Nirvana du bleu de Montréal

Август в Монреале — время, когда город пустеет. Все, кто мог, сбежали к воде: кто в Тремблан, кто в Гаспеси, кто просто на дачу к тёте, у которой есть бассейн. Улица Сен-Дени дремала под полуденным солнцем, и даже продавщица в магазине на углу перестала спорить с покупателями — слишком жарко для споров. Прошло два месяца. Два месяца с того вечера в парке Лафонтен. Два месяца с тех пор, как она вложила коробок в его ладонь и ушла, не обернувшись. Два месяца — шестьдесят три дня, если быть точным, а она была точной, потому что считала. Считала проценты, считала дни, считала шаги, считала песни в его эфире. Всё, что можно было посчитать, она считала. Потому что считать было легче, чем чувствовать. Лиара сидела дома. Переводила статью о канадском экспорте древесины — на этот раз не пшеница, а ель, но суть та же: тонны, проценты, бесконечные таблицы. Цифры плыли перед глазами, сливались в бессмысленные ряды. Она ловила себя на том, что перечитывает одно и то же предложение по пять раз. Работа не спасала, но хотя бы занимала руки. Мысли занимать было нечем — они всё равно возвращались к одному и тому же. К тому, как он смотрел на неё под клёном. К тому, как дрожал его голос, когда он говорил "я люблю тебя". К тому, как она ушла. Она не отвечала на его звонки. Не заходила в магазин с синей вывеской. Не появлялась на радио. Дважды они столкнулись на улице — случайно, и оба раза она прошла мимо, глядя прямо перед собой, как будто его не существовало. Как будто можно было вычеркнуть человека из жизни, просто перестав на него смотреть. В первый раз это было в начале июля. Она вышла из булочной с багетом под мышкой и увидела его на другой стороне улицы. Он стоял и смотрел на неё. Не двигался. Не окликал. Просто смотрел, как на поезд, который уходит с вокзала. Она перехватила багет поудобнее и пошла в противоположную сторону. Сердце колотилось так, что отдавало в виски. Во второй раз — через две недели. Она сидела на скамейке в парке Лафонтен, ела мороженое и смотрела на пруд. Мороженое было фисташковым, её любимым. Он прошёл мимо, засунув руки в карманы. Их взгляды встретились на одно мгновение. Она отвела глаза первой. Он не остановился. Даже не замедлил шаг. Просто прошёл мимо, как проходят мимо незнакомцев. И это было... странно — то, с какой лёгкостью он согласился с её молчанием. После этого она перестала ходить в парк Лафонтен. Стала гулять у реки, где меньше людей и больше ветра. Пару раз сидела на набережной с тем же фисташковым мороженым и смотрела, как вода уходит вдаль. Вода не возвращалась. И он не возвращался. И она сама себе удивлялась: почему от этого так грустно, если это было ее решение? Однажды она чуть не пошла на радио. Даже надела тот самый жёлтый свитер — тот, который он назвал "солнечным зайчиком" в их первую встречу. Но у двери остановилась. Стянула свитер, бросила на стул и села обратно за стол. Статья сама себя не переведёт. Вечера были хуже всего. Днём работа спасала — или хотя бы притворялась, что спасает. Но вечером, когда за окном темнело, а стрелка часов подползала к одиннадцати, она ловила себя на том, что смотрит на радиоприёмник. Старый, потрёпанный, с треснувшим корпусом — тот самый, из которого когда-то впервые зазвучал его голос. Она включала его ровно в одиннадцать. И выключала ровно в полночь. Передача изменилась. Раньше он шутил, рассказывал истории про холодильники и пробки, ставил джаз и спорил с невидимыми оппонентами. Теперь он ставил больше грустных пластинок. Меньше говорил. Иногда между песнями вообще молчал — просто сидел в эфире, и слышно было только дыхание. Однажды он поставил ту самую песню из "Шербурских зонтиков". Лиара выключила радио. Потом включила снова. Песня уже кончилась, и он молчал. Она не плакала. Она вообще редко это делала — не привыкла. Но в ту ночь она лежала в постели и смотрела в потолок до трёх утра, и подушка почему-то была влажной. Наверное, протек потолок. Возможно дождь. Вахтёр заметил перемену первым. Он вообще был наблюдательным — сказывались годы работы на радио, где всё слышно, даже то, что не предназначено для чужих ушей. В тот вечер Даниэль закончил эфир в полночь, но домой не пошёл. Сидел за пультом, откинувшись в кресле, и смотрел на погасшую красную лампочку. Пластинка давно доиграла, но он не выключал аппаратуру. Просто сидел в наушниках, слушая тишину. В дверь постучали. Он не ответил. Постучали громче. — Войдите, — сказал он, не оборачиваясь. Вахтёр просунул голову в дверь. — Ты ещё здесь? Уже час ночи. — Я знаю. — Домой не собираешься? — Пока нет. Вахтёр вздохнул и вошёл полностью. В руках у него была газета и ручка. Он сел на стул у стены — тот самый, где раньше сидела Лиара. Стул скрипнул, и оба на мгновение замерли. — Кроссворд, — сказал вахтёр. — Застрял на семи буквах. "То, что теряешь, когда перестаёшь верить". Вторая буква "а". Четвёртая — "е". Даниэль даже не посмотрел на газету. — Надежда. Вахтёр записал, покивал. — Подходит. Спасибо. А то я всё думал — "мечта". Но там букв больше. — У мечты пять букв. — Вот именно. А тут семь. Я уже полчаса сижу, как дурак, перебираю слова. Даже "канарейка" попробовал. Не подошла. — Канарейка — это девять букв. — Я же говорю — как дурак. Они помолчали. Где-то в коридоре гудел генератор. За окном проехала одинокая машина, и звук её растворился в ночи. — Она больше не приходит, — сказал вахтёр. Это был не вопрос. — Нет. — Вообще? — Вообще. — Даже в магазин? — Я не знаю. Я там редко бываю. Вахтёр хмыкнул. — А зря. У них молоко подорожало ещё на пять центов. Ты бы устроил скандал. — Я больше не спорю о молоке. — Плохо. Спорить о молоке — это признак живого человека. Даниэль промолчал. Вахтёр покрутил ручку в пальцах. — Ты в порядке? — спросил он. — Нет. — Я так и понял. У тебя эфиры стали... другими. — Какими? Вахтёр задумался. Он вообще любил точные формулировки — кроссворды приучили. — Раньше ты говорил так, будто у тебя в груди оркестр. Трубы, скрипки, всё такое. А теперь — как будто виолончель одна играет. Медленно. Грустно. В миноре. — Виолончель — хороший инструмент. — Хороший. Но одной виолончели мало. Нужен кто-то ещё. Скрипка. Или альт. Или фортепиано. Или хотя бы треугольник. Треугольник — он простой, но без него тоже скучно. Даниэль не ответил. Смотрел на пульт, на погасшую красную лампочку, на пластинку, которая всё ещё крутилась вхолостую. На панелях дрожали тени от уличного фонаря. — Ты с ней говорил? — спросил вахтёр. — Нет. Она не хочет. — Откуда ты знаешь? — Она... — Ничего ты не понимаешь. — Наверное. Даниэль молчал, опустив глаза в пол. — Я скучаю по ней. — Я тоже, — признался вахтёр. — Без неё кроссворды не идут. Я вчера полчаса не мог вспомнить птицу из четырёх букв. Представляешь? Оказалось, гусь. — Гусь? — Да. Гусь. Просто гусь. Я всё думал — ибис, ибис. Привык уже. А оказалось — гусь. Даниэль вдруг улыбнулся — впервые за много дней. — Гусь, — повторил он. — Вот именно. Иногда ответ проще, чем кажется. Вахтёр встал, похлопал Даниэля по плечу и направился к двери. Уже на пороге обернулся. — Знаешь, что ещё? — Что? — В прошлом году, когда ты только начал вести ночные эфиры, ты был один. Совсем один. И был счастлив — или думал, что счастлив. А потом появилась она. И ты стал другим. Не хуже и не лучше — просто другим. И если ты сейчас позволишь ей уйти навсегда — ты снова станешь прежним. А прежний ты был хорош, но этот — лучше. Он вышел, прикрыв за собой дверь. Даниэль остался один. Посмотрел на пульт. Потом достал из кармана спичечный коробок. Просто держал в руке и думал о том, что гусь — это действительно четыре буквы. И о том, что иногда ответ проще, чем кажется. А ещё о том, что он, кажется, знает, что делать. В магазине на углу тем временем шла своя жизнь. Продавщица мадам Ренар — та самая, с бигуди и вечным недоверием к покупателям, — наблюдала за драмой уже не первый день. Она вообще любила наблюдать. За тридцать лет работы в магазине она повидала столько ссор, примирений и разводов, что могла бы написать роман. Но вместо этого просто отпускала комментарии. Когда Даниэль перестал заходить за молоком, она заметила это первой. В понедельник — нет. В среду — нет. В пятницу — снова нет. К концу второй недели она поняла: что-то случилось. — Он больше не спорит, — сказала она мужу за ужином. — Кто? — Тот молодой человек. Который всегда спорил о цене молока. — И слава богу. Ты же сама жаловалась, что он тебя утомляет. — Я не жаловалась. Я говорила, что он странный. Но он был приятно странный. А теперь просто странно, что его нет. Когда через несколько недель Лиара случайно зашла в магазин — не за сигаретами, она их так и не курила с прошлого сентября, а за стиральным порошком, — мадам Ренар заметила, что у неё под глазами тени. — Давно вас не было, — сказала женщина, пробивая порошок. — Работа. — И тот молодой человек тоже пропал. Лиара замерла на мгновение, потом пожала плечами. — Я не знаю, где он. — А я знаю. Он на радио. По вечерам. Иногда я слушаю его передачу, когда не могу уснуть. Ли ничего не ответила. Взяла порошок и вышла. Но на пороге задержалась — буквально на секунду. Сентябрь пришёл с дождями. Монреаль снова стал серым и влажным, как в тот вечер, когда они встретились год назад. Год. Целый год прошёл с той ночи в переулке. Год — триста шестьдесят пять дней, — и каждый из них вёл к этому моменту. Лиара шла домой. Она не взяла зонт, конечно, не взяла, она никогда не брала зонт. Вода стекала по волосам, по лицу, за шиворот. Кеды промокли насквозь — те самые, новые, которые Даниэль назвал "без характера". Теперь у них был характер. Ещё какой. В сумке лежал неоконченный перевод. В голове крутилась дурацкая песня из "Шербурских зонтиков", которую она слышала в его эфире неделю назад. Она подошла к дому. Зелёная дверь облупилась ещё сильнее, чем год назад, а табличка с фамилиями жильцов висела теперь на одном гвозде и жалобно скрипела на ветру. Лиара нащупала в кармане ключи и уже взялась за ручку двери, когда что-то заставило её остановиться. Она не знала, что именно. Может быть, шорох шагов. Может быть, просто чувство — то самое, которое просыпается, когда кто-то смотрит на тебя слишком долго. Она обернулась. Он стоял у фонарного столба. Тот же самый столб. То же самое место, где он стоял год назад — в то первое утро, когда пришёл за курткой и платком. Теперь он был без куртки, в одном свитере, который уже промок насквозь. Волосы прилипли ко лбу, с кончика носа капала вода. Он не двигался. Просто стоял и смотрел на неё. Дождь шёл стеной. Фонарь горел жёлтым светом, и капли сверкали в его луче. Они смотрели друг на друга. Она не подошла. Он тоже. Но и не ушёл. Сколько они так стояли? Минуту? Две? Десять? Лиара чувствовала, как вода стекает по спине, как холод пробирается под кожу, как сердце колотится где-то в горле. Она хотела что-то сказать. Что угодно. "Уходи". "Зачем ты здесь". "Ты простудишься". "Я скучала". Но слова встали комом в горле. Даниэль не двигался. Он стоял у фонаря, сунув руки в карманы, и смотрел на неё. Прохожие обходили его стороной. Кто-то, может быть, подумал, что он сумасшедший. Кто-то, может быть, узнал его. Но ему было всё равно. Ли смотрела на него. На его мокрые волосы. На его красные от холода уши. На его глаза, которые даже под дождём оставались тёплыми. Она все ещё не подошла. Но и не ушла. Просто стояла на пороге собственного дома, держась за дверную ручку, и смотрела. А он стоял у фонаря. А дождь всё шёл. И спичка всё ещё не гасла.