Nirvana du bleu de Montréal

Лиара шла по улице без особой цели, просто чтобы проветрить голову после четырёх часов работы над переводом какой-то бесконечной статьи о канадском экспорте пшеницы. В голове всё ещё крутились цифры: тонны, проценты, надои. Она ненавидела статьи про сельское хозяйство. Магазин на углу Сен-Дени и Рашель был тем местом, куда она заходила за сигаретами и, в особо тяжёлые дни, за шоколадным печеньем. Сегодня был как раз такой день. Она толкнула дверь, звякнул колокольчик, и тут же замерла. У прилавка стоял Даниэль и спорил с продавщицей. — Но на ценнике написано "семьдесят пять", — говорил он, держа в руках пакет. — Это ценник за вчера, — отвечала продавщица, уставшая женщина лет шестидесяти с бигуди в волосах. — Сегодня уже восемьдесят. — А что изменилось за ночь? Корова выступила с сольным концертом? — Инфляция, месье. И не умничайте. Лиара не выдержала и фыркнула. Даниэль обернулся и застыл с пакетом молока в одной руке и пригоршней мелочи в другой. — Ты, — сказал он. — Я, — согласилась она. — Ты свидетельница. Запомни: молоко подорожало на пять центов за ночь. — Запишу в дневник. Продавщица переводила взгляд с одного на другого, как зритель на теннисном матче. — Вы знакомы? — спросила она. — К сожалению, — ответила Лиара. — К счастью, — одновременно с ней сказал Даниэль. Они переглянулись и рассмеялись, а продавщица только махнула рукой и протянула ему сдачу. Они вышли из магазина вместе. Даниэль нёс пакет с молоком и буханкой хлеба, Ли — пачку сигарет, которую даже не распечатала. — Так что? — спросил он, когда они остановились у перекрёстка. — Ты всё ещё хочешь увидеть чулан? — Чулан с пластинками? — Он самый. — Ты обещал, Лавуа. Я пришла на радио в семь утра, я заслужила чулан. — Честно. Заслужила. Тогда... сегодня? У меня как раз выходной. То есть не выходной, но вечером я свободен. То есть я всегда свободен, кроме тех часов, когда... — Лавуа. — Что? — Ты опять много говоришь. — Да. Извини. Просто "да" — это слишком коротко, а я не умею... Она покачала головой и улыбнулась. Через час они уже снова стояли в коридоре радиостанции. Вахтёр с усами-гусеницей узнал Лиару и кивнул ей, как старой знакомой. — Опять вы, — сказал он. — Кроссворд не поможете? Птица из четырёх букв. — Ибис, — ответила девушка не задумываясь. Вахтёр моргнул и записал. Даниэль посмотрел на неё с восхищением. — Откуда ты знаешь? — Переводчики много читают. — Ибис... — пробормотал он, пока они поднимались по лестнице (до мажор, она уже слышала это сама, без подсказки). — Красивое слово. Можно использовать в песне. — Песню про ибиса? О чём она будет? — О птице, которая знает кроссворды. — Лавуа, это ужасная идея. — Все мои идеи ужасны. Поэтому они и работают. Чулан находился в конце коридора второго этажа, за дверью, на которой висел замок — не запертый, а просто висел для вида. Внутри действительно оказалось маленькое помещение без окна, заставленное стеллажами до потолка. Пластинки лежали повсюду: на полках, в коробках на полу, даже на стуле, который, видимо, давно перестал выполнять свою прямую функцию. — Боже мой, — выдохнула Лиара, оглядывая это царство винила. — Я же говорил, — Даниэль прислонился к дверному косяку, скрестив руки. — Это чулан, который притворяется библиотекой. Или библиотека, которая сдалась и стала чуланом. Я ещё не решил. — Здесь есть система? — Есть. Называется "я примерно помню, где что лежало". — То есть никакой. — Абсолютно. Но искать интереснее. Она провела пальцами по корешкам конвертов. Некоторые были совсем старыми — картон истрепался, надписи выцвели. Другие — почти новыми, с яркими обложками. Эдит Пиаф. Шарль Трене. Феликс Леклерк. Джазовые пластинки, о которых она никогда не слышала. Записи симфоний. И даже одна пластинка с тибетскими мантрами — затесалась сюда, видимо, по ошибке. — Смотри, — Даниэль вытащил одну из пластинок и протянул ей. — Это запись радиопостановки 1947 года. "Орфей в аду". Кто-то подарил станции, но никто ни разу не ставил в эфир. — Почему? — Потому что актёры, говорят, были ужасны. Орфей шепелявил, а Эвридика, кажется, забыла текст в середине арии и начала импровизировать. Получилась комедия, а не опера. — И ты сохранил? — Конечно. Это же история. Пусть и шепелявая. Они провели в чулане несколько часов. Даниэль показывал пластинки, рассказывал истории — настоящие и выдуманные, она уже не всегда могла отличить. Про одну он сказал, что её записал "человек, который утверждал, что он — реинкарнация Моцарта, но играл при этом на губной гармошке". Про другую — что она "проклята, и если поставить её задом наперёд, можно услышать, как диктор чихает". Лиара не знала, верить ли, но ей было всё равно. С ним было легко. Когда они наконец вышли из чулана, вахтёр уже собирался домой. Он посмотрел на них поверх очков и сказал: — Ибис подошёл. Спасибо, мадемуазель. — Не за что. — Приходите ещё. У меня ещё есть кроссворды. Даниэль проводил её до выхода. На улице снова стемнело — дни становились короче, осень вступала в права. — Спасибо за чулан, — сказала Лиара. — Он именно такой, каким я его представляла. Только меньше паутины. — Я убрал специально к твоему приходу. — Врёшь. — Конечно. Но тебе приятно? Она подумала. — Да. Немного. — Значит, не зря врал. После этого они стали видеться чаще. Это не было похоже на свидания — во всяком случае, Лиара убеждала себя в этом. Просто иногда он заходил в тот самый магазин на углу именно тогда, когда она покупала сигареты. Или она оказывалась в районе радиостанции как раз в тот час, когда у него заканчивался эфир. Или они сталкивались в книжном с синей вывеской и потом полчаса спорили о каком-нибудь романе, который она переводила, а он даже не читал, но всё равно имел мнение. — Ты даже не открывал эту книгу! — возмущалась она. — Зачем открывать, если можно представить? — парировал он. — Я музыкант. У меня воображение. — И что ты себе представил? — Что-то про море. Там точно есть море? — Действие происходит в Альпах. — Вот видишь. А я представил море. Может, у автора было плохое настроение, когда он это писал, и Альпы ему казались морем. Мы не знаем. — Лавуа, ты невыносим. — Я знаю. Но ты всё ещё здесь. И она действительно всё ещё была там. Стояла в книжном, сжимая в руках томик какого-то французского романа, и улыбалась. Однажды он пригласил её на вечерний эфир. — Ты видела, как я работаю утром, — сказал он. — Но вечером всё иначе. Ночью радио звучит по-другому. Честное слово. — По-другому? — Да. Днём оно для всех. А ночью — для тех, кто не спит. Для одиночек, для мечтателей, для людей, которые варят кофе в три часа ночи и смотрят в потолок. У меня есть для них особая программа. — И ты думаешь, я — одна из них? — Я думаю, ты — одна из нас. И она согласилась. Потому что спорить с ним было бесполезно. И потому что ей действительно было интересно. Вечерняя студия встретила её полумраком. Горела только настольная лампа у пульта — жёлтый круг света на кнопках и рычажках. За стеклом, в комнате с микрофоном, стояла гитара и стул с высокой спинкой. Даниэль сидел у пульта и перебирал пластинки. — Сегодня будет ностальгия, — сказал он, не оборачиваясь. — Старые записи. Джаз. И, может быть, одна песня вживую, если я не струшу. — Ты — и струсишь? — Постоянно. Ты просто не видела. У меня внутри всё дрожит перед каждым эфиром. — Но ты же профессионал. — Профессионал — это человек, который научился дрожать незаметно. Она села на тот же стул у стены, где сидела в прошлый раз. Но теперь всё было иначе — не утренняя спешка, а спокойная, почти торжественная подготовка. Даниэль проверял микрофон, напевал что-то под нос, поправлял наушники. Красная лампочка зажглась, и он начал. — Добрый вечер, Монреаль. Или доброй ночи — я ещё не решил. С вами Даниэль Лавуа, и сегодня у нас с вами особенное настроение. За окном темно, и где-то идёт дождь. Самое время для... Он говорил, и Лиара слушала, закрыв глаза. Его голос обволакивал, как тёплый плед. Она понимала тех одиночек, которые не спят по ночам. Понимала, почему они включают радио. Понимала, почему они ждут именно этот голос. А потом случилось то, чего никто не ждал. Свет погас. Сразу, без предупреждения, без мигания — просто раз, и темнота. Только красная лампочка "эфир" всё ещё горела, потому что питалась от аварийной сети. И динамики продолжали работать — оттуда доносился тихий треск пластинки, которая доигрывала последние такты. — Эм, — сказал Даниэль в микрофон, и голос его прозвучал на удивление спокойно. — Кажется, у нас тут небольшое приключение. Монреаль, если вы слышите меня — не пугайтесь. Это не конец света, это всего лишь пробки. В смысле, электрические. Те, что выбило. Он замолчал на секунду, и Лиара услышала в темноте, как он шарит рукой по пульту. — Ли, — позвал он шёпотом, прикрыв микрофон ладонью. — Ты здесь? — Здесь. — Отлично. Тогда у меня к тебе просьба. — Какая? — У меня тут коробок спичек в кармане. Тот самый. Но я боюсь уронить микрофон. Ты не могла бы... — Ты хочешь, чтобы я вела эфир при свечах? — прошептала она, и в голосе её звенел смех. — Нет. Я хочу, чтобы ты просто зажгла спичку. Мне нужно увидеть кнопки, иначе я случайно включу не ту и вместо джаза Монреаль услышит сигнал тревоги. — Это было бы эффектно. — Ли. — Ладно-ладно. Она нащупала в темноте его плечо, потом руку, потом коробок. Чиркнула спичкой. Маленький огонёк осветил его лицо — сосредоточенное, но с улыбкой в уголках губ. — Спасибо, — сказал он. И тут же, уже в микрофон, другим, "эфирным" голосом: — Друзья, прошу прощения за паузу. У нас тут технические неполадки, но мы не сдаёмся. Свет погас, но музыка осталась. И спички у нас тоже есть. В прямом смысле. Сейчас я поставлю для вас кое-что особенное... Он нажал какую-то кнопку — правильную, к счастью, — и заиграла музыка. Медленная, грустная, джазовая. Та самая, из чулана. Он откинулся в кресле, выдохнул и посмотрел на Лиару. Спичка догорела и погасла. Они снова оказались в темноте — только красный огонёк "эфир" и музыка. — Ты в порядке? — спросил он шёпотом. — В полном, — ответила она. — Это лучшее, что случалось со мной на этой неделе. — Правда? — Правда. У тебя тут всегда так весело? — Только когда ты приходишь. Она не видела его лица, но знала — он улыбается. И уши его, наверное, снова красные. И ей это нравилось. Ей всё это нравилось — темнота, музыка, его голос, запах старого винила и ванили. И то, что она сидит здесь, в студии радиостанции, посреди вечернего Монреаля, и держит в руке пустой спичечный коробок, который она так и не вернула. Где-то в коридоре послышались шаги и голос вахтёра: — Месье Лавуа! Я принёс фонарик! И ещё у меня вопрос: водоплавающее из шести букв? — Лебедь! — крикнула Лиара в темноту. — Спасибо, мадемуазель! — донеслось из-за двери, а после послышались удаляющиеся шаги. — А фонарик?... — Он забыл про фонарик, — констатировал Даниэль. — Ушёл вместе с ним. — Может, вернётся? — Не вернётся. Он сейчас решает кроссворд и забывает обо всём. Однажды ночью у него в наушниках застряла моль, а он сказал, что это "звуковые помехи из Оттавы". — Серьёзно? — Нет. Но ты уже не можешь отличить, да? — Абсолютно. Темнота стала ещё гуще. Только красный огонёк "эфир" горел над пультом, как одинокий маяк, и джаз всё ещё звучал — саксофон тянул длинную, печальную ноту. — Надо предупредить слушателей, что мы не умерли, — сказал Даниэль, наклоняясь к микрофону. Щёлкнул тумблер и продолжил уже "эфирным" голосом: — Дорогие полуночники, новости с фронта: фонарик ушёл. Вахтёр обещал, но увлёкся кроссвордом. Поэтому следующие несколько минут мы проведём в полной темноте. Надеюсь, вам уютно, потому что мне — очень. Он выключил микрофон и откинулся в кресле. — Ты правда чувствуешь себя уютно? — спросила Лиара. — Нет. Я чувствую, что мой чай остыл, а я даже не знаю, где он стоит. Но слушателям об этом знать необязательно. Пластинка доиграла. В студии повисла та особенная тишина, какая бывает только на радио — не пустая, а наполненная тихим шипением эфира. Даниэль нащупал микрофон и снова заговорил. — Что ж, друзья мои, это был последний трек на сегодня. Темнота всё ещё с нами, но музыка, увы, не вечна. Спасибо, что были со мной этим вечером. Или ночью. А теперь — спокойной ночи, Монреаль. Спите крепко. Он выключил микрофон, и красная лампочка "эфир" наконец погасла. Тишина стала полной. — Всё, — выдохнул Даниэль уже обычным голосом. — Эфир окончен. Мы свободны. Осталось только выбраться отсюда. — Ты знаешь дорогу? — Я знаю, что дверь где-то там, — он махнул рукой в темноте, и Лиара услышала, как что-то упало. Кажется, стопка пластинок. — Ты что-то уронил. — Это не я. Это гравитация. — Ты даже в сейчас умудряешься спорить. — Это не спор. Это научный факт. Гравитация существует независимо от освещения. Он встал с кресла — Лиара услышала, как оно скрипнуло и откатилось в сторону. Потом услышала его шаги — осторожные, неуверенные. — Я дойду до выключателя, — сказал он. — Он где-то у двери. Или у окна. Или... — Ты не знаешь, где выключатель? — Я знаю! Просто... их несколько. И один из них включает вентиляцию, а не свет. В прошлый раз я включил вентиляцию, и все мои бумаги улетели в коридор. — Лавуа, стой на месте. Я сама. — Нет, я... Раздался глухой удар. Потом звон чего-то металлического — кажется, опрокинулась стойка с микрофоном. Потом сдавленное "ой". — Лавуа? — Я в порядке. — Что случилось? — Я споткнулся о провод. — Какой провод? — Понятия не имею. В этой студии их миллион. Но один из них явно решил меня убить. Лиара встала со стула и сделала шаг в сторону его голоса, выставив руки перед собой, как сомнамбула. — Сиди на месте. Я подойду. — Я не сижу. Я лежу. — Что? — Я упал. Провод оказался сильнее. — Ты ушибся? — Только гордость. Но ей не привыкать. Она сделала ещё шаг, потом ещё. Глаза понемногу привыкали к темноте, но видно было только смутные очертания мебели — не лучше, чем в пещере. Где-то справа должен быть пульт, слева — стул, а прямо... Её нога зацепилась за что-то мягкое. — Осторожно! — крикнул Даниэль, но было поздно. Лиара потеряла равновесие и полетела вперёд, пытаясь ухватиться за воздух. Воздух, как всегда в таких ситуациях, оказался абсолютно бесполезным. Она приземлилась на что-то тёплое, двигающееся и определённо живое. Раздался сдавленный выдох. Не её. — Ох, — сказал голос Даниэля. Прямо у неё под ухом. Лиара замерла. Она лежала на нём. В полной темноте. В студии радиостанции. Посреди ночи. Где-то в коридоре гудел генератор, а у неё в голове — ни одной связной мысли. — Привет, — сказал Даниэль. Голос у него был странный — наполовину смущённый, наполовину весёлый. — Привет, — ответила она, потому что ничего лучше не придумала. — Удобно? — Что? — Лежать. Тебе удобно? Она вдруг осознала, что её локоть упирается ему в плечо, а колено — куда-то в район его бедра. И что она чувствует, как он дышит. И что от него всё ещё пахнет ванилью. — Я сейчас встану, — сказала она торопливо и попыталась подняться. Но её рука поехала по какому-то журналу на полу, и она снова рухнула на него. — Ох, — повторил он. — Знаешь, если ты хотела меня добить, у тебя почти получилось. — Я не хотела! — Тогда зачем ты упала второй раз? — Это не я! Это журнал! — Журнал? Какой журнал? — Откуда я знаю! Тут темно! — А, точно. Я забыл. Они замолчали. Она всё ещё лежала на нём, пытаясь понять, как выпутаться из этой ситуации с минимальным уроном для достоинства — своего и его. Но достоинство, кажется, уже покинуло помещение вместе со светом. — Знаешь, — сказал Даниэль задумчиво, — это, наверное, самая неловкая ситуация в моей жизни. — У тебя их было много? — Достаточно. Но эта — в тройке лидеров. Рядом с тем случаем, когда я забыл текст на концерте и пел про "ла-ла-ла" целый куплет. — Это было ужасно? — Нет, это было "ла-ла-ла". В рифму. Зрители подумали, что так задумано. Она прыснула. Он тоже тихо засмеялся — она чувствовала этот смех грудной клеткой, потому что всё ещё лежала на нём. — Ли, — сказал он. — Что? — Ты не могла бы... ну... слезть? А то у меня рёбра — не рояль. Они не рассчитаны на такие нагрузки. — О боже. — Она наконец перекатилась в сторону и села на пол, прижимая ладони к горящим щекам. — Прости. Прости-прости-прости. — Ничего. — Он сел рядом, и она услышала, как он потирает грудь. — Зато теперь у меня есть история. Буду рассказывать её вместо Баха. — Только попробуй. — А что? "Девушка упала на меня в тёмной студии". Звучит интригующе. Журналисты любят неожиданные повороты. — Лавуа! — Молчу-молчу. Они сидели на полу в темноте, плечом к плечу, прислонившись спиной к перегородке. Генератор в коридоре продолжал гудеть. Где-то за стеной, в другой студии, кто-то включил музыку — едва слышно, басы. — Ну и вечер, — сказала она. — Ага. — Сначала свет погас. Потом мы со своими падениями. — И ещё кроссворд. Не забывай про кроссворд. — И лебедь. — И ибис. — Мы — единственная радиостанция в Монреале, где в эфире решают кроссворды. — Мы — единственная радиостанция в Монреале, где ведущий лежит на полу, а его гостья — на нём. — Это не было частью программы. — Жаль. Я бы на твоём месте повысил рейтинг. Она толкнула его в плечо. Он тихо засмеялся. — Слушай, — сказал он вдруг другим тоном. — А ты не ушиблась? Когда падала? — Нет. Ты амортизировал. — Я — что? — Амортизировал. Смягчил падение. — А, точно. Я — амортизатор. Ещё одна профессия в резюме. — Между "музыкантом" и "регулировщиком". — И "человеком, который спорит о цене молока". — Точно. Впечатляющий список. Они снова замолчали. Но теперь тишина была другой — не неловкой, а какой-то уютной. — Знаешь, что самое странное? — спросила он тихо. — Что? — Мне не хочется, чтобы свет включали. Она ничего не ответил. Но он почувствовал, как ее плечо чуть сильнее прижалось к его плечу. Совсем чуть-чуть. Может быть, случайно. А может, и нет. В коридоре снова послышались шаги. На этот раз — торопливые, сбивчивые. Луч фонаря заплясал на стенах, и дверь распахнулась. На пороге стоял вахтёр. Он посветил фонарём в комнату, увидел их на полу — плечом к плечу, спиной к перегородке, — и моргнул. — Извините, — сказал он. — Я забыл фонарик. И ещё у меня вопрос. — Какой? — хором спросили они. — Столица Уругвая? — Монтевидео, — сказала Лиара. Вахтёр посчитал на пальцах, кивнул и исчез за дверью. Вместе с фонариком. — Он опять ушёл, — констатировал Даниэль. — С фонариком. — Конечно.