A Ticket to the North

Гермиона вернулась во вторник. На этот раз она не стала дожидаться выходных: защитный контур поместья после набега оборотня буквально расползался по швам. Призрачные барьеры Блэков источали гнилостный, фосфоресцирующий фиолетовый дым, который в Шотландии мог привлечь любого — от рыщущих в глуши кентавров до министерских загонщиков. Воздух на границе чар горчил, пах тухлой болотной водой и разлагающейся плотью. Беллатрикс обнаружилась на заднем дворе. Она сидела на поваленной, покрытой лишайником каменной статуе какого-то своего чистокровного предка, лениво обдирая ногтями кору со старого сухого тиса. Рядом на пожухлой траве Дельфи увлечённо строила замок из сосновых шишек. Малышка не касалась их руками — под её короткие, лепечущие звуки шишки левитировали в паре дюймов от земли, повинуясь нестабильной стихийной магии. При появлении Грейнджер Беллатрикс даже не повернула головы. Лишь её худые плечи под накинутой чёрной шерстяной шалью едва заметно напряглись, а пальцы глубже вонзились в сухую древесину. — Я принесла чертежи защитных цепей тринадцатого века, — с порога заявила Гермиона, доставая из сумки тугие свитки пергамента, скреплённые министерской сургучной печатью. — Твои родовые чары завязаны на крови, Беллатрикс, но их структура мертва. Если мы не наложим поверх них рунную сетку скрытия на основе «Фиделиуса» и древнескандинавских знаков заземления, Министерство зафиксирует всплеск, даже если твоя дочь просто вздумает трансфигурировать камень. Беллатрикс издала короткий, сухой смешок, наконец соизволив взглянуть на Гермиону. В её ввалившихся глазах, окружённых сеткой глубоких морщин, вспыхнуло прежнее, азкабанское презрение. — Руны? Ты хочешь обвесить замок древних Блэков своими министерскими побрякушками, грязнокровка? Моя магия держит эти стены дольше, чем существует твой никчёмный Департамент. — Твоя магия сквозит, как дырявое решето, — спокойно парировала Гермиона, раскатывая пергамент прямо на плоском гранитном обломке и прижимая края камнями. — Или ты думаешь, что ликантроп пришёл сюда, потому что соскучился по твоему безумному смеху? Он учуял брешь. Черти круг, Беллатрикс. Мне нужна твоя палочка, чтобы привязать руны к крови дома. Моё колдовство замок отторгнет. Ведьма медленно поднялась со статуи. В её движениях по-прежнему угадывалась хищная, кошачья грация, но взгляд оставался ледяным. Она подошла почти вплотную, заглядывая через плечо Гермионы на чертежи. От неё пахло полынью, застарелым дождём и чем-то остро-опасным, похожим на порох. — Храбрая девочка, — вкрадчиво прошептала Беллатрикс прямо на ухо Гермионе, отчего у той против воли по коже пробежали мурашки. — Просить палочку у Пожирательницы смерти. Ты уверена, что я не выпущу тебе кишки, как только ты повернёшься спиной? — Уверена, — Гермиона даже не шелохнулась, хотя её пальцы, держащие край пергамента, побелели. — Потому что за твоей спиной сидит Дельфини. И если ты убьёшь меня, вы обе сгниете здесь без провизии и зелий. Хватит разыгрывать театр, Беллатрикс. Работай. Они провели на ногах больше четырёх часов. Это была изнурительная, ювелирная и опасная магия, требовавшая абсолютной концентрации. Гермиона высчитывала углы рунных пересечений, сверяясь со старинными фолиантами, а Беллатрикс точными, резкими взмахами своей изогнутой палочки вплавляла фиолетовые нити Тёмной магии в древние камни фундамента. Несколько раз кончики их палочек случайно соприкасались в воздухе, и между ними с сухим треском проскакивал фиолетовый разряд — дикое сопротивление двух полярных магических сущностей. Они отдёргивали руки, словно от ожога, обменивались злыми, полными ненависти взглядами — и снова продолжали. Когда последняя руна скрытия вспыхнула багровым серебром и впиталась в гранит, замок словно глубоко вздохнул. Пространство вокруг поместья ощутимо сжалось. Туман с моря стал плотнее, тяжёлой стеной отсекая их от остального мира. Гермиона без сил опустилась прямо на каменные ступени крыльца, чувствуя, как от магического истощения крупно дрожат колени. Её волосы окончательно превратились в спутанное гнездо из-за шотландского ветра. Перед её лицом внезапно появилась грубая глиняная кружка. Беллатрикс стояла сверху, удерживая её за щербатый край. Лицо ведьмы было бледным, почти прозрачным от усталости, мокрые кудри прилипли ко лбу. — Пей, — коротко бросила она. — Там настойка из крапивы и корня солодки. Очищает кровь от магических откатов. Сахара нет. Я не держу в доме маггловскую сладость. Гермиона удивлённо подняла глаза, но кружку взяла. Напиток оказался обжигающе горячим и невыносимо горьким, но тепло мгновенно разлилось по телу, унимая дрожь в суставах. Беллатрикс опустилась на противоположный край ступени, поджав колени к груди и глядя на серые, бесконечные болота. — Моя сестра Цисси... — тихо, почти беззвучно заговорила Беллатрикс, и Гермиона замерла, боясь шевельнуться. В этом голосе не было безумия — только глухая, вековая усталость женщины, чья война затянулась на всю жизнь. — Она всегда говорила, что упрямство — это порок грязной крови. Но глядя на тебя, Грейнджер, я думаю, что это проклятие. Зачем тебе это? Какое тебе дело до отродий Слизерина? Гермиона посмотрела на её профиль — резкий, гордый, обезображенный штрихами пережитого насилия и тюрьмы. — Я не знаю, Беллатрикс, — честно ответила Гермиона, глядя на дно своей кружки. — Наверное, в Лондоне я должна быть идеальным министром и героиней без страха и упрека. А здесь... здесь я просто заделываю дыры в стенах, которые мы сами же и разрушили. Беллатрикс медленно повернула голову. Её чёрные, бездонные глаза встретились со светлыми глазами Гермионы. Между ними больше не было палочек, проклятий или министерских отчётов. Была только звенящая тишина шотландских болот, горький травяной сок и первая настоящая, глубокая трещина в фундаменте их обоюдной ненависти. ~ Прошёл ещё месяц. Рунная сетка держалась идеально, но внутри самого замка Беллатрикс штормило так, словно все дементоры Азкабана разом вернулись в её голову. Доверие, едва зародившееся между ними, было хрупким и болезненным. Стоило Гермионе случайно упомянуть какое-то министерское распоряжение или задержаться с визитом на день, как Беллатрикс тут же замыкалась в себе, выстраивая глухую стену из сарказма и паранойи. Она демонстративно крутила палочку, напоминая, что Грейнджер здесь — лишь враг, которого терпят. Но магия помнила другое. Она помнила горький чай на крыльце и то странное, глухое чувство безопасности, которое Грейнджер приносила с собой в этот проклятый дом. В ту субботу ливень затопил болота так, что тропинки превратились в грязное месиво. Гермиона переступила порог замка, тяжело дыша и стряхивая воду с капюшона. В холле было необычно холодно, камин не горел. Она нашла Беллатрикс в малой гостиной на втором этаже. Ведьма сидела прямо на полу, прислонившись спиной к облупившейся стене. Её палочка валялась в паре ярдов, а сама Беллатрикс судорожно сжимала пальцами виски. Её сильно трясло. Лихорадочный, дикий взгляд был устремлён в пустой угол комнаты, где под потолком сгущалась странная, липкая чёрная субстанция — обскуральный отголосок старых проклятий Блэков, реагирующих на ментальный срыв хозяйки. Малышки нигде не было видно — видимо, Беллатрикс успела запереть её в дальней спальне, чувствуя приближение приступа безумия. — Уходи, Грейнджер… — хрипло, едва разжимая губы, выплюнула Беллатрикс. Её голос срывался на змеиный свист. — Убирайся. Моя голова… они кричат там. Твоё Министерство… Вы все сдохнете… Её сознание окончательно соскользило в прошлое, в каменные мешки Азкабана. Тёмная магия в углу комнаты зашевелилась, вытягивая чернильные щупальца к Беллатрикс, подпитываясь её страхом. Гермиона не отступила. Вместо этого она быстро подошла и опустилась на колени прямо перед ведьмой, перекрывая ей обзор на угол. — Беллатрикс, посмотри на меня, — твёрдо скомандовала Гермиона, хватая её за ледяные запястья. Пульс ведьмы бился с бешеной скоростью. Беллатрикс попыталась вырваться, оскалила зубы, готовая буквально вцепиться в Гермиону ногтями, но Грейнджер держала намертво, фиксируя её руки своим весом. — Отпусти, грязнокровка! Я уничтожу тебя! — прорычала Беллатрикс, но в этом рыке было больше беспомощности и боли, чем реальной угрозы. — Беллатрикс, тише! Ты не в Азкабане. Лорда больше нет. Министерства здесь нет. Посмотри на меня! — Гермиона подалась вперёд, почти касаясь своим лбом лба ведьмы, заставляя ту сфокусировать взгляд. — Здесь только я. И Дельфи. Ты дома, слышишь? Ты в поместье Блэков. Беллатрикс замерла. Её судорожный вздох оборвался. Чёрные глаза наконец-то сфокусировались на лице Гермионы. Так близко она её ещё не видела: мелкие капли дождя на ресницах Грейнджер, её упрямо сжатые губы и этот невыносимый, тёплый запах мяты, который ворвался в её личный ад и начал вытеснять запах тюремной сырости. Внутри Беллатрикс что-то надломилось. Напряжение, которое она копила годами, за секунду превратилось в глухое, обжигающее тепло. Она перестала вырываться. Её пальцы, только что сжимавшие ладони Гермионы в попытке сделать больно, вдруг судорожно переплелись с пальцами Грейнджер, ища опору. Они сидели на полу, тяжело и синхронно дыша. Гермиона медленно, не разрывая зрительного контакта, высвободила одну руку и мягко, осторожно коснулась щеки Беллатрикс, стирая сорвавшуюся слезу. Кожа ведьмы была горячей, как при лихорадке. Беллатрикс зажмурилась от этого прикосновения, едва заметно подавшись навстречу чужой ладони. Чёрная субстанция в углу комнаты, лишившись подпитки от её страха, с тихим шипением растворилась в воздухе. Замок снова затих. — Ты невыносима, Грейнджер, — прошептала Беллатрикс, открывая глаза. В них больше не было безумия — только глубокая, обнажённая усталость. Она медленно отстранилась, разрывая контакт, но её взгляд продолжал удерживать Гермиону сильнее любых цепей. — Ты ломаешь всё, что я знаю о мире. — Мир изменился, Беллатрикс, — тихо ответила Гермиона, поднимаясь на ноги. — И тебе придётся с этим смириться. ~ На следующий день после срыва Беллатрикс выстроила вокруг себя такие глухие баррикады из сарказма, словно пыталась защититься от самой себя. Когда Гермиона спустилась на кухню, ведьма уже стояла там, демонстративно вычищая старинный серебряный кинжал Блэков и упрямо не поднимая глаз. По её позе Гермиона поняла: Беллатрикс ненавидит себя за вчерашнюю слабость. Пожирательница смерти не должна была позволять грязнокровке держать себя за руки. — Если ты думаешь, Грейнджер, что вчерашнее что-то изменило, то твои хвалёные мозги окончательно усохли, — лениво, с нарочитым высокомерием протянула Беллатрикс, проверяя остроту лезвия. — Я просто была утомлена. Моя магия временно взбунтовалась. Не вздумай возомнить себя моим спасителем. Гермиона даже не повернулась к ней, методично насыпая сухую траву в кружку. — Я и не думала. Своё эго можешь оставить при себе — меня интересует только то, чтобы ты не разнесла этот дом во время следующего приступа. Кинжал со звоном вонзился в старый деревянный стол в паре дюймов от руки Гермионы. Беллатрикс мгновенно оказалась рядом, её дыхание обжигало шею, а в глазах плясали опасные искры упрямой гордости. — Не смей говорить со мной в таком тоне, девчонка. Я могу уничтожить тебя за секунду. Гермиона медленно повернулась к ней. Между ними снова возникло то самое удушающее, магнетическое напряжение. — Ты не убьешь меня, — тихо ответила Гермиона. — Не потому, что не можешь. А потому, что тогда этот замок снова станет твоей персональной тюрьмой. А тебе... тебе нравится, когда я прихожу. Признай это хотя бы раз. Беллатрикс замерла, её пальцы на рукояти кинжала дрогнули. Обезоруживающая честность Грейнджер била точнее любого заклятия. Ведьма тяжело задышала, а затем медленно отступила на шаг, криво усмехнувшись: — Ты невыносима, Грейнджер. Худшая из всех, кого я знала. Она развернулась и стремительно покинула кухню. Но Гермиона успела заметить, как на мгновение расслабились её плечи. Внутри Беллатрикс, глубоко под слоями чистокровной спеси, медленно, но верно разгорался пожар, который она больше не могла контролировать. Вечером, когда Гермиона сидела в прохладной библиотеке, на её плечи вдруг опустилась тяжёлая, тёплая шерстяная шаль, пахнущая полынью и грозой. Беллатрикс уже скрылась в темноте коридора, не оборачиваясь. Гермиона мягко улыбнулась, плотнее заворачиваясь в ткань. На сегодня их война была окончена. ~ В следующее воскресенье Гермиона едва удержала равновесие, когда барьеры замка пропустили её внутрь. Сумка с заклятием незримого расширения на этот раз весила как приличный сундук — чары расширения объёма не уменьшали реальный вес вещей, если их становилось слишком много. Грейнджер с глухим стуком опустила её на столик в холле. Беллатрикс бесшумно спустилась по лестнице, на ходу застёгивая серебряные пуговицы на манжетах. Увидев внушительные габариты ноши, она скептически выгнула бровь. — Ты решила перевезти сюда весь Косой переулок, Грейнджер? Или Министерство наконец-то выставило тебя за дверь? Гермиона начала методично выкладывать содержимое на деревянную поверхность: — Это для твоей дочери. Два зимних комбинезона, тёплые ботинки на меху — шотландская зима близко, а её старая обувь уже жмёт в пальцах. Свежие яблоки, апельсины, новые укрепляющие настойки. И... вот. Гермиона достала из сумки коробку, сквозь прозрачное окошко которой виднелась плюшевая, уморительно пушистая сова с огромными жёлтыми глазами-пуговицами. Из-за колонны тут же показался любопытный нос девочки, чьи глаза загорелись неподдельным восторгом. Беллатрикс шумно и пренебрежительно фыркнула. — Игрушки? Маггловский хлам. Моя дочь развлекается изучением боевых сглазов, а ты подсовываешь ей эту набитую опилками птицу? Ей не нужны эти глупости. — Ребёнку нужны игрушки, Беллатрикс. Даже если её мать — чистокровная фанатичка, — отрезала Гермиона, мягко подтолкнув коробку в сторону замершей девочки. Малышка тут же цапнула её и с тихим писком утащила вглубь коридора. — И да, там ещё шоколадные лягушки и лакричные палочки. Постарайся не уничтожить их из принципа. Гермиона тем временем вытащила тёплую женскую обувь из драконьей кожи на меху и плотный сверток из дорогой, глубокого чёрного цвета шерстяной ткани, отделанной мягким мехом по воротнику. Это было роскошная, тёплая зимняя мантия-пальто, сшитое на заказ в Косом переулке, но без министерских бирок. Гермиона аккуратно положила его поверх коробок. — Это тебе, — негромко сказала Гермиона. — Твоё старое платье скоро превратится в лохмотья, а в замке гуляют сквозняки. Там же свитера, плотные брюки и термобельё. Беллатрикс шумно выдохнула сквозь зубы и демонстративно закатила глаза к потолку, всем своим видом показывая, насколько ей эта опека стала обузой. — О Мерлин, Грейнджер, избавь меня от своих лекций, — фыркнула она, качнув головой. — Чистокровные Блэки не умирают от лёгкого сквозняка. Моя магия согреет меня быстрее, чем эти твои тряпки. — Твоя магия на пределе, и ты это прекрасно знаешь, — Гермиона резко сократила расстояние между ними, остановившись в паре шагов. В её глазах зажглась упрямая, жёсткая хватка. — От твоего истощения можно просто умереть. И что тогда? Ты подумала, что будет с дочерью? Ребёнок останется абсолютно один в этом заброшенном склепе. Её никто не найдёт, Беллатрикс. Так что прекращай выставлять напоказ свою гордость и забирай всё, что я принесла. Слово «умереть» повисло в сыром воздухе холла тяжёлым грузом. Беллатрикс мгновенно подобралась, словно её ударили наотмашь. Сарказм слетел с её лица, оставив лишь мертвенную бледность. Напоминание о том, что её слабость может стоить безопасности дочери, ударило по самому больному месту. Гермиона тем временем вытащила последние две вещи: небольшую стеклянную баночку с ароматными, тёмными зёрнами и плотную пачку крепкого табака. — Это нормальный кофе. И сигареты. Я заметила, что твои запасы закончились ещё неделю назад, а от твоих попыток курить сушёную полынь скоро загорится библиотека. Беллатрикс смотрела на этот натюрморт на столе. На тёплые вещи для её дочери, на пачку сигарет, теплые сапоги нужного размера, на мантию, выбранную специально для неё. Это было так далеко от войны, от Лорда и от Азкабана. Это была чистая, неприкрытая человеческая забота, к которой Беллатрикс абсолютно не знала, как относиться. Её привычный мир состоял из приказов, пыток, верности и боли. В её глазах больше не было безумного блеска. Лихорадочный огонь уступил место чему-то глубокому, тёмному и бесконечно уставшему. Беллатрикс медленно подошла к столу.  Её тонкие пальцы коснулись мягкого меха на воротнике новой мантии, словно проверяя, реальна ли она. Она не стала кричать или сыпать проклятиями. Ведьма просто закрыла на секунду глаза, делая медленный, глубокий вдох, а затем открыла их и едва заметно, коротко кивнула Гермионе. В этом молчаливом жесте было больше капитуляции её гордости и больше зарождающегося, хрупкого доверия, чем во всех словах, которые она могла бы сказать. — Спасибо, Грейнджер, — хрипло, почти беззвучно сорвалось с её губ, прежде чем она подхватила банку с кофе и пачку табака, направляясь в сторону кухни. На старой кухне замка Блэков пахло так, как не пахло последние полвека. Настоящий, крепкий кофе медленно наполнял комнату густым, обволакивающим ароматом, который упрямо вытеснял вековую сырость. Беллатрикс стояла у старой плиты. На ней уже была та самая новая шерстяная мантия, которую принесла Грейнджер — ведьма набросила её на плечи сразу же, словно пыталась согреться изнутри. Пальто сидело идеально, подчёркивая её бледность и острые плечи. Она повернулась, удерживая обе кружки за тонкие ручки, и скользнула к столу, за которым сидела Гермиона. — Твой напиток, Грейнджер, — лениво протянула Беллатрикс, со стуком опустив кружку прямо перед Гермионой. — Без сахара и молока. Надеюсь, твой изнеженный министерский желудок это переварит. Беллатрикс присела напротив, изящно перекинув ногу за ногу. Она достала из новой пачки сигарету, чиркнула палочкой, высекая маленькую искру, и сделала глубокую затяжку. На секунду ведьма прикрыла глаза, выпуская тонкую струйку сизого дыма к тёмному потолку. В этот момент, без лихорадочного блеска и вечного оскала, она выглядела пугающе красивой и... спокойной. Тепло от горячего кофе и качественного табака явно делало своё дело, топя остатки её утренней агрессии. Вдруг тишину кухни нарушил быстрый, шлёпающий топот маленьких ножек.  Дверь резко распахнулась, и в комнату влетела Дельфини. Девчушка изо всех сил прижимала к себе пушистую плюшевую сову, практически зарывшись носом в её мягкое крыло, а в другой ручке намертво сжимала недоеденную шоколадную лягушку. На её щеке уже красовался заметный мазок от тёмного шоколада. Малышка резко затормозила посреди кухни. Её огромные, темные детские глаза скрестились на Гермионе. Гермиона замерла, боясь сделать лишнее движение, чтобы не спугнуть девочку. Она лишь чуть заметно наклонила голову и тепло улыбнулась: — Привет, Дельфи. Тебе нравится сова? Малышка сделала несмелый шаг вперёд, шурша новыми ботиночками. Наследница тёмного рода явно унаследовала от родителей не только сильную магию, но и абсолютно несгибаемое упрямство Блэков. Она не знала, кто такая Грейнджер, но её детская, чистая магия безошибочно тянулась к чужому, спокойному источнику тепла. Девочка подошла прямо к стулу Гермионы. Она протянула ей свою плюшевую птицу, заглядывая снизу вверх: — Её зовут Луна. Подержи её, пока я доем лягушку? Она хорошая. Гермиона аккуратно взяла игрушку, чувствуя, как внутри неё окончательно плавится последний лёд. Она посмотрела на Беллатрикс — та сидела, отвернувшись к окну, упрямо кусая губы, но в её плечах, укутанных в новую мантию, больше не было смертельной опасности. Только глухое, ворчливое, но такое человеческое тепло. Гермиона бережно усадила плюшевую сову к себе на колени, стараясь не задеть крылышком игрушки горячую глиняную кружку. Малышка, устроившись прямо у её ног, увлечённо расправлялась с шоколадной лягушкой, изредка поднимая на гостью сияющие глаза и что-то лепеча на своём детском, понятном только ей языке. Беллатрикс сидела напротив, замерев, словно изваяние из тёмного, иссечённого трещинами мрамора. Она упрямо смотрела в окно, на беспросветную серую пелену шотландского ливня, но Гермиона замечала, как судорожно дёргался уголок её бледных губ каждый раз, когда дочь слишком звонко смеялась. Великая ведьма, чьё имя когда-то заставляло цепенеть всю магическую Британию, молчала. Но её молчание больше не душило параноидальной жаждой убийства — оно ощущалось как зыбкое, хрупкое перемирие, подписанное на пожелтевшем клочке пергамента.  В полумраке кухни новая шерстяная мантия мягко обнимала её исхудавшие плечи, и Беллатрикс то и дело неосознанно потирала пальцами её плотный край, словно с трудом привыкая к мысли, что тепло может исходить от обычной ткани, а не от удушающего реверберационного пламени или ярости «Адского огня». К вечеру ливень за окном сменился густым, хлопьевидным снегом. Замок погрузился в полумрак. Гермиона, решив проверить прочность наложенных рунных цепей, вышла на задний двор. Холодный воздух мгновенно обжёг лицо. Грейнджер подняла палочку, зажигая тусклый «Люмос», и начала медленно обходить периметр фундамента, вглядываясь в едва заметное серебристое свечение защитных рун. — Ты замёрзнешь здесь насмерть, Грейнджер, и мне придётся закапывать твой труп в мёрзлую землю, — раздался за спиной ленивый, хриплый голос. Гермиона обернулась. Беллатрикс стояла на крыльце, прислонившись плечом к каменной колонне. На ней были новые высокие сапоги из драконьей кожи и плотные тёплые брюки, которые Гермиона принесла утром. Поверх всего этого ведьма была наброшена новая чёрная мантия с меховым воротником. Она выглядела безупречно — грозная, изящная и, вопреки всему, согретая. Между её пальцев тлел огонёк сигареты, а в руке она держала кружку, от которой поднимался густой кофейный пар. — Я проверяю сетку. Снег давит на магические пласты, нужно убедиться, что они выдержат, — спокойно ответила Гермиона, подступая ближе к крыльцу. Беллатрикс сделала глубокую затяжку, провожая Грейнджер пристальным, нечитаемым взглядом. В её глазах больше не было лихорадочного безумия, только глубокое, затаённое тепло, которое она больше не пыталась яростно отрицать. Когда Гермиона поравнялась с ней, Беллатрикс молча протянула ей кружку с кофе. — Пей. Ты синеешь на глазах, министерская мышь. Мне не нужны твои обмороки. Гермиона удивлённо моргнула, но кружку взяла, согревая пальцы о глину. Кофе оказался невероятно крепким и обжигающим. Они стояли на крыльце рядом, плечом к плечу, глядя, как снег медленно засыпает серые шотландские болота. Между ними всё ещё лежали шрамы прошлого, подорванное доверие и тонны невысказанных обид. Но в этой звенящей зимней тишине, окутанной запахом табака и крепкого кофе, они обе понимали: прошлая война отступала, уступая место чему-то новому, пугающему и бесконечно тёплому. Мелкие трещины в их обороне окончательно превратились в глубокие разломы, и пути назад больше не было.