города. За стеклом балкона темнели крыши, редкие окна светились жёлтыми прямоугольниками, и оттуда, с улицы, тянуло холодом, который казался почти чужим после душной комнаты. — Потому что я не уверен, что смогу ответить правильно. Она несколько секунд молчала, а потом медленно кивнула. — Поняла. — Вот и хорошо. Он усмехнулся, но в этой усмешке уже не было прежней лёгкости. Она слегка толкнула его плечом. — Давай тогда просто наслаждаться моментом. Он усмехнулся и перевел взгляд на нее. Она подняла свой стакан. — За три месяца? Он коснулся его своим. — За три месяца. — За то, что мы выжили рядом друг с другом. — Это было непросто. — Особенно рядом с тобой. — Особенно рядом с тобой. Они сказали это одновременно. И именно это показалось самым неловким за весь разговор. Из комнаты донёсся голос Хайбары: — САТОРУУУ! КРИСТИНАААА! ВЫ ПРОПУСКАЕТЕ ГРУППОВОЙ ПОЗОР! — Это что ещё такое? — спросила она. — Кажется, общее фото. — Господи. — Пойдём страдать? Она улыбнулась. — Пойдём. Они вернулись в зал. Встали рядом со всеми. Хайбара держал фотоаппарат дрожащими от счастья руками. Сергей обнимал всех сразу, чуть не опрокидывая чей-то стакан. Нанами стоял ровно, не отступая. Сёко курила прямо перед объективом, но теперь уже не с привычной насмешкой, а с тёплой, чуть усталой улыбкой. Ей было хорошо здесь и немного грустно одновременно — как бывает только в конце чего-то очень живого. Гето стоял рядом и едва заметно улыбался. Щёлкнула вспышка. На фотографии осталось восемь человек. Восемь студентов. Восемь друзей. И последняя ночь, которая ещё не знала, что через несколько часов станет воспоминанием.

Суббота. Вечер. Крыша

Она услышала шаги ещё до того, как он подошёл. — Ты специально выбираешь драматичные локации? Гето встал рядом. — Это крыша колледжа. Это наша официальная территория для серьёзных разговоров. — А, точно. Забыла местные традиции. Это я сюда атмосферно покурить прихожу. Он улыбнулся. Настоящей улыбкой. Редкой. — Не забывай нас. Ветер трепал волосы. Кристина мягко, нежно улыбнулась. — Никогда. Они стояли рядом и молчали. И это молчание ощущалось не как пустота. А как что-то, что останется даже после прощания.