A Ticket to the North

Шотландские пустоши задыхались от ледяного тумана, который упрямо наползал с Северного моря. Дождь нещадно лупил по разбитым витражам старого, наполовину разрушенного поместья Блэков. Этот монотонный, глухой стук напоминал Беллатрикс непрекращающийся шторм над Северным морем — шум, который она тринадцать лет слушала из своей камеры в Азкабане. Но возвращаться в каменный мешок, охраняемый дементорами, она не собиралась.  Никогда. Темный Лорд был мертв. Мир, который она так яростно пыталась построить на костях врагов и предателей крови, обратился в пепел после битвы за Хогвартс. Нарцисса и Люциус, проявив малодушную трусость, вымаливали амнистию у нового Министерства, а она, Беллатрикс, осталась одна среди руин своего величия. Выжившая вопреки всему, раненая, но не сломленная. Ведьма сидела в массивном дубовом кресле перед огромным камином, в котором едва тлели угли. Черное кружевное платье было прожжено заклятиями в нескольких местах, корсет туго стягивал сломанные ребра, а дикие, спутанные кудри падали на бледное, осунувшееся лицо. На её коленях, завернутая в тяжелую мантию из темного бархата, спала крошечная Дельфини. Беллатрикс смотрела на девочку, и в её черных глазах привычное безумие мешалось с пугающей, собственнической нежностью. Эта малышка была единственным, что удерживало её от безумного, суицидального штурма Министерства магии. Девочка во сне нахмурилась и тихо заскулила. Стихийная магия внутри младенца уже бурлила, требуя выхода: вокруг колыбели сами собой начали тлеть старые половицы, источая едкий дым. — Тш-ш-ш, моя маленькая змейка, — прохрипела Беллатрикс. В её низком, некогда величественном голосе послышались гипнотические, змеиные нотки. Она опустила длинные тонкие пальцы с обломанными ногтями на лобик ребенка. — Не трать силу на пустяки. Тебе еще предстоит сжечь этот мир дотла. Она достала из складок платья свою палочку — ту самую, из грецкого ореха с сердечной жилой дракона, изогнутую и похожую на коготь хищной птицы. Короткое, едва заметное движение кисти, и из кончика вырвалась струйка густого, фиолетового дыма. Он соткался над ребенком в фигуру крошечного, послушного дракона, который тихо заурчал, убаюкивая девочку. Это была сложная, чистая Темная магия, но для Беллатрикс она была естественной, как дыхание. Дельфи затихла, открыв на секунду глаза. Беллатрикс с замиранием сердца всматривалась в этот взгляд, видя в нем пугающие черты Его лица. Ребенок потянулся ручкой вверх и крепко ухватил Беллатрикс за палец. Ведьма замерла. Острый укол болезненной тоски и одновременно дикого, фанатичного восторга прошил её насквозь. Лорда больше нет, но его продолжение — здесь, в её руках. И ради этого ребенка Беллатрикс была готова выучить новое, самое ненавистное для себя правило: ждать. Скрываться в тенях, копить злость, дичать в этой глуши, но вырастить из Дельфи идеальное оружие. — Мы одни, моя ведьма, — прошептала Беллатрикс, и её хриплый, шальной смех эхом раскатился по пустому бальному залу, утонув в шуме грозы за окном. — Все предатели ответят за свой страх. А пока — спи. Мама стережет твой покой. ~  Прошло четыре года. Четыре долгих года в шотландской глуши превратили Беллатрикс в подобие затворнического призрака, соткавшегося из тумана и затаённой ярости. Она не пользовалась Летучим порохом, не получала совиной почты и редко покидала пределы защитных барьеров старого замка. Весь её мир сузился до размеров этого разрушающегося поместья и одной единственной маленькой девочки. Дельфини росла стремительно, впитывая в себя всё, что окружало её с колыбели. К четырём годам у неё были те же буйные, непослушные тёмные кудри, что и у матери, и пугающе цепкий, взрослый взгляд. Она почти не знала игрушек, играясь только деревянной птицей, игрушка, оставшаяся от прежних поколений Блэков, зато умела по малейшему изменению магического фона определять, в каком настроении её буйная мать. Беллатрикс воспитывала её так, как умела — жёстко, с безумным азартом. Она заливисто хохотала, когда Дельфи, разозлившись, заставила старые гобелены на стенах покрыться смертоносным инеем, и поощряла любые проявления разрушительной стихийной магии. — Ты — Блэк, — шептала Беллатрикс, перебирая пальцами спутанные кудри дочери, пока та сидела на полу у её ног. — В твоих жилах течёт самая чистая, самая сильная кровь. Никогда не забывай, кто твой отец. И никогда ни перед кем не смей опускать голову. Но Беллатрикс понимала: барьеры замка истончаются. Древняя магия рода, подпитываемая её собственным лихорадочным, нестабильным состоянием, то и дело давала сбои, выбрасывая в атмосферу волны тёмной энергии. Рано или поздно Министерство магии должно было заметить эти аномалии. ~ В Лондоне, в Министерстве магии, Гермиона Грейнджер устало закрыла очередной пухлый отчёт. В её кабинете пахло пергаментом, чернилами и крепким чаем с перечной мятой. Война закончилась, но мир, который они завоевали, оказался слишком хрупким. Гермиона заняла высокий пост в Департаменте магического правопорядка, но бюрократическая волокита её душила. Ей не хватало прежней остроты ума, которой требовали опасные приключения. Именно поэтому, когда на её стол лёг рапорт об «Аномальной магической активности на севере Шотландии», Грейнджер не перенаправила его мракоборцам. Что-то в сухих цифрах координатных замеров показалось ей странно знакомым. Такой почерк оставляли защитные заклинания высшего порядка — те, что изучают по старинным фолиантам в Запретной секции. — Я проверю этот сектор сама, — твёрдо сказала Гермиона своему помощнику, накидывая на плечи тёплую походную мантию. — Мракоборцы только поднимут панику, если это окажется незаконным гнездовьем скрытней. Я разберусь быстрее. Аппарировав на опушку леса у шотландских болот, Гермиона сразу почувствовала, как по коже пробежал мороз. Воздух здесь был тяжёлым, пахнущим озоном и пеплом. Нащупав палочкой край невидимого щита, Гермиона нахмурилась: древняя магия сопротивлялась, колола пальцы, словно дикое животное, защищающее своё логово. Понадобилось около получаса кропотливой работы с контрзаклятиями, прежде чем барьер, наконец, неохотно пропустил её внутрь. Перед Гермионой вырос потемневший от времени, полуразрушенный замок Блэков. Старые дубовые двери были сорваны с петель. Сглотнув подступивший к горлу ком, Грейнджер сделала шаг в потемневший холл, держа волшебную палочку наготове. Она ожидала увидеть здесь кого угодно: беглых Пожирателей смерти или контрабандистов. Но замок встретил её гробовой тишиной и странным контрастом — на полу среди вековой пыли валялся маленький, грубо вырезанный из дерева игрушечный ворон. Гермиона наклонилась, чтобы поднять его, как вдруг из темноты бального зала донёсся хриплый, свистящий шёпот, от которого её сердце пропустило удар: — Грязнокровка на пороге… Какая непростительная дерзость. Гермиона резко вскинула палочку, и яркий свет от заклинания «Люмос Дуо»выхватил из темноты фигуру. Беллатрикс Блэк-Лестрейндж. Она стояла у подножия широкой каменной лестницы. Лицо её было бледным, почти прозрачным в полумраке, но глаза горели тем самым яростным, безумным огнём, который Гермиона видела в Малфой-мэноре. Беллатрикс мгновенно вскинула свою изогнутую палочку. — Ты пришла сюда умереть, Грейнджер? — Беллатрикс сделала шаг вперёд, и её разорванное чёрное платье шлейфом потянулось по пыльному паркету. — Сама. Без своего шрамокожего защитника и рыжего недоумка. Какая глупость. — Беллатрикс… — выдохнула Гермиона, чувствуя, как старый шрам на руке фантомно заныл от одного только вида этой женщины. — Ты жива. Как это возможно? — Магия Слизерина не умирает от дешёвых заклинаний предателей крови! — Беллатрикс резко взмахнула палочкой, и в Гермиону полетел сноп фиолетовых искр неизвестного Темного сглаза. Грейнджер едва успела выставить «Протего». Щит со звоном выдержал удар, но сила заклятия заставила Гермиону отступить. Беллатрикс атаковала яростно, мощно, без тени сомнений, заставляя Грейнджер метаться по холлу, уворачиваясь от летящих обломков мебели и каменной крошки. Это было столкновение двух абсолютных противоположностей. Гермиона защищалась, выстраивая чёткие, логичные магические щиты, а Беллатрикс нападала, как дикая стихия, подпитываемая чистой ненавистью. Они кружили по залу, тяжело дыша. Гермиона понимала, что Беллатрикс истощена годами бегов, но её фанатичная сила всё ещё была смертельно опасна. Беллатрикс замахнулась для очередного мощного удара, как вдруг сверху, с галереи второго этажа, раздался звонкий, испуганный детский голос: — Мама! Что там за шум? Мама! Беллатрикс замерла на месте, словно под заклятием «Оцепенения». Её палочка на долю секунды опустилась, а на бледном лице отразился такой дикий, первобытный страх, какого Гермиона никогда у неё не видела. Это был страх за кого-то другого. Гермиона, воспользовавшись заминкой, могла бы легко оглушить соперницу заклятием «Ступефай». Но слово «мама», прозвучавшее в этом проклятом доме, заставило её опустить руку. — У тебя… есть ребёнок? — потрясённо спросила Гермиона, переводя взгляд с Беллатрикс на тёмную балюстраду второго этажа. Беллатрикс тут же оскалилась, её тело напряглось, готовое к рукопашной схватке. Она закрыла собой лестницу, буквально излучая смертоносную угрозу: — Если ты сделаешь хотя бы шаг к ней, Грейнджер, я разорву тебя на куски голыми руками. Мне плевать на твоё Министерство. Я уничтожу каждого, кто приблизится к моей дочери! Гермиона смотрела на эту безумную, опасную, но абсолютно искреннюю в своём материнском инстинкте женщину. В её голове включился привычный аналитический ум: если Министерство узнает, девочку заберут, заклеймят как дитя Пожирателей смерти и, скорее всего, уничтожат её жизнь не моргнув и глазом. Обострённое чувство справедливости Грейнджер взбунтовалось против такой судьбы для ни в чём не повинного ребёнка. — Я не трону её, — тихо, но удивительно твёрдо сказала Гермиона, убирая палочку в карман мантии. — И я ничего не скажу Министерству. По крайней мере, пока. Беллатрикс подозрительно прищурилась, тяжело дыша. Она не верила ни единому слову грязнокровки, но этот первый, странный компромисс ради безопасности ребёнка уже был заключён. Гермиона Грейнджер совершила должностное преступление. И, что самое ужасное, её это почти не волновало. Всю следующую неделю в Министерстве она вела себя как обычно. Но каждый раз, когда взгляд падал на карту Шотландии, в груди начинало странно тянуть. В официальном рапорте она написала короткое: «Всплеск магии вызван остаточной детонацией старых защитных чар. Сектор чист». ~ В субботу вечером Гермиона аппарировала на край болот. В её бисерной сумке, заколдованной заклятием Незримого расширения, лежали три мягких пледа, теплая детская одежда, питательные бульоны, флаконы с Бодроперцовым зельем и тяжеленные иллюстрированные справочники по магическим существам. Гермиона убеждала себя, что делает это исключительно из гуманизма — спасает ребёнка из лап безумной среды. Защитные барьеры замка Блэков встретили её ещё более агрессивно. Магия буквально жалила пальцы, но Гермиона упрямо взламывала слой за слоем, пока замок снова не пустил её внутрь. В холле было темно и пахло застоявшейся сыростью. Гермиона аккуратно поставила сумку на полуразрушенный столик. — Я принесла вещи для девочки, — громко сказала она в пустоту зала. — И лекарства. Здесь слишком сыро для ребёнка. Тишина была ей ответом. Гермиона подождала пару минут, вздохнула и повернулась, чтобы уйти, как вдруг прямо перед её горлом материализовалось холодное, острое лезвие изогнутой волшебной палочки. Беллатрикс соткалась из тени бесшумно, словно всегда была частью этих стен. Её дикие глаза сузились, а на губах блуждала ядовитая, высокомерная усмешка. Она выглядела истощённой, под глазами залегли глубокие тени, но хватка её руки была железной. — Какая трогательная забота, — прошипела Беллатрикс, обходя Гермиону по кругу, словно хищник. Палочку от чужой шеи она так и не убрала. — Святая Грейнджер принесла подачки. Ты думаешь, дочь Великого Лорда нуждается в милостыне от грязнокровки? Нам не нужны твои объедки, девочка. Гермиона даже не шелохнулась. За годы войны она научилась справляться со страхом. — Во-первых, убери палочку, Беллатрикс, — спокойно, с лёгким сарказмом ответила Гермиона, прямо глядя в эти безумные чёрные глаза. — Если бы я хотела вас сдать, сюда явился бы весь Аврорат. Во-вторых, твоя «дочь Великого Лорда» кашляет так, что это слышно даже у входной двери. Если ты хочешь, чтобы она подхватила сквиб-лихорадку назло Министерству — дело твоё. Но я думала, ты любишь её сильнее, чем ненавидишь меня. Этот удар попал в цель. Беллатрикс дёрнула щекой, её палочка на миллиметр опустилась. Взгляд метнулся к сумке, затем снова на Гермиону. В этом взгляде была целая буря: унижение от того, что приходится принимать помощь, дикая ревность, подозрение и глухая, беспомощная злость матери. — Ты змея, Грейнджер, — выплюнула Беллатрикс, резко опустив руку. — Приползла сюда изображать благодетельницу. Чего ты хочешь? Какова цена? Шпионишь для Поттера? — Я хочу, чтобы ребёнок рос в человеческих условиях, — отрезала Гермиона, поправляя мантию. — На Поттера и Министерство мне в данном контексте плевать. Книги на дне сумки. Зелье давать по три капли после еды. Из ушей пойдет пар — не пугайся, так надо. Я приду через неделю. — Если ты приведёшь хвост, я вырву твое сердобольное сердце, — пообещала Беллатрикс ей в спину. Её голос прозвучал хрипло, без прежнего театрального безумия, скорее с усталой, глухой угрозой. Гермиона не обернулась. Она вышла во внутренний двор, чувствуя, как адреналин бьёт по вискам. Между ними по-прежнему стояла пропасть из ненависти, пыток в Малфой-мэноре и погибших друзей. Ни о каком прощении не могло быть и речи. Но первая, едва заметная микротрещина в этой стене отчуждения появилась. Когда шуршание шагов Грейнджер затихло за пределами барьера, Беллатрикс медленно подошла к сумке. Из-за колонны робко высунулась маленькая Дельфи, прижимая к себе деревянного ворона. — Мама... Кто это был? Она пахнет мятой. Беллатрикс резко повернулась, подхватила дочь на руки и крепко прижала к себе, зарываясь носом в её кудри. — Это никто, моя звёздочка, — тихо, ожесточённо прошептала Беллатрикс. — Просто глупая птица, которая думает, что может нас спасти. Но сумку она вкатила в дом. И в ту же ночь её дочь впервые за долгое время уснула без кашля, укрытая тёплым, мягким шерстяным пледом. ~ Через неделю Гермиона вернулась. На этот раз Шотландия встретила её не туманом, а промозглым, колючим ветром. В её сумке снова звякали флаконы, лежали свежие фрукты, небольшой запас еды, теплые детские ботинки и купленные в последний момент набор ярких, пестрых детских носков. На этот раз взламывать барьеры было легче — сама магия замка, запомнив её прошлый визит, неохотно, но расступилась. Когда она вошла в холл, Беллатрикс уже ждала её. Ведьма сидела на третьей снизу ступени каменной лестницы, лениво подперев подбородок рукой. Волшебная палочка привычно покоилась на её коленях. Беллатрикс окинула вошедшую Грейнджер долгим, оценивающим взглядом, в котором сквозило её фирменное презрение, но в этот раз к нему примешалось лихорадочное, въедливое любопытство. — Надо же, пунктуальность — добродетель грязнокровок, — лениво протянула Беллатрикс, даже не думая вставать. — Я думала, ты застрянешь в своём министерском болоте, пересчитывая золотые галеоны в карманах полукровок. Гермиона молча прошла к уже знакомому столику и выставила из сумки банки. — Твои шпильки, Беллатрикс, со временем теряют остроту. Как дочь? Зелье помогло? Беллатрикс хищно прищурилась, и её пальцы сильнее сжали древко палочки. Сама мысль о том, что эта девчонка смеет контролировать здоровье её дочери, вызывала у неё глухое бешенство. — Дельфи здорова. Без твоих телячьих нежностей, — отрезала она, поднимаясь на ноги. Её чёрное платье шуршало по камню, создавая иллюзию, будто сама тьма движется вслед за ней. — Кровь её отца способна переварить любой яд, не то что глупый кашель. — Конечно, — с тонкой иронией отозвалась Гермиона, даже не повернув головы. — Именно поэтому плед, который я принесла, сейчас лежит на её кровати, а не гниёт в камине, я видела его в окне. Ты можешь сколько угодно брызгать ядом, но факты — упрямая вещь. Беллатрикс замерла на полпути. Её ноздри гневно раздулись. Это была правда: она не смогла уничтожить этот чёртов плед, потому что Дельфини вцепилась в него мёртвой хваткой, лепеча, что он «пахнет солнцем и мятой». И это поражение пекло Беллатрикс изнутри сильнее любого проклятия. — Ты слишком много себе позволяешь, Грейнджер, — тихо, вкрадчиво произнесла Беллатрикс, медленно приближаясь. В её глазах снова заплясали опасные, безумные огоньки. — Ты ходишь по краю. Одно моё движение — и твоя идеальная министерская карьера закончится в безымянной могиле на этих болотах. — Одно твоё движение — и твоя дочь останется без единственного человека, который связывает её с живым миром и оберегает от Азкабана, — Гермиона резко развернулась, оказавшись лицом к лицу с ведьмой. Между ними было всего полметра. Гермиона чувствовала тяжёлый, пьянящий запах пепла и сухой травы, исходящий от Беллатрикс. — Ты думаешь, ты бессмертна? Если меня не станет, Министерство перевернёт эти болота вверх дном в поисках моего убийцы. И они найдут Дельфи. Что ты тогда сделаешь, Беллатрикс? Будешь отстреливаться заклинаниями, держа четырёхлетнего ребёнка на руках? Они смотрели друг другу прямо в глаза. Противостояние взглядов было настолько яростным, что, казалось, воздух между ними вот-вот затрещит от напряжения. Беллатрикс тяжело и прерывисто дышала, её губы дрожали от невысказанного проклятия. Она ненавидела Грейнджер за её правоту. Но в этот момент с верхнего этажа послышался страшный грохот. Обе женщины одновременно вскинули палочки, разворачиваясь к лестнице. Сверху донёсся испуганный вскрик девочки, а затем — тяжёлый, хриплый рык. Замок, слишком долго стоявший заброшенным, привлёк незваного гостя. Из темноты галереи показались светящиеся жёлтые глаза и массивная, покрытая жёсткой шерстью туша раненого, одичавшего оборотня. Тварь учуяла лёгкую добычу. Беллатрикс среагировала мгновенно. С диким, яростным криком она взлетела по ступеням, на ходу посылая в тварь мощные взрывные заклятия. Но оборотень, ослеплённый голодом и болью, увернулся, прыгая прямо в направлении детской комнаты. Гермиона не думала ни секунды. Вся её министерская осторожность испарилась. Грейнджер вскинула палочку, выкрикивая сложнейшее заклятие пут: — «Инкарцеро»! Из воздуха соткались прочные стальные цепи, опутавшие лапы зверя на лету. Этой секунды Беллатрикс хватило. С её губ сорвалось невербальное, страшное по своей силе Тёмное проклятие, и оборотень замертво рухнул на каменный пол галереи, едва не придавив своим весом выскочившую из комнаты дочь. Беллатрикс упала на колени, судорожно прижимая к себе плачущую Дельфи, закрывая её своим телом от всего мира. Её плечи мелко дрожали. Гермиона медленно поднялась по лестнице, тяжело дыша. Зверь был мёртв, но её внимание было приковано к Беллатрикс. Великая и ужасная ведьма сейчас выглядела просто испуганной женщиной, готовой умереть за своего ребёнка. Беллатрикс медленно подняла голову. Её дикий, загнанный взгляд встретился со взглядом Гермионы. В нём больше не было высокомерия — только глухое, потрясённое осознание того, что грязнокровка Грейнджер только что защитила её дочь. Запах палёной шерсти, застарелой крови и удушливого озона заполнил галерею второго этажа. Дельфи, уткнувшись носом в изорванный ворот мантии Беллатрикс, тихо, хрипло всхлипывала, судорожно перебирая тонкими пальчиками жёсткие, спутанные кудри матери. Магия младенца, потревоженная страхом, заставляла осколки разбитого витража на полу мелко вибрировать и звенеть. Гермиона медленно опустила волшебную палочку, но пальцы её сводило судорогой от напряжения. Сердце колотилось в самое горло.  Она знала: раненый хищник опасен вдвойне, а Беллатрикс сейчас была именно таким существом — загнанным, безумным и смертоносным. Ведьма тяжело, прерывисто дышала, её грудь под тугим, покрытым копотью корсетом высоко поднималась, а безумный взгляд блуждал по массивной туше поверженного оборотня, словно она ждала, что проклятая тварь снова поднимется. — Уведи её в комнату, — не узнавая собственного голоса, хрипло произнесла Гермиона. — Я займусь этим. Если Министерство зафиксирует стихийный всплеск и труп ликантропа, сюда пришлют мракоборцев. Беллатрикс не ответила. Она резко, одним слитным движением поднялась на ноги, хищно прижимая к себе девочку, и бросила на Грейнджер короткий, леденящий взгляд. В нём не было привычной безумной издёвки — лишь глухое, яростное недоумение человека, чью картину мира только что безжалостно растоптали. Полы её длинного чёрного платья взметнулись, когда она скрылась за дубовой дверью детской. Замок снова погрузился в гнетущую тишину, прерывемую лишь глухими ударами шотландского ливня по крыше. Гермиона глубоко вздохнула и подняла палочку. — «Тергео», — выдохнула она, очищая каменные плиты от густой, темной крови. — «Эванеско». Убрать массивную тушу оборотня было сложнее — магия этих существ сопротивлялась простейшему исчезновению. Пришлось прибегнуть к глубокой трансфигурации, превратив мёртвого зверя в тяжёлое, иссохшее бревно, а затем сжечь его в камине с помощью контролируемого заклятия «Инсендио». Когда с коридором было покончено, Гермиона почувствовала, как левое плечо пронзила острая, пульсирующая боль. Мантия на спине оказалась разорвана, а сквозь ткань проступало тёмное пятно. Во время прыжка тварь всё же зацепила её когтями. Гермиона знала, что раны от оборотня не заживают полностью, если они нанесены в полнолуние, но сейчас, к счастью, была лишь первая четверть луны — и всё же проклятая кровь зверя заставляла кожу гореть, будто к ней приложили раскалённое железо. Она устало опустилась на верхнюю ступеньку лестницы, трясущимися руками достала из бисерной сумки флакончик с экстрактом бадьяна и попыталась дотянуться до раны, шипя сквозь зубы от невыносимого жжения. — Криворукая девчонка. И это — гордость Визенгамота, — раздался из темноты коридора ядовитый, хриплый шёпот. Беллатрикс стояла у косяка. Впервые Гермиона видела её без волшебной палочки в руках — пальцы ведьмы были свободны, но скрючены, словно когти. Она медленно приближалась, её шаги по холодному камню были бесшумными, как скольжение змеи. — Я сама справлюсь, Блэк, — процедила Гермиона, упрямо выворачивая сустав, чтобы капнуть зелье на спину. — Заткнись, грязнокровка, — Беллатрикс бесцеремонно опустилась на ступеньку рядом. От неё веяло сыростью, горькой настойкой полыни и едва уловимым, пугающим запахом чистой Темной магии. Она силой вырвала флакон из пальцев Гермионы и резко, без капли жалости, рванула край её мантии вниз, обнажая плечо. Гермиона замерла, почти перестав дышать. Близость этой женщины ощущалась как удушающее ментальное давление. Тонкие, ледяные пальцы ведьмы, оканчивающиеся острыми, обломанными ногтями, коснулись горячей кожи Гермионы. Беллатрикс опрокинула флакон. Бадьян зашипел, выпуская струйки зеленоватого дыма. Ведьма втирала его грубо, нарочито сильно, словно упиваясь болью, которую причиняла Грейнджер, но её движения были точными, выверенными годами дуэлей и выживания. — Ты могла использовать «Импедименту». Могла аппарировать, бросив нас, — тихо, почти зловеще заговорила Беллатрикс, не поднимая глаз от раны. Ее голос вибрировал от сдерживаемой ярости. — Зачем ты закрыла её своим щитом? Она для тебя — выродок. Продолжение Того, чьё имя твои трусливые друзья боятся произносить до сих пор. Ты должна была выжечь эту комнату вместе с ней! Гермиона крепко зажмурилась, сжимая кулаки так, что ногти вонзились в ладони, пока бадьян стягивал рваные края кожи. — Она ребёнок, Беллатрикс, — сквозь зубы ответила Гермиона. — В ней течёт кровь Блэков, кровь... Его. Но она не выбирала своего отца. И я не Министерство магии, чтобы судить младенцев по законам кровной мести. Беллатрикс на секунду замерла. Её пальцы остановились в каком-то полусантиметре от старого, неровного белёсого шрама на предплечье Гермионы. От того самого слова, которое Беллатрикс лично, с безумным смехом, вырезала на её руке на полу Малфой-мэнора. Две отметины оказались рядом: одна — уродливое клеймо прошлого, нанесённое садизмом Беллатрикс; другая — свежая, сочащаяся сукровицей рана, полученная при защите её единственной дочери. Лицо Беллатрикс исказилось. Это была страшная, судорожная гримаса, в которой первобытная спесь чистокровной волшебницы столкнулась с безумным, извращённым чувством долга. Пожиратели Смерти не оставались в долгу перед теми, кого презирали. Сама мысль о том, что жизнь её дочери теперь связана с милосердием магглорожденной, жгла её сильнее, чем святая вода. Она резко, словно обжегшись о плоть Гермионы, отдернула руки и с глухим стуком швырнула стеклянный флакон на ступени. — Ты безумна, Грейнджер, — выплюнула Беллатрикс, поднимаясь во весь рост. В полумраке холла она снова казалась безумным, мстительным призраком Азкабана. Её глаза лихорадочно блестели ненавистью и гордостью. — Возвращайся в свой стеклянный загон к Поттеру. Лижи сапоги новому министру. Тебе не место среди настоящей магии. Гермиона медленно, преодолевая боль, натянула мантию на плечо, скрывая рану. Она поднялась и посмотрела прямо в это исхудавшее, некогда красивое, а теперь изуродованное безумием лицо. — Я уйду, — спокойно, без тени страха ответила Гермиона. — Но я вернусь через неделю. Барьеры замка истощены после нападения, древняя магия Блэков уходит в землю, как вода. Если ты не хочешь, чтобы следующим гостем здесь был дементор или отряд мракоборцев — тебе придётся принять мою помощь. Беллатрикс ничего не ответила. Она лишь оскалилась, круто повернулась на каблуках и скрылась в глубине темного коридора, оставив после себя шлейф ледяного воздуха. Но Гермиона знала: древние, незыблемые стены их войны дали течь. И Тёмная магия, сковавшая их когда-то узами боли, теперь сплетала их судьбы в совершенно иной, куда более опасный узел.