Nirvana du bleu de Montréal

Радиостанция располагалась в старом здании на улице Сент-Катрин — в том районе, где булочные соседствуют с ночными клубами, а из окон вторых этажей свешивается выстиранное бельё. Лиара пришла ровно в семь, без опоздания, что для неё самой было удивительно. Обычно она опаздывала всюду, кроме тех мест, куда идти не хотела вовсе. Но сегодня она даже не стала долго возиться с волосами — просто собрала кудри в хвост, натянула тот же жёлтый свитер (другого всё равно не было) и вышла из дома, пока рассвет ещё боролся с остатками тумана. Дверь радиостанции была обшарпанной, с табличкой "CBF-FM" — буквы облупились, но держались. Внутри пахло пылью, старыми газетами и машинным маслом. Вахтёр — пожилой мужчина с усами, похожими на спящую гусеницу, — поднял глаза от кроссворда и окинул Лиару взглядом, в котором читалось: "Ещё одна". — Вы к кому? — К Даниэлю... Лавуа. — А, — усы шевельнулись. — Он в студии три. Второй этаж, налево, потом прямо, потом опять налево, потом лестница, потом... — Я запуталась на втором "налево". — Ничего, — вахтёр махнул рукой. — Там всё равно один коридор. Если упрётесь в стену — значит, прошли мимо. Лиара кивнула и пошла по коридору. Стены здесь были выкрашены в бледно-зелёный цвет — такой бывает в больницах и в домах престарелых. На стенах висели афиши: джазовые концерты, записи симфонических оркестров, портрет с подписью "Félix Leclerc". Студия три нашлась не сразу. Лиара дважды прошла мимо двери, потому что на ней не было таблички — только след от скотча. Она постучала. Тишина. Постучала громче. — Войдите! — голос Даниэля прозвучал приглушённо. Она вошла. Это была маленькая комната, разделённая надвое стеклянной перегородкой. В одной половине стоял стол с микрофоном, стул и пианино — старое, с пожелтевшими клавишами. В другой половине, за стеклом, возвышался пульт с кучей кнопок, рычажков и круглых шкал, напоминавших приборную панель космического корабля. Даниэль сидел за пультом и что-то нажимал, но, увидев Лиару, тут же вскочил и чуть не опрокинул стул. — Ты пришла, — сказал он. В голосе было удивление пополам с радостью. — Ты сомневался? — Немного. — Я же обещала. — Люди много чего обещают в семь утра, — заметил он и тут же осёкся. — В смысле... не то чтобы я не верил. Просто... — Лавуа, ты опять краснеешь. — Нет. Это освещение. — Здесь нет освещения. Здесь одна лампочка и та мигает. Даниэль вздохнул и провёл рукой по волосам. Сегодня они были ещё более взъерошены, чем вчера, — то ли он не причесался, то ли всю ночь работал. — Ладно, — сказал он, беря себя в руки. — Добро пожаловать на радио. Раз ты здесь, я покажу тебе студию. Всё равно эфир только через час. — А что, есть что показывать? — О, — он улыбнулся, и в глазах запрыгали искорки. — Ты даже не представляешь. Экскурсия началась с аппаратной. Даниэль встал у пульта и сделал широкий жест рукой, каким фокусники показывают пустой цилиндр перед тем, как достать из него кролика. — Вот, — сказал он. — Это сердце радио. Пульт. Видишь эти кнопки? — Вижу. — Я не знаю, зачем половина из них. — Что? — Серьёзно. — Он наклонился и понизил голос, как будто сообщал государственную тайну. — Когда я только устроился, мне сказали: "Вот эта включает микрофон, вот эта — музыку, а вот эту не трогай никогда". Я не трогаю. Но иногда, когда ночная смена уходит, я нажимаю её просто из любопытства. — И что происходит? — Ничего. Абсолютно. Поэтому я думаю, что это кнопка-самозванка. Её поставили, чтобы пугать стажёров. Лиара прыснула. Даниэль, воодушевлённый её реакцией, продолжил: — А вот это — катушечный магнитофон. Ему сто лет. Он заедает на каждой третьей записи, но техник отказывается его менять. — Почему? — Говорит, что у магнитофона есть душа. И что новый — просто кусок пластика, а этот — "старый друг, который помнит ещё голос Шарля Трене". — Трене? Это тот, который пел про море? — Он самый. Однажды я записывал интервью с одним поэтом, и магнитофон зажевал плёнку. Знаешь, что получилось? Поэт сказал: "Жизнь — это...", а дальше пошло "бзззззз". Я сохранил запись. По-моему, это лучшее определение жизни из всех, что я слышал. — Глубокая мысль. — Я тоже так подумал. Они вышли в коридор. Даниэль шагал впереди, попутно показывая на двери: — Здесь у нас библиотека пластинок. Точнее, чулан, куда свалили всё, что не поместилось в стеллажи. Там есть записи с тридцатых годов, которые никто никогда не слушал, потому что проигрыватель для них сломался ещё до моего рождения. — И ты не пытался его починить? — Пытался. Он задымился. — Серьёзно? — Нет. Но я решил, что это хорошая история. Буду рассказывать её в интервью. Вместо Баха. Лиара покачала головой, улыбаясь. Он был невозможен. Абсолютно невозможен. И это было прекрасно. Следующей была "комната отдыха" — крошечное помещение с продавленным диваном, кофейным столиком и автоматом по продаже газировки. — Здесь персонал пьёт кофе, — объяснил Даниэль. — И здесь же персонал жалуется на кофе. Это традиция. Каждое утро кто-нибудь делает глоток и говорит: "Это не кофе, а помои". И каждое утро все соглашаются и продолжают пить. — А ты? — Я не пью кофе. Мне хватает нервов. — Серьёзно? Ты — и не пьёшь кофе? — Кофеин делает меня слишком... — он замялся. — Слишком мной. А я и так собой перегружен. Лиара хотела съязвить, но не стала. Что-то в этой фразе прозвучало слишком искренне. Они поднялись на третий этаж по лестнице, которая скрипела на каждой ступеньке и играла почти мелодию — "до-ре-ми-фа-соль", если наступать правильно. — Слышишь? — спросил Даниэль. — Лестница? — Она в тональности до мажор. Я проверял. — Ты проверял тональность лестницы? — Конечно. А ты нет? — Вообще-то... — Лиара сделала вид, что задумалась. — Нет. Но теперь буду. — Вот видишь. Ты уже стала чуть-чуть больше "не от мира сего". Я горжусь. На третьем этаже было тихо. Коридор упирался в дверь с табличкой "Студия 5 — только для сотрудников". — А это что? — спросила Лиара. — Самое секретное место, — шёпотом ответил Даниэль. — Святая святых. Комната, куда не пускают никого. — И ты меня туда ведёшь? — Ну, технически я сотрудник. А ты — мой гость. — Или твоя жертва. — Или так, — легко согласился он. Он толкнул дверь. Это была студия звукозаписи. Настоящая. Большая комната с высоким потолком, обитым звукопоглощающими панелями. Посередине стоял рояль — чёрный, блестящий, окружённый микрофонами на стойках, как король в окружении придворных. В углу темнели виолончель и пара гитар. Воздух здесь был другой: сухой, спёртый, но какой-то торжественный. — Ого, — выдохнула Лиара. — Ага, — тихо ответил Даниэль. — Я люблю это место. Здесь записывают оркестры. Иногда — хоры. Акустика — как в соборе. — Ты здесь записывал свои песни? — Некоторые. Но больше всего я люблю просто сидеть здесь ночью, когда никого нет. Играть для себя. Никто не слышит, кроме рояля. — И лестницы. — И лестницы, — улыбнулся он. — Она мой единственный критик. И знаешь, она никогда не жалуется. Они постояли в тишине. Ли вдруг подумала, что впервые за долгое время молчание не было неловким. Оно было... правильным. Как пауза в музыке — не пустота, а часть мелодии. Потом Даниэль взглянул на часы и ахнул: — О нет. Эфир через пятнадцать минут! Они почти бегом спустились обратно на второй этаж. Даниэль влетел в студию три и начал метаться между пультом и пианино, попутно роняя какие-то бумаги. — Что мне делать? — спросила Лиара, останавливаясь у двери. — Садись, — он махнул рукой в сторону стула у стены. — Просто сиди и молчи. Когда загорится красная лампочка, в эфире не должно быть посторонних звуков. — Поняла. Никаких посторонних звуков. — Даже дыхания. Дыши тихо. — Я постараюсь дышать pianissimo. — Лиара... — начал он, но тут зажглась красная лампочка, и он осёкся. Эфир начался. Девушка сидела на стуле у стены, поджав ноги, и смотрела, как Даниэль преображается. Это было похоже на колдовство: застенчивый, краснеющий от каждого слова человек вдруг стал кем-то другим. Он наклонился к микрофону, и голос его — тот самый, с тёплой хрипотцой, — заполнил комнату, а потом, она знала, и весь Монреаль, все приёмники, все кухни, где люди только просыпались и варили кофе. — Привет, Монреаль, — сказал он. — С вами Даниэль Лавуа. Сегодня утро вторника, и за окном туман. Если вы ещё не встали — вставайте. Если встали — ложитесь обратно. Я бы на вашем месте именно так и поступил... Она слушала. Он говорил о погоде, о пробках, о том, что на мосту Жака-Картье опять ремонт — "видимо, они решили, что мост недостаточно страдал в этом году". Он ставил музыку — джаз, что-то медленное и тягучее, как патока. И между песнями — снова говорил. И это было совсем не похоже на дикторов, которых она слышала раньше. Те читали по бумажке. А этот — разговаривал. Будто с каждым слушателем лично. Будто они сидели у него на кухне, а он наливал им чай. В какой-то момент он поставил очередную пластинку, откинулся на спинку стула и посмотрел на неё сквозь стекло. Лампочка "эфир" погасла на время песни. Он подмигнул. Лиара показала ему большой палец. Он улыбнулся — и снова стал тем самым Даниэлем, который краснел у фонарного столба. Эфир длился час. Когда красная лампочка погасла окончательно, и динамики затихли, он вышел из-за стекла, потягиваясь. — Ну как? — спросил он. И в голосе его снова была та самая неуверенность, которую она заметила ещё в первую ночь. — Ты странный, — сказала она. — Это я уже слышал. — Нет, правда. Ты говоришь с людьми так, будто они твои друзья. Ты не зачитываешь текст — ты разговариваешь. Это... редко. — Спасибо. — Он опустил глаза, но уши его предательски порозовели. — Хотя ты опять меня дразнишь. — На этот раз нет. Они вышли из студии в коридор. Вахтёр всё ещё решал кроссворд. За окном окончательно рассвело, и туман рассеялся, открыв серое небо и мокрые крыши. — Мне пора, — сказала Лиара. — Знаю. Они постояли у выхода. Даниэль мял в руках какую-то бумажку — кажется, список песен для завтрашнего эфира. — Спасибо за экскурсию, — сказала она. — И за лестницу в до мажоре. — И за кнопку-самозванку, — добавил он. — И за кнопку-самозванку. Особенно за неё. — Придёшь ещё? — Может быть. Если пообещаешь показать чулан с пластинками. — Обещаю. Но только если ты наденешь этот жёлтый свитер. — Почему? — Он... — Даниэль запнулся. — Он яркий. В этом здании не хватает яркого. Сплошная зелень и пыль. А ты — как солнечный зайчик. Лиара моргнула. Это был, наверное, самый неуклюжий комплимент в её жизни. И от этого — самый настоящий. — Ты опять странный, Лавуа. — Знаю. — Ладно. Я приду. Она развернулась и пошла к двери. Уже взялась за ручку, когда услышала его голос: — Ли! Она обернулась. — Спасибо, — сказал он. — За то, что пришла. Я... редко кого-то приглашаю. — Я заметила. Она улыбнулась и вышла на улицу. Монреаль пах мокрой шерстью и свежим хлебом из булочной напротив. Где-то вдалеке снова кричал поезд. И в кармане её джинсов лежал спичечный коробок — с одной спичкой, она ещё утром заметила, что он выпал из его куртки. Она не стала его возвращать.