Nirvana du bleu de Montréal

Лето в Монреале наступает не постепенно, а взрывом. В один день город сбрасывает с себя снежное пальто и натягивает зелёную рубашку, да так поспешно, что пуговицы трещат. Парк Лафонтен превращается в место паломничества: студенты с книжками, семьи с пледами, музыканты с гитарами, пенсионеры с кроссвордами. Пахнет скошенной травой и жареными каштанами. Лиара купила себе новые кеды — без отклеивающейся подошвы, что Даниэль счёл личным оскорблением. — Ты предала наши ценности, — заявил он, когда она впервые появилась в обновке. — Ценности "дырявой обуви"? Это не ценности, это нищета. — Это романтика. У тебя в старых кедах была история. — История была в том, что я промочила ноги три раза за неделю. — Вот. Характер. А новые — они без характера. — Лавуа, у тебя самого туфли разваливаются. — Это не разваливаются. Это дышат. Споры их не изменились. Как и привычка видеться почти каждый день. Они по-прежнему пересекались в книжном, на радио, в магазине на углу. Вахтёр теперь приветствовал Лиару как родную и регулярно консультировался по кроссвордам. Продавщица молока уже не закатывала глаза, когда Даниэль заходил в магазин, а просто молча показывала на ценник и ждала, пока он кивнёт. Жизнь шла. Тихая, спокойная, дружеская. Именно такая, какой Лиара хотела её видеть. Именно такая, какой Даниэль старался её видеть. Но лето — опасное время. Летом всё кажется возможным. Летом даже самые осторожные люди теряют бдительность и совершают поступки, о которых зимой даже не подумали бы. Летом в Монреале показывали кино под открытым небом. Идея принадлежала Даниэлю. — В парке Лафонтен крутят "Шербурские зонтики", — сказал он, когда они сидели в чулане и перебирали очередную партию пластинок. — В четверг. Бесплатно. Экран ставят прямо на траве, люди приходят с пледами, с едой, с детьми. Полный хаос, но красиво. — "Шербурские зонтики"? — она подняла бровь. — Это же мюзикл. — Да. — Ты ненавидишь мюзиклы. — Я не ненавижу. Я просто считаю, что если люди хотят петь, они должны делать это в студии, а не посреди диалога. Но для тебя я готов пострадать. — Какая жертва. — Я знаю. Запиши в дневник. Она закатила глаза, но согласилась. Потому что вечер в парке — это вечер в парке. Даже с мюзиклом. В четверг погода выдалась идеальной: тёплой, но не душной, с лёгким ветерком, который приносил с реки запах воды и чего-то неуловимо летнего. Парк Лафонтен был полон. У экрана собралась пёстрая толпа: парочки на пледах, компании друзей с бутылками сидра, старушка с вязанием, которой. Дети носились между рядами, путались в чужих ногах и кричали. Даниэль и Лиара пришли пораньше, но все уже было занято. В итоге они нашли свободные места под старым клёном, чуть поодаль от основной толпы. Даниэль расстелил принесённый плед — старый, клетчатый, с подозрительным пятном в углу. — Это вино, — пояснил он, перехватив её взгляд. — Кажется. — Кажется? — Либо вино, либо соус. Но это было давно, так что теперь это просто часть узора. — У тебя всё — "часть узора". Соус на пледе. Сгоревшая курица. Пересоленый суп. — Это не суп был пересолен. Это соус. И я его спас. — Добавил сахар и назвал "карамельным". Это не спасение, это мошенничество. — В кулинарии нет мошенничества. Есть творческая интерпретация. Они уселись. Точнее, Даниэль сел, прислонившись спиной к стволу дерева, а Лиара сначала сидела рядом, скрестив ноги, и отпускала комментарии по поводу каждого второго зрителя. — Смотри, та пара. Они принесли с собой три пледа. Зачем им три? Они что, собираются строить крепость? — Может, они мёрзнут. — Летом В Монреале? Они либо с юга, либо с луны. — Ли, перестань. — А вон тот мужчина с попкорном. Он ест его уже двадцать минут. Я слежу за ним с самого начала. Темп не меняется. Это пугает. — Ты пришла смотреть кино или изучать человечество? — Одно другому не мешает. О, смотри! Старушка уснула. Прямо с вязанием. Уважаю. — Ты невыносима. — Ты говоришь это каждый раз. — Потому что это каждый раз правда. Она пихнула его локтем в бок. Он пихнул её в ответ. Потом она устроилась поудобнее, поджала ноги, а через минуту и вовсе легла — головой к нему на колени. Он замер. Это было неожиданно. Она никогда так не делала. За все время их дружбы у них сложились свои ритуалы: она сидела на стуле у стены в студии, он — за пультом. Они шли рядом по улице, не касаясь друг друга. Иногда, в редкие моменты, она позволяла себе опереться на его плечо — как в тот Новый год, когда уснула под бой курантов. Но это было что-то новое. — Ты... — начал он. — Мне жёстко на земле, — перебила она, глядя вверх, в крону дерева. — А ты мягкий. Не двигайся. — Я не двигаюсь. — Вот и молодец. Он сидел как статуя, боясь пошевелиться. Её рыжие кудри рассыпались по его коленям, и в свете закатного солнца они отливали медью. От неё пахло чем-то свежим — не ванилью, как от него, а скорее мятой и лимоном. Наверное, новый шампунь. Или мыло. Или просто лето. — Ты напряжён, — заметила она. — Я не напряжён. — У тебя ноги как доски. — Это... это потому что я сижу на корнях. Тут корни. — Лавуа, под тобой плед. Там нет корней. — Значит, я их чувствую сквозь плед. У меня очень чувствительные... чувства. — Ты несёшь чушь. — Это моя специализация. Она фыркнула и ткнула его пальцем в бок. Он дёрнулся. — Не тыкай. — Тогда расслабься. — Я не могу расслабиться, когда на мне лежит человек. — Я не "человек". Я Ли. И я лёгкая. — Это правда. Но ты всё равно человек. И ты лежишь. На мне. — Бедный Лавуа. Как ты страдаешь. — Я не страдаю. Я просто... констатирую факт. Факт состоит в том, что на мне лежит Ли. Это редкое явление. Оно требует осмысления. — Осмысляй молча. Кино уже началось. Кино действительно началось. На экране возникли первые кадры: цветные зонтики, мокрые улицы, Катрин Денёв с её вечно грустными глазами. Заиграла музыка — та самая, знаменитая, которую Даниэль, конечно же, знал, но никогда не признался бы в этом. — Ты знаешь эту песню, — сказала Лиара, глядя на экран. — Нет. — Врёшь. Ты начал отбивать ритм пальцем. На моей голове. Он немедленно убрал палец. — Это непроизвольно. — Ты музыкант. У тебя всё непроизвольно. Ты, наверное, даже во сне дирижируешь. — Один раз мне приснилось, что я дирижирую хором из холодильников. Они гудели в тональности фа мажор. Это было красиво. — Холодильники? — Да. У каждого свой тембр. Старые "Дженерал Электрик" — басы. Новые "Вестингауз" — тенора. — Ты сумасшедший. — Я знаю. Но ты всё ещё здесь. Она улыбнулась и снова ткнула его в бок — на этот раз легче, почти ласково. На экране пели, страдали и любили. Даниэль смотрел, но не видел. Всё его внимание было занято другим: её дыханием — ровным, спокойным, её ресницами — длинными, чуть подрагивающими, её волосами — рассыпавшимися по его коленям, как шёлк, если бы шёлк был рыжим и пах мятой. Он вдруг осознал, что его рука — та, что лежала на колене, — сама собой переместилась ей на волосы. Он даже не заметил, когда это произошло. Просто пальцы уже касались её кудрей, осторожно, почти невесомо. — Ты гладишь меня по голове, — констатировала она. — Это... случайно. — Случайно? — Рука соскользнула. — С колена на мою макушку? У твоей руки очень интересная траектория. — Я же говорил — многозадачный. — Ты говорил "многозадачный" про себя? Когда? — В другой раз. Не помню. — Лавуа, ты даже врёшь непоследовательно. — Я не вру. Я импровизирую. — Это одно и то же. — Нет. Враньё — это когда ты обманываешь других. Импровизация — это когда ты обманываешь себя. Она повернула голову и посмотрела на него снизу вверх. — И кого ты сейчас обманываешь? Он не ответил. Просто смотрел на неё — и рука всё ещё лежала на её волосах, и пальцы продолжали перебирать их, медленно, бережно, как перебирают струны, когда хотят извлечь самый тихий звук. Она не возражала. Закрыла глаза. — Знаешь, — сказала она, не открывая глаз, — это странно. — Что именно? — Всё. Что я лежу на тебе в парке. Что мы смотрим мюзикл, который ты ненавидишь. Что когда-то я даже не знала, кто ты такой. А теперь... — А теперь? — А теперь ты гладишь меня по голове, и я не хочу, чтобы ты останавливался. Он не остановился. Но что-то внутри него сдвинулось. Что-то, что он долго старался не замечать. Что-то, что росло с каждой встречей, с каждым разговором, с каждой её улыбкой. Оно росло и росло, и вот теперь — под старым клёном, в свете киноэкрана — оно вдруг стало слишком большим, чтобы помещаться внутри. — Ли, — сказал он. Голос прозвучал глухо, не так, как обычно. — М-м? — Я тут подумал... — Опасно начинать с этой фразы. В прошлый раз, когда ты так начинал, мы спорили о том, можно ли считать оливки овощем. — Это был важный спор. Оливки — это фрукт. Я настаиваю. — Оливки — это оливки. И ты ушёл от темы. — Да. Я часто ухожу от темы. Это моя вторая специализация. — А первая? — Первая — нести чушь. Ты сама сказала. — Лавуа. — Что? — Ты что-то хотел сказать. Он замолчал. Пальцы замерли в её волосах. На экране Катрин Денёв шла под дождём, а зрители вздыхали — кто-то от грусти, кто-то от того, что комар укусил. — Я хотел сказать... — начал он и осёкся. — Я хотел сказать, что когда мы встретились, я подумал: вот человек, которому нужна помощь. И я помог. Это было просто. Геройство на пять минут. Но потом ты пришла на радио. И в книжный. И в магазин за сигаретами, которые так и не выкурила. И ты осталась. Ты стала... ты стала частью моей жизни. И я не знаю, когда это произошло. Может быть, в ту ночь, когда ты зажгла спички в тёмной студии. Может быть, когда ты упала на меня в темноте. Может быть, когда ты бросила в меня подушкой. Я не знаю точного момента. Но я знаю, что теперь... — Даниэль... — Подожди. Дай мне договорить. Я редко говорю серьёзно, ты знаешь. Я обычно шучу, потому что так проще. Потому что когда я серьёзен, всё становится слишком настоящим. А настоящее — это страшно. Но сейчас я не хочу шутить. Сейчас я хочу сказать тебе... Он наклонился ниже, и его лицо оказалось совсем близко к её лицу. Она всё ещё лежала у него на коленях, глядя на него снизу вверх, и в её глазах было что-то, чего он не мог прочитать. Страх? Надежда? Предчувствие? — Я люблю тебя, Ли. Слова повисли в воздухе. А потом он наклонился и поцеловал её. Это вышло само собой — он потом даже не мог вспомнить, как решился. Просто её губы были слишком близко, а её глаза слишком глубоко, и всё, что он чувствовал последние полгода, вдруг перелилось через край. Мгновение. Одно короткое, ошеломляющее мгновение. Её губы были тёплыми и пахли мятой. И она не ответила. Просто замерла. А потом отстранилась. Резко. Села, отодвинувшись на край пледа. Её глаза расширились, но в них был не страх — что-то другое. Что-то похожее на панику. — Ли? — его голос дрогнул. Она встала. Плед сбился под ногами. — Зачем ты это сделал? Он тоже встал, растерянный, не понимающий. — Я... я не знаю. Я не планировал. Просто... — Просто что?! — Просто я не мог больше молчать. — Его голос звучал беспомощно, почти по-детски. — Я думал... мне казалось, что ты... что между нами... Разве нет? Разве я всё придумал? — Ты не должен был! — она почти кричала, и люди на соседних пледах начали оборачиваться. — Ты не должен был ничего говорить! — Но почему? — он сделал шаг к ней, но она выставила руку вперёд, и он остановился. — Почему, Ли? Объясни мне. Я не понимаю. Ты пришла сегодня. Ты легла ко мне на колени. Ты сказала, что не хочешь, чтобы я останавливался. Я что — неправильно понял? Это всё ничего не значило? — Это значило... — её голос сорвался. — Это значило дружбу, Даниэль. Дружбу! Не больше. Я не могу дать тебе больше. — Но почему?! — Потому что! — Это не ответ! — А другого у меня нет! — она почти кричала, и в голосе её звенели слёзы, хотя она изо всех сил старалась их сдержать. — Нет ответа, который ты хочешь услышать. Нет будущего, которое ты себе представляешь. Есть только то, что есть. Мы друзья. Были друзьями. А теперь... — А теперь что? — его голос упал до шёпота. — Теперь всё кончено? Она не ответила. Стояла, сжимая кулаки, и смотрела куда-то мимо него — на экран, где всё ещё шёл фильм, где всё ещё пели и любили, как будто ничего не случилось. — Ты не можешь вот так уйти, — сказал он. — Не после всего. Не после того, что мы пережили. Ты не можешь просто взять и... — Могу. Она сунула руку в карман джинсов и достала маленький предмет. Спичечный коробок. Пустой, с одной спичкой — той самой, что лежала там с сентября. — Вот, — сказала она, и голос её дрожал, но рука была твёрдой. — Держи. Это твоё. Я хранила его почти год. Я не знаю зачем. — Ли, не надо... — Надо. Она вложила коробок в его ладонь и сжала его пальцы поверх картонки. Её рука была холодной, несмотря на летний вечер. — Это был хороший год, — сказала она тихо. — Лучший за долгое время. Но теперь всё. Так будет правильно. — Для кого правильно? Для тебя? Для меня? Кому от этого станет лучше? — Тебе. Когда-нибудь ты поймёшь. — Я не хочу понимать! Я хочу тебя! Я хочу, чтобы ты осталась! Я хочу... — Хватит! Даниэль замолчал. — Хватит, — повторила она, уже тише. — Не делай себе больнее. Она отпустила его руку и отступила на шаг. — Прощай, Даниэль. — Ли... Но она уже шла прочь. Быстро, не оглядываясь, прокладывая путь через пледы, парочки и спящих пенсионеров. Кто-то шикнул на неё — она заслоняла экран. Кто-то рассмеялся — кажется, дети. Она шла и не плакала. Только крепко сжимала кулаки в карманах — в тех самых карманах, где больше не было спичечного коробка. Даниэль стоял под клёном и смотрел ей вслед. В его руке маленький картонный коробок. Только одна спичка внутри. — Ли... Но она не обернулась. Только рыжие кудри мелькнули в последний раз в свете экрана — и исчезли за деревьями. Он опустился на траву. Коробок он всё ещё сжимал в ладони — так крепко, что картон начал сминаться. На экране заканчивался фильм. Зонтики, дождь, прощание. Зрители начали расходиться, собирая пледы и корзины. Даниэль сидел и смотрел на коробок в своей руке. Потом открыл его. Внутри лежала спичка. Одна. Та самая. Он достал её и чиркнул о край коробка. Огонёк вспыхнул — маленький, дрожащий. Он осветил его лицо, его мокрые глаза. Спичка горела. Секунда. Две. Три. А потом погасла.