Nirvana du bleu de Montréal

Утро пришло серое и влажное, как выстиранная простыня, которую забыли выжать. Лиара проснулась от того, что в окно стучала ветка — старая, корявая, которая каждый день норовила разбить стекло. Она лежала в постели несколько минут, глядя в потолок, и восстанавливала события прошлой ночи: переулок, кровь, незнакомец. Даниэль. Имя прозвучало в голове мягко, как шаги по ковру. Она села, потянулась — хрустнули позвонки. Лицо болело: скула распухла, на лбу запеклась корочка, губа треснула, но не сильно. В зеркале над комодом отразилась девушка с синяком под глазом и рыжими кудрями, которые после сна превратились в нечто среднее между одуванчиком и взрывом на макаронной фабрике. Вчерашняя куртка висела на стуле. Она провела по ней рукой — ткань была плотной, дорогой, но старой, поношенной до комфортного состояния. Карманы пустые, если не считать смятой бумажки от жвачки и спичечного коробка с одной спичкой. Платок лежал на батарее, сухой и чистый, но красное пятно так и не вывелось до конца — осталось бледно-розовым. Она сложила его вчетверо и сунула в карман пиджака. Надо было вернуть. Вместе с кожанкой. Но где его искать? "Живу недалеко" — это не адрес. "Даниэль" — это не фамилия. Она вышла на крыльцо с чашкой кофе — растворимого, с молоком из пакета. Ступеньки были мокрыми, небо низким. Она закурила и подняла глаза. Он стоял у фонарного столба напротив её дома. Тот самый. Вчерашний. Даниэль. Утро высветило его безжалостно — ночное спасение было романтичным, дневной свет оказался прозаичнее. Волосы спутаны, под глазами тени, куртка отсутствует — ах да, она у неё, — и вообще он выглядит как человек, который плохо спал на чужом диване. Но глаза — эти глаза остались прежними. Тёплыми, живыми, с той детской растерянностью, которая вчера её рассмешила. Он смотрел на неё. Лиара моргнула. Синяк под её глазом, наверное, был великолепен. Волосы — ещё лучше. Жёлтый огромный свитер, джинсы, кеды с отклеившейся подошвой — она выглядела как чучело, которое забыли убрать после Хэллоуина. — Вы, — сказала она. Без удивления. Скорее констатируя факт. — Я, — ответил он. И покраснел. — Куртку забыли. — Я знаю. — И платок. — И платок, — повторил он. Она затушила сигарету о перила — жест не самый изящный, но кто тут судья — и исчезла в доме. Вернулась через минуту с пиджаком в руках. Аккуратно сложенным. С платком в кармане. — Держите. Я постирала. Пятно не вывелось, извините. Кровь — она такая. Он взял одежду. Подержал в руках, не решаясь надеть. Потом посмотрел на неё — на синяк, на треснувшую губу, на эти рыжие кудри, которые она даже не пыталась пригладить. — Как вы себя чувствуете? — спросил он. — Жива. — Она пожала плечами. — Я... — Он запнулся. Провёл рукой по волосам — нервный жест, Лиара заметила его ещё вчера. — Наверное. Не знаю. Я проснулся и подумал, что надо проверить, как вы. И кожанку забрать. И платок. И... в общем, я просто пришёл. Она смотрела на него. Он стоял на тротуаре, сутулясь, как подросток и мял в руках собственный пиджак. В этом было что-то нелепое. Что-то совершенно неподходящее для статного мужчины. Что-то, что заставляло улыбаться. — Вы странный, — сказала она. — Знаю. — Очень странный. — Спасибо. — Это не комплимент. — Я знаю, — повторил он с той же кроткой улыбкой. — Но звучит как комплимент, если не вслушиваться. Она засмеялась. И тут же поморщилась — губа болела. — Вам нельзя смеяться, — заметил он. — У вас губа треснула. — А вам нельзя быть таким... — она не подобрала слова. — Каким? — Таким. — Она махнула рукой, обводя его всего — от спутанных волос до туфель, которые, как она только что заметила, были ещё старше её собственных кед. — Такими людьми нельзя быть. Это опасно. — Почему? — Потому что вас съедят. — Меня уже пробовали. — Он наконец надел свою вещь — и сразу стал выглядеть собраннее, старше. — Не понравилось. Выплюнули. Лиара хотела сказать что-то колкое, но в этот момент из приоткрытого окна дома донёсся звук радио. Кто-то включил его на полную мощность, и теперь динамик хрипел песней. Голос. Низкий, мягкий, чуть с хрипотцой. Французский текст, который она слышала уже раз десять за последнюю неделю, потому что эту песню крутили каждый час. Она узнала этот голос. И узнала мгновенно — не потому, что была поклонницей, и не потому, что следила за хит-парадами. А потому, что этот голос звучал вчера в переулке. Те же интонации. Та же манера чуть растягивать гласные, будто он разговаривал с ребёнком или с испуганным животным. — Это вы, — сказала она. Голос упал до шёпота. Даниэль замер. — Что? — На радио. Это вы поёте. Он не ответил. Но его уши стали пунцовыми. И это было красноречивее любых слов. Лиара перевела взгляд с его лица на окно, откуда всё ещё доносился голос — его голос, и обратно. Даниэль Лавуа. Так вот почему вчера она смотрела на него так странно. Не потому, что встречала в книжном. А потому, что видела его фотографию в газете. Месяц назад. Маленькую, на двенадцатой странице, где писали о новом альбоме какого-то канадца. "Nirvana bleu" — она запомнила название, потому что оно было красивым. Она не слушала этот альбом. Она вообще редко слушала радио — только фоном, только когда нечем было заняться. Но этот голос — этот голос врезался в память. Может быть, потому что он был из другого мира. Мира, где люди не бьют женщин в переулках. — Вы звезда, — сказала она. — Нет, — быстро ответил он. — Нет, я просто... — Вы певец. Вашу песню крутят по радио. Каждые полчаса. Я слышала её сегодня утром, пока варила кофе. И вчера. И позавчера. — Это не значит, что я... — Даниэль. — Она сделала шаг вперёд и посмотрела на него в упор. — Вы знамениты. Вас узнают на улицах. Ваше лицо — в газетах. Вы — Даниэль Лавуа. Он съёжился. Физически — стал меньше ростом, вжал голову в плечи, будто пытался спрятаться от собственной фамилии. И это было так нелепо, так смешно, так по-детски, что Лиара забыла о своей треснувшей губе и расхохоталась. — Ой, не надо, — простонал он. — Пожалуйста. Не надо смеяться. — Почему? Ты смешной. — Я не смешной. Я серьёзный человек. У меня альбомы. Я выступал в Париже. — И ты покраснел до корней волос, потому что какая-то девушка в жёлтом свитере узнала твой голос. — Ты специально это делаешь? — спросил он с отчаянием в голосе. — Что? — Дразнишь меня. — Нет, — она улыбнулась самой невинной улыбкой, на которую была способна с разбитой губой. — Я просто констатирую факты. Даниэль закрыл лицо руками. Простоял так три секунды, потом убрал ладони и посмотрел на неё сквозь пальцы — исподлобья, как нашкодивший кот. — Ты жестокая, — сказал он. — Я? — Лиара прижала руку к груди, изображая оскорблённую добродетель. — Это я жестокая? Это я, которую вчера спасли от бандита? И которая теперь узнаёт своего спасителя по радио? — Ты используешь мой героизм против меня. — Твой героизм — единственная причина, по которой я ещё не назвала тебя "месье Лавуа" и не попросила автограф для тёти. — У тебя есть тётя? — Нет. Но я могу её выдумать. Он улыбнулся. Невольно, но улыбнулся — широко, той самой нелепой улыбкой, которая шла ему больше, чем любая серьёзность. — Ты ужасна, — сказал он. — Это я знаю. А ты — Даниэль Лавуа, — она сделала паузу, наслаждаясь тем, как он снова заливается краской. — И ты забыл у меня куртку. И платок. А теперь стоишь под моими окнами и смотришь на меня так, будто я тебе должна. — Не должен. Ты ничего мне не должна. — Вот именно. — Она кивнула, удовлетворённая. — Поэтому я могу дразнить тебя сколько угодно. И ты ничего не можешь с этим сделать. Даниэль вздохнул. Тяжело, как человек, который понял, что проиграл битву, но ещё не сдался в войне. — Ладно, — сказал он. — Дразни. Но потом я отвечу. — Чем? — Не знаю. Приглашу тебя куда-нибудь, где ты будешь чувствовать себя неуютно. Например, на радио. Лиара подняла бровь. — На радио? — Да. Я там работаю. Веду передачу по вечерам. Иногда. — И ты предлагаешь мне прийти? — Почему нет? — Он пожал плечами, пытаясь изобразить безразличие — но уши его всё ещё горели. — Тебе это нравится. Сама сказала. И книги. И стихи. У нас в студии есть большая библиотека пластинок. Не для всех, но для меня — можно. — Ты хочешь показать мне тайные уголки радио? — Если ты так это называешь — да. Она смотрела на него. На его красные уши, на его дешёвые туфли, на его куртку, которая была ему в самый раз. И думала о том, что этот человек спас её жизнь вчера. Что он не попросил ничего взамен. Что он пришёл сегодня просто чтобы проверить, как она. И что теперь, когда она узнала, кто он такой, он не стал важничать. Он стоял перед ней и краснел, как мальчишка. И это знание — знание своей власти над ним — было сладким. Не злым, нет. А таким... человеческим. Тёплым. Как чай с мёдом. — Лавуа, — сказала она. — М-м? — Ты правда хочешь, чтобы я пришла? Или ты просто вежливый? — Я не вежливый, — ответил он. — Я просто хочу. Она не сдержалась и улыбнулась. — Ладно, — ответа она. — Я приду. Но только если ты пообещаешь, что там не будет твоих фанатов. — В семь утра? — он удивился. — В семь утра на радио нет никого, кроме сонных техников и меня. Фанаты спят. — Отлично. Значит, я приду в семь утра. Когда? — Завтра. — Он выдохнул, будто только что поднял тяжесть. — Завтра в семь. Я дам адрес. — А если я не приду? — Ты придёшь. — Откуда такая уверенность? — Потому что, — он посмотрел ей прямо в глаза — впервые за всё утро, — ты любопытная. И тебе интересно, что я за человек. И ты уже поняла, что радио — это единственное место, где я не могу сбежать. — Почему? — Потому что в студии нет двери с той стороны, — сказал он с самой серьёзной миной. — Я буду в ловушке. И ты сможешь дразнить меня сколько влезет. Губы девушки растянулись в широкой, хищной улыбке. — Ты глупец, Лавуа. — Я знаю. — Он улыбнулся. — Ты уже говорила. Он развернулся и пошёл прочь — быстрым шагом, не оглядываясь, но Лиара видела, как он на ходу поправил кожанку и сунул руку в карман, чтобы нащупать платок. Она смотрела ему вслед, пока он не свернул за угол. Потом вернулась в дом, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Она подошла к окну — тому самому, из которого доносилось радио. Песня уже кончилась, диктор говорил о пробках на мосту Жака-Картье. Лиара выключила приёмник и посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. Рыжие кудри, синяк под глазом, жёлтый свитер. — Завтра в семь утра, — сказала она себе. — Ты с ума сошла. Она улыбнулась и пошла мыть чашку из-под кофе. На губе выступила свежая капля крови. Лиара слизнула её — солёную, и почувствовала, как внутри что-то зажглось. Не пламя. Скорее спичка. Та самая, что лежала в его коробке.