Nirvana du bleu de Montréal

К декабрю Монреаль переставал притворяться городом, он стал ледяной крепостью. Снег падал, накрывая белым полотном. Ложился на карнизы толстыми шапками, забивался в щели оконных рам, превращал пожарные лестницы в белые кружева. Улица Сен-Дени, ещё недавно полная осенней сырости, теперь сверкала настом. По утрам город тонул в тумане. Дым из труб смешивался с облаками, и нельзя было понять, где заканчивается небо и начинается земля. Машины заводились с третьей попытки, а воробьи, оставшиеся зимовать, нахохливались до размеров теннисного мяча. В парке Лафонтен дети катались на коньках по застывшему пруду, и их смех разносился далеко-далеко, отражаясь от обледенелых деревьев. Лиара любила зиму. Любила этот холод, от которого щиплет щёки, и пар изо рта, и хруст снега под ногами. Но в этом году зима застала её врасплох. Она не успела купить тёплые ботинки, не починила отопление в квартире и вообще — последние несколько недель чувствовала себя так, будто её переехал грузовик с прицепом. С Даниэлем они виделись часто — точнее, почти постоянно. Это вошло в привычку: встречаться в книжном, спорить о книгах, сидеть в чулане с пластинками, ходить на его вечерние эфиры. Иногда он забегал к ней после работы — просто так, без повода, "проверить, не переводишь ли ты очередную статью про надои". Она ворчала, но чайник ставила. Так прошло два месяца. Ноябрь сменился декабрём, и вдруг Лиара пропала. Сначала она не пришла в книжный, хотя они договаривались. Даниэль прождал полчаса, купил ненужный журнал о садоводстве и ушёл. Потом она не ответила на звонок — он звонил из студии, между песнями, и трубка гудела длинными гудками. На следующий день — то же самое. — Она, наверное, занята, — сказал вахтёр, когда Даниэль в третий раз за вечер прошёл мимо него с потерянным видом. — Переводчики — они такие. Работают сутками. — Ты думаешь? — Я думаю, тебе надо перестать нарезать круги. Ты протопчешь дыру в линолеуме. Даниэль перестал. Но на следующий день пошёл к ней домой. Дверь была приоткрыта. Это было неправильно. Лиара никогда не оставляла дверь открытой — он знал это точно, потому что однажды они вместе возвращались из магазина, и она три раза проверила замок. "Привычка', — сказала она тогда и не стала объяснять. Он толкнул дверь и вошёл. В квартире было темно и душно. Шторы задёрнуты, посуда в раковине, на столе — груда бумаг и открытая книга переводов. И тишина. Только из спальни доносился звук — тяжёлое, хриплое дыхание. Лиара лежала в постели, закутанная в одеяло, и дрожала. Глаза закрыты, лицо бледное, губы пересохли. На тумбочке — пустой стакан, упаковка таблеток и градусник. Даниэль взял его, встряхнул и прислонился к дверному косяку. Тридцать девять и пять. — Ли, — позвал он негромко. Она приоткрыла глаза. Взгляд был мутным, не сразу сфокусировался на нём. — Лавуа? — голос звучал как скрип несмазанной двери. — Как ты... Дверь... — Дверь была открыта. — Открыта? — Настежь. Почти. Она поморщилась, то ли от боли, то ли от осознания. — Я, кажется, выходила за хлебом. Или мне это приснилось. — Когда? — Не помню. Какой сегодня день? — Среда. — А какой был, когда мы виделись? — Пятница. Она закрыла глаза и тихо застонала. — Пять дней... Даниэль снял пальто, повесил его на стул и подошёл к постели. Сел на край и осторожно приложил ладонь к её лбу. Горячий. Как печка. — Ты хотя бы ела? — Суп. Кажется. Или мне это тоже приснилось. — А лекарства? — Какие-то таблетки. Они не помогли. — Потому что это аспирин, — он взял упаковку с тумбочки и прищурился, читая этикетку. — И ему сто лет. Просрочен на год. — Он всё ещё аспирин. — Он всё ещё бесполезен. Лежи. Он встал и оглядел комнату. Бардак. Повсюду разбросаны вещи: свитер на стуле, книги на полу, чашка с засохшим чаем на подоконнике. Пахло пылью и болезнью. Даниэль закатал рукава. — Что ты делаешь? — спросила она слабо. — Сначала душ. — Что? — Тебе нужно в душ. Ты вся горишь. Тёплая вода собьёт температуру. Хотя бы немного. — Я не могу встать. — Я помогу. — Лавуа... — Ли. — Он присел рядом и заглянул ей в глаза. — Ты пять дней лежишь одна. Дверь открыта. Таблетки просрочены. Ты не можешь встать. Позволь мне помочь. Просто позволь. Она смотрела на него — на его встревоженное лицо, на растрёпанные волосы, на рубашку, которая была застёгнута не на те пуговицы, потому что он, наверное, одевался в спешке. И что-то в ней сдалось. — Ладно, — прошептала она. Он помог ей подняться. Ноги держали плохо, и она опиралась на него всем весом. Они медленно прошли в ванную, и Даниэль усадил её на край ванны, пока настраивал воду. — Тёплая, не горячая, — инструктировал он. — Посиди пять минут, не больше. Если станет плохо — кричи. Я буду за дверью. — Ты будешь стоять под дверью? — Да. — Это странно. — Вся моя жизнь странная. Привыкай. Она слабо улыбнулась, и он вышел. Закрыл дверь — но не до конца, оставил щель. — Лавуа! — донеслось через минуту. — Что? — Ты не мог бы... — Что? — Передать полотенце. Оно на крючке. Он просунул руку в щель и нащупал полотенце. Передал, стараясь не смотреть. Услышал тихое "спасибо" и снова прислонился к стене. Через пять минут она вышла — в халате, с мокрыми волосами, всё ещё бледная, но уже не такая измученная. Он помог ей дойти до комнаты и усадил ее. — Теперь постель. — Что? — Простыни нужно сменить. Ты лежала на них пять дней. Он нашёл их в шкафу, на верхней полке, лежал комплект — старый, но чистый. Пока она сидела в кресле, завернувшись в одеяло, он сменил простыни, взбил подушку, поправил одеяло. Он уложил её обратно в постель, закутал в одеяло и пошёл на кухню. Там было не лучше: грязная посуда, пустой холодильник, хлеб, который уже начал плесневеть. Даниэль вздохнул и принялся за работу. Через час в кастрюле булькал куриный бульон — простой, с морковью и лапшой. — Ты готовишь? — спросила Лиара, когда он вошёл в спальню с подносом. — Нет. Это само приготовилось. Я просто стоял рядом и делал вид, что понимаю, что происходит. Она попробовала бульон. — Это вкусно. — Не может быть. — Правда. Ты умеешь готовить. — Я умею кипятить воду с ингредиентами. Это не готовка. Иногда получается съедобно. Она съела пол тарелки — больше не лезло, но он был рад и этому. Потом дал ей лекарство, которое принёс из дома. Она выпила, запила водой и откинулась на подушку. — Теперь спи, — сказал он. — А ты? — А я посижу. У меня всё равно выходной. — Ты каждый день говоришь, что у тебя выходной. — Я музыкант. У нас каждый день выходной, кроме тех, когда работа. Она хотела засмеяться, но закашлялась. Он поправил ей одеяло и вышел в гостиную. Там он провёл следующий час: вымыл посуду, протёр пыль, подмёл пол. Нашёл под диваном её пропавший носок и одну серьгу. Сложил бумаги на столе в аккуратную стопку. Полил цветок на подоконнике, который уже начал желтеть. Когда он вернулся в спальню, Ли не спала. Смотрела в потолок. — Ты убрал в квартире, — сказала она. — Я надеялся, ты не заметишь. — Зачем ты это делаешь? — Потому что ты болеешь. Потому что тебе нужна помощь. Потому что... — Он запнулся. — Потому что я хочу. — Ты странный. — Ты повторяешься. — Потому что ты не перестаёшь быть странным. Он улыбнулся и сел на край постели. Приложил руку к её лбу, а второй взял градусник. — Тридцать девять, — сказал он. — Не падает. — Я знаю. — Таблетки не помогают. — Я знаю. — Нужен укол. Она повернула голову и уставилась на него. — Что? — Жаропонижающее внутримышечно. Сбивает температуру за полчаса. Таблетки действуют медленнее, а у тебя уже пять дней. — Откуда ты... — Я хотел быть врачом. Когда-то. До музыки. — Ты? — Я. — Ты, который спорит о цене молока, дирижирует пробками и поёт в банках? — Тот самый. Удивительно, да? — Ты хочешь сделать мне укол? — Я умею. Правда. Нас учили на апельсинах. Я проколол двенадцать штук, прежде чем получилось. — Я не апельсин. — Я заметил. Она смотрела на него. Он смотрел на неё. В комнате было тихо, только ветер за окном бросал снег в стекло. — Нет, — сказала она. — Ли... — Нет. Это слишком... — она замолчала. — Стыдно. — Стыдно? — Да. Ты будешь делать укол в... В общем, ты понимаешь. А я буду лежать и... — И болеть. С температурой под сорок. Пять дней. — Это не важно. — Это важно. Он наклонился ближе. Голос стал мягче. — Послушай. Я понимаю, что это неловко. Мне тоже неловко. Точнее, мне будет неловко, но я стараюсь об этом не думать. Но твоя температура не падает, а завтра может быть хуже. Я не хочу, чтобы ты попала в больницу. — Я не попаду. — Ты не знаешь. А я знаю. Она молчала. — Я отвернусь, — сказал он. — Честное слово. Только укол и всё. Ты даже не заметишь. — Ты умеешь делать уколы? — Я же сказал — двенадцать апельсинов. Один даже выжил. — Лавуа, ты невозможен. — Ты повторяешься. Это уже было. Она закрыла глаза. Вздохнула. Слишком устала, чтобы спорить. И, если честно, слишком доверяла ему, чтобы бояться. — Хорошо. Но только попробуй сделать что-нибудь не так... — Я всё сделаю правильно. Обещаю. Он достал из своей сумки ампулу и шприц — предусмотрительный, как всегда, когда дело касалось не его самого. Пока он вскрывал ампулу и набирал лекарство, Лиара смотрела в стену, стараясь думать о чём-то отвлечённом. О переводе. О статье про пшеницу. О чём угодно, кроме происходящего. — Я отвернусь, — сказал он. — Просто скажи, когда будешь готова. Она повернулась на бок, уткнулась лицом в подушку и пробормотала: — Давай уже. Она чувствовала, как он осторожно приспустил одеяло. Холодок коснулся кожи. Потом — влажное прикосновение ватки со спиртом. И почти сразу — быстрый, точной укол. Она даже не успела напрячься. — Всё, — сказал он. И добавил, явно пытаясь скрыть улыбку в голосе: — Кстати, у тебя очень милая попка. Тишина. Две секунды. — Что?! Подушка прилетела ему точно в голову. Он не успел увернуться — да и не пытался. Стоял и смеялся, прижимая к груди шприц без иглы. — Это был отвлекающий манёвр, — сказал он сквозь смех. — Чтобы ты не думала об уколе. — Ты!.. — она схватила с тумбочки книгу. — Ты!.. — Книгой не надо! Она тяжёлая! — Я тебя убью, Лавуа! — Позже. Когда поправишься. Сейчас у тебя сил не хватит. Она опустила книгу. Смотрела на него — на этого нелепого человека, который стоял посреди её спальни со шприцем в одной руке и её подушкой в другой, растрёпанный и смеющийся. — Ты невозможен, — сказала она в третий раз за вечер. — А ты с температурой. Лежи. Через полчаса станет легче. Он положил подушку обратно, поправил одеяло и сел в кресло рядом с кроватью. Лиара закрыла глаза. Через минуту она уже спала — впервые за пять дней спокойно, без озноба и кошмаров. А он сидел рядом, смотрел, как за окном падает снег, и думал, что, наверное, не зря когда-то хотел стать врачом. Через три дня Лиара выздоровела. Температура ушла, кашель сменился редким покашливанием, вернулся аппетит. Даниэль заходил каждый день — приносил продукты, варил бульон, менял постель и читал вслух её переводы, находя в них грамматические ошибки, которых там не было. Она бросала в него подушкой уже без прежней злости — по привычке. А потом наступил Новый год. Тридцать первого декабря Монреаль сиял огнями, несмотря на холод. На площади Жака-Картье зажгли ёлку, и гирлянды отражались в витринах, как рассыпанные бусы. Снег шёл крупными хлопьями, медленно и торжественно. Он пригласил её "на скромный ужин", который оказался далеко не скромным: на плите что-то булькало, на разделочной доске лежали овощи, а сам Даниэль стоял посреди кухни в фартуке, который был ему откровенно мал, и растерянно смотрел на банку с оливками так, будто это был древний артефакт неясного назначения. — Ты сказал "скромный ужин", — заметила Лиара, вешая пальто на спинку стула. — Это скромный. Просто я скромно не рассчитал масштаб. — Ты вообще умеешь готовить что-то кроме бульона? — Я умею варить бульон, кипятить чай и открывать банки. Всё остальное — эксперименты. Некоторые эксперименты взрываются. — В прямом смысле? — Был один случай с яйцом и микроволновкой. Вахтёр до сих пор вспоминает. Она закатала рукава. — Дай сюда нож. И отойди от плиты. Ты опасен. — Я не опасен. Я просто творческий. — Творчески спалить кухню — это всё ещё спалить кухню. Он протянул ей нож рукояткой вперёд и отступил на шаг. Лиара быстро осмотрела фронт работ: курица уже в духовке, рис почти готов, салат — в процессе. Ей досталась нарезка овощей. Она принялась за морковь. Несколько минут работали молча. Лиара резала овощи. Даниэль крутился рядом: помешивал соус, пробовал его, морщился, добавлял соль. Потом снова пробовал и снова морщился. — Ты когда-нибудь готовил для кого-то? — спросила она, не поднимая глаз. — Для мамы. Но она обязана была хвалить. Это входит в материнский контракт. — А для кого-то ещё? Он задумался. — Был один раз. Давно. Девушка, с которой я встречался... Кажется, это называлось "ужин при свечах". Свечи были, ужин — не очень. Она сказала, что курица "интересная". Это было самое страшное слово, которое я слышал. — "Интересная" — это плохо? — "Интересная" — это значит "я не знаю, что ты с ней сделал, но есть это я не буду". Мы расстались через месяц. — Из-за курицы? — Из-за всего. Курица была просто симптомом. Она хотела, чтобы я стал кем-то... другим. Более серьёзным. Менее странным. Лиара перестала резать и подняла глаза. — И ты пытался? — Пытался. Даже купил галстук. — Галстук? — Да. Серьёзные люди носят галстуки. Я надел его на встречу с её родителями. Знаешь, что случилось? — Что? — Я случайно окунул его в суп. Когда наклонился. Суп был томатный. Галстук был белый. — О боже. — Вот именно. Её отец сказал: "Молодой человек, у вас на груди карта Италии". Я ответил, что это не карта, это Сицилия. Он не засмеялся. — И ты после этого решил, что серьёзность — не твоё? — Я после этого решил, что галстуки — не моё. А серьёзность... — он помешал соус. — Серьёзность — это когда ты притворяешься, что знаешь, что делаешь. Я не знаю. Никогда не знал. Просто научился не притворяться. Она отложила нож и посмотрела на него. Он стоял у плиты, помешивая соус, и вид у него был совершенно домашний: фартук завязан кое-как, волосы растрёпаны, одна брючина подвернута, другая — нет. Человек, который не умеет быть серьёзным. И что-то внутри неё сжалось. Не от боли. От нежности. От понимания, которое пришло не сразу, а подкралось, как крадётся по полу кот — мягко, незаметно, но уже не выгонишь. Она смотрела на него — на его руки, которые держали ложку так же, как, наверное, держали бы скрипку или дирижёрскую палочку, — и думала о том, что он на десять лет младше. Десять лет. Целая жизнь. Когда он учился в школе, она уже работала. Когда он записывал свой первый альбом, она переводила свою первую книгу. Они шли параллельными дорогами, и если бы не тот переулок на Сен-Дени, эти дороги никогда бы не пересеклись. Не скажет. Не сейчас. Может быть, никогда. Потому что если он узнает — он ведь такой, он начнёт говорить, что это не важно, что возраст это просто число, что у них всё равно может... Нет. Не может. — Ли. Она моргнула. — Ты зависла, — сказал он. — Уже минуту смотришь на огурец так, будто он тебя обидел. — Я думала. — О чём? — О том, что ты опять пересолил соус. — Что?! Он рванулся к плите, схватил ложку, попробовал. — Нет, нормально! Ты меня напугала. — Ты слишком доверчивый, Лавуа. Это опасно. — Ты слишком хитрая, Ли. Это тоже опасно. Она улыбнулась и вернулась к огурцам. Нож снова застучал по доске, и этот звук был почти успокаивающим. Почти. Она посмотрела на него. На его лицо — открытое, доверчивое, с этими вечными морщинками в уголках глаз. На его фартук, который уже сполз с одного плеча. На его руки, которые всё ещё держали ложку, хотя соус уже не нуждался в помешивании. — Лавуа, — сказала она. — М-м? — Ты мой друг. Мой самый странный, самый смешной, самый невозможный друг. И я хочу, чтобы так и оставалось. Понимаешь? Он смотрел на неё несколько секунд. Потом кивнул. — Понимаю. — Правда? — Правда. Друзья — это важно. Иногда важнее всего остального. — Да, — сказала она, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Именно так. Он отвернулся к плите. Снял соус с огня. Достал из духовки курицу — она оказалась не сгоревшей, а вполне приличной, с золотистой корочкой. Поставил на стол. — Знаешь, что я думаю? — сказал он, не оборачиваясь. — Что? — Что ты слишком много думаешь. И слишком мало говоришь. А я — наоборот. Может, поэтому мы и дружим. Уравновешиваем друг друга. — Может быть. — Точно тебе говорю. Ты — тормоз, я — газ. Вместе — нормальная скорость. — Ты сравнил меня с тормозом? — Это комплимент. Без тормозов машина разобьётся. — А без газа — никуда не поедет. — Вот видишь. Мы — идеальная команда. Она покачала головой, но улыбка всё равно проступила на губах — тёплая, почти нежная. Ей нравилось, как он думал. Вернее, как он чувствовал. Он не анализировал, не прикидывал, не взвешивал "за" и "против". Он просто был. — Лавуа. — Что? — Соус всё-таки пересолен. — Да что ж такое! И он снова схватил ложку, а она стояла и смотрела, как он пробует, морщится и начинает лихорадочно добавлять сахар, бормоча что-то про "баланс вкусов" и "катастрофу вселенского масштаба". И думала о том, что этот вечер — один из тех, которые она запомнит. Не потому, что случилось что-то особенное. А потому, что ничего особенного не случилось. Они продолжали готовить, пили вино и говорили. Обо всём. О музыке, о книгах, о том, почему в Монреале такие холодные зимы и такие горячие летние фестивали. О детстве. О мечтах. — Ты правда хотел быть врачом? — спросила она. — Правда. Но потом подумал, что музыка тоже лечит. — Самонадеянно. — Возможно. Но ты поправилась, а я даже не выписывал рецепт. — Ты сделал мне укол. — И это тоже. Ближе к полуночи они перебрались на диван. Даниэль включил радио — по традиции, и они слушали, как диктор отсчитывает последние минуты уходящего года. Лиара сидела, поджав ноги, укутанная в плед. Даниэль рядом. — О чём думаешь? — спросил он. — О том, что этот год начался ужасно, а заканчивается... странно. — Странно — это хорошо? — Странно — это с тобой. Я ещё не решила. — Я тоже ещё не решил, что думаю о тебе. — Врёшь. — Конечно. Я думаю, что ты — лучшее, что случилось со мной в этом году. Она повернула голову и посмотрела на него. Он не отвёл взгляд. — Лавуа... — М-м? — Ты опять странный. — Знаю. Но тебе нравится. Она не ответила. По радио начали отсчёт. Десять. Девять. Восемь. Семь. Шесть. Пять. Четыре. Три. Два. Один. — С Новым годом, Ли, — сказал он тихо. — С Новым годом, Лавуа. Она хотела сказать что-то ещё, но глаза закрылись сами собой — тепло, уют, вино, его голос, всё смешалось в одно. Она уснула. Прямо на его плече, уткнувшись носом в его свитер, который пах ванилью. Даниэль сидел неподвижно, боясь разбудить. За окном взрывались фейерверки, отражаясь в стёклах разноцветными искрами. Радио играло праздничный джаз. А он смотрел на неё — на эти рыжие кудри, на ресницы, на чуть приоткрытые губы, — и думал, что Новый год определённо начался правильно. Где-то в прихожей, в кармане её пальто, всё ещё лежал спичечный коробок с одной спичкой. Она так и не вернула его. И он надеялся, что никогда не вернёт.