После

Позже Рукия часто вспоминала не сам день казни и даже не сражение, перевернувшее весь Сэйрэтэй. Память возвращала её к тому вечеру, когда шум битвы наконец стих и над холмом опустилась усталая тишина. После всего произошедшего она чувствовала себя странно опустошённой. За один день ей пришлось принять собственную смерть, увидеть её отмену, пережить предательство Айзена и войну, развернувшуюся прямо внутри Общества душ. Мыслей было так много, что они почти перестали складываться во что-то осмысленное. Возможно, именно поэтому она сидела рядом с Бьякуей молча, не пытаясь начать разговор. Капитан Унохана ушла совсем недавно. Рукия ещё слышала отголоски её недовольства. Даже не обладая знаниями целителя, она прекрасно понимала, чем оно было вызвано. Бьякуя был тяжело ранен. Достаточно было просто посмотреть на него. Разорванная форма, следы крови, усталость, которую уже невозможно было скрыть за привычной невозмутимостью. Он лежал на склоне, прикрыв глаза. Но Рукия почему-то продолжала наблюдать за ним украдкой. Ей было трудно отвести взгляд от человека, который несколько часов назад появился там, где его не должно было быть. Эта мысль возвращалась снова и снова. Когда начались события у Сокёку, Бьякуя уже был ранен. Она не видела его поединка с Ичиго, но видела последствия. Видела кровь. Видела усталость. Видела состояние, в котором любой разумный человек отправился бы в Четвёртый отряд. Вместо этого он пришёл за ней. Она до сих пор не понимала почему. Возможно, именно поэтому, когда Бьякуя вдруг открыл глаза и негромко произнёс её имя, она сразу подалась вперёд. — Да? Несколько секунд он смотрел на вечернее небо. Потом перевёл взгляд на неё. — Ты не моя сестра. Рукия не сразу поняла смысл сказанного. Без жестокости. Без холодности. Без того отчуждения, которого следовало бы ожидать от подобного признания. Возможно, именно поэтому они не отозвались мгновенным ударом, а будто растворились в окружающей тишине, оставшись где-то между ними. Несколько секунд она просто смотрела на Бьякую, ожидая продолжения, объяснения, поправки — чего угодно, что могло бы вернуть услышанному привычный смысл. Но он молчал, и с каждой секундой становилось всё очевиднее, что никакой ошибки не было. Вечерний ветер шевелил траву на склоне. Где-то далеко слышались голоса шинигами, занятых разбором последствий битвы. Мир продолжал двигаться вперёд с раздражающим равнодушием, словно ничего не изменилось. Хотя изменилось всё. — Что?.. Собственный голос показался ей чужим. Бьякуя ненадолго прикрыл глаза. Раньше она никогда не обращала внимания на подобные мелочи. За годы жизни в поместье Кучики ей казалось, что он вообще не знает усталости. Не знает сомнений. Не знает слабости. Просто существует где-то отдельно от таких вещей. Сегодня это ощущение исчезло. Она видела кровь на его одежде, видела бледность, которую уже невозможно было скрыть, замечала, каких усилий ему стоит сохранять привычное спокойствие. И почему-то именно сейчас эта мысль тревожила её сильнее, чем собственное потрясение. — Моей женой была женщина по имени Хисана, — наконец произнёс он. Имя ничего ей не сказало. Пока ещё. Она лишь заметила, как изменился его голос — совсем немного, настолько, что другой человек мог бы не услышать разницы. Но разница существовала. Словно одно только имя заставило его вернуться в прошлое, которое он предпочёл бы не тревожить. — Перед смертью она попросила меня найти свою младшую сестру. Искала много лет, но так и не смогла найти. Бьякуя замолчал. На этот раз дольше. Рукия невольно нахмурилась. Ей хотелось сказать, что разговор можно продолжить позже. После лечения. После отдыха. После того, как он окажется в Четвёртом отряде, а не будет лежать на холодной земле после тяжёлого боя. Но она промолчала. Потому что понимала: если он начал говорить сейчас, значит откладывать уже не собирается. — Я дал ей слово исполнить эту просьбу. Рукия опустила взгляд. Что-то внутри медленно начинало складываться в тревожную картину — пока ещё неполную, состоящую лишь из отдельных деталей и недосказанностей, но уже пугающе знакомую. — После её смерти я нашёл этого человека. В этот момент она поняла всё раньше, чем услышала продолжение. Не разумом и не логикой — скорее каким-то смутным, необъяснимым чувством. Будто часть её сознания уже давно знала ответ и теперь лишь ждала, когда он будет произнесён вслух. Поэтому, когда Бьякуя продолжил, его слова не стали для неё неожиданностью. Они лишь поставили точку там, где она до последнего надеялась её не увидеть. — Этим человеком была ты. Рукия долго молчала. Настолько долго, что сама начала замечать эту тишину. Хисана. Сестра. Слова были простыми, привычными. Каждый день тысячи людей произносили их, не задумываясь о значении. Но сейчас они казались Рукии странными, почти чужими. Потому что за ними должен был стоять человек — лицо, голос, воспоминания, история, связывающая их друг с другом. Из всего этого у неё не было ничего. Она попыталась представить женщину по имени Хисана и не смогла. Перед внутренним взглядом оставалась пустота. Не потому, что память подвела её — памяти просто не существовало. И от этого становилось особенно тяжело. Где-то прожила свою жизнь женщина, которая помнила о ней, искала её, надеялась найти. Возможно, десятки раз представляла их встречу, думала о том, что скажет, если однажды они окажутся рядом. А Рукия даже не знала о её существовании. Не знала до того момента, когда узнать что-либо уже стало слишком поздно. — Почему вы мне не сказали? Вопрос прозвучал тихо, без обиды и без обвинения — скорее как попытка понять. Бьякуя смотрел в сторону темнеющего неба. Ответ последовал не сразу. — Так решила Хисана. Будто ему требовалось время, чтобы подобрать слова, способные передать чужую боль. — Она считала, что не имеет права называться твоей сестрой после того, как оставила тебя. До конца жизни винила себя за это. Рукия опустила голову. Ей вдруг стало мучительно жаль женщину, которую она никогда не знала. Не сестру, не родственницу. Человека, который так и не смог простить себя и умер, продолжая ждать того, что уже никогда не могло произойти. Но вместе с этой жалостью неожиданно пришло и другое чувство. Она подняла взгляд на Бьякую, впервые за весь разговор пытаясь представить не только Хисану, но и его рядом с ней. Человека, которого знала столько лет и который вдруг показался ей почти незнакомым.Рукия никогда не задумывалась о том, какой была его жизнь до её появления в поместье. Никогда не представляла Бьякую человеком, способным любить настолько сильно, чтобы спустя годы продолжать жить данным обещанием.Теперь перед ней постепенно складывалась совсем другая картина. Хисана умирала — медленно, неся в себе чувство вины, которое не отпускало её до самого конца. И Бьякуя видел это. Слышал её слова. Знал, как отчаянно она хотела найти сестру. Знал, что времени уже почти не осталось. Рукия почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. Ей было жаль Хисану. Но впервые стало жаль и его. Не капитана Шестого отряда. Не главу клана Кучики. Просто человека, которому пришлось смотреть, как умирает женщина, которую он любил, и который оказался бессилен исполнить её последнее желание при жизни. Когда-то ей казалось, что Бьякуя не способен на подобные чувства. Слишком холодный. Слишком сдержанный. Слишком далёкий от всего, что обычные люди называли любовью. Но разве стал бы такой человек искать незнакомую девочку по всему Руконгаю только потому, что его попросили? Разве стал бы хранить это обещание годами? Разве принял бы её в клан, прекрасно понимая, какие последствия это принесёт ему самому? Рукия вдруг осознала, что всё это время смотрела на прошлое неправильно. Теперь эти объяснения казались слишком простыми, слишком поверхностными. Долг мог заставить человека начать поиски. Но только любовь могла заставить его не отказаться от них спустя годы. И от этой мысли почему-то стало ещё тяжелее. Слишком многое в её жизни вдруг обрело новый смысл. Слишком многое оказалось совсем не таким, каким она привыкла это видеть. Некоторое время они сидели в тишине. Потом Бьякуя заговорил снова. — Когда тебя приговорили к казни, я оказался между двумя обещаниями. Одно я дал Хисане. Другое — своему отцу и законам клана Кучики.- закончив тише, но тверже. — Я выбрал закон. Он произнёс это без оправданий и без попытки смягчить сказанное. Слово «закон» прозвучало тяжело, почти сурово, не как отвлечённое понятие или формальность, а как нечто, что годами определяло его выборы и требовало за них расплаты. В его голосе не было ни гордости, ни сожаления, только спокойное признание человека, который слишком хорошо понимал цену собственного решения. Именно поэтому не ждала, что он придёт. Но теперь этот разговор заставлял взглянуть на прошлое иначе. — Тогда почему вы всё же появились у Сокёку? Бьякуя смотрел куда-то поверх неё, в сторону вечернего неба, словно вопрос заставил его вернуться к событиям, которые уже остались позади. Рукия ждала. Она не была уверена, что услышит ответ. — Куросаки Ичиго указал мне на мою ошибку. Она нахмурилась. Из всех возможных ответов этот оказался самым неожиданным. — Куросаки? — Я считал, что исполняю свой долг, — произнёс Бьякуя после короткой паузы. — Считал, что верность закону важнее всего остального. Настолько важнее, что был готов пожертвовать ради неё всем. Его голос оставался ровным, но Рукия впервые услышала в этих словах не убеждённость, а попытку честно назвать вещи своими именами. — Даже если этот закон требовал твоей смерти. Слова прозвучали спокойно, без попытки смягчить их смысл. Наверное, именно поэтому они ранили сильнее. Рукия опустила взгляд. Она давно знала это. Знала ещё тогда, когда стояла на помосте Сокёку и смотрела на небо, ожидая казни. Когда видела его холодное лицо и слышала неизменные слова о долге и законе. Приняла это. Не сразу, не без боли, но приняла. Ей казалось, что давно оставила эти чувства позади. И всё же услышать это сейчас оказалось тяжелее, чем она ожидала. Она почувствовала, как пальцы невольно сжались. Когда-то ей казалось, что хуже всего была сама мысль о смерти. Теперь она понимала, что больнее было другое — знать, что человек, которого она столько лет называла братом, действительно был готов позволить этой смерти случиться. И всё же злости не было. Только тихая, старая боль, которая, как оказалось, никуда не исчезла. Рукия ничего не ответила. — Куросаки не принял этого. Для него не существовало причин, которые могли бы оправдать подобный выбор. Тогда мне казалось, что он просто не понимает, о чём говорит. На несколько секунд между ними повисла тишина. — А потом я понял, что не понимающий здесь был не он. Рукия опустила взгляд. Она помнила Ичиго. Помнила его упрямство. Помнила, как он снова и снова бросался вперёд, не принимая никаких объяснений, если речь шла о человеке, которого он хотел защитить. Раньше ей казалось, что именно поэтому Бьякуя никогда не сможет его понять. Теперь выходило наоборот. Когда он заговорил вновь, голос прозвучал тише прежнего. — Прости меня, Рукия. Рукия смотрела на него и вдруг поймала себя на странной мысли: осознавал ли он сам, что сейчас произнес? За годы, проведённые рядом с Бьякуей, она привыкла к человеку, который никогда не объяснялся, не оправдывался и не просил понимания. Если решение было принято, он просто нёс его последствия, считая любые объяснения излишними. Именно поэтому эти слова звучали почти неправильно, будто принадлежали не ему. Она попыталась вспомнить хотя бы один случай, когда Бьякуя извинялся перед кем-либо, и не смогла. Возможно, такие случаи были. Возможно, нет. Но сам факт, что ей пришлось задуматься над этим, говорил о многом. Для большинства людей признать ошибку было трудно. Для Кучики Бьякуи это означало признать нечто большее: признать, что он поступил вопреки тому, во что сам верил, что годы следования закону не уберегли его от ошибки, что человек, которого он считал неправым, увидел истину раньше него. Рукия медленно опустила взгляд. Теперь эти слова казались ей намного тяжелее, чем в первое мгновение. Потому что она вдруг поняла: Бьякуя произнёс их не под влиянием эмоций, не из-за ран и не из-за пережитого за этот день. Он сказал их осознанно. Каждое слово. Именно поэтому они звучали так просто — без оправданий, без попытки объяснить своё решение, без просьбы о прощении в ответ. Словно он считал, что обязан произнести их независимо от того, будет ли когда-нибудь прощён. И от этой мысли внутри стало ещё тяжелее. Странно, но за весь этот день её потрясло многое: правда о Хисане, правда о собственном прошлом, правда о том, почему она оказалась в доме Кучики. Даже слова «ты не моя сестра» сначала ранили её не так сильно, как должны были. Слишком много всего произошло. Слишком многое ещё не успело уложиться в сознании. Но именно сейчас она почувствовала настоящий удар. Неожиданный. Запоздалый. Беспощадный. Будто все чувства, которые она так долго удерживала внутри, наконец нашли трещину и хлынули наружу. Потому что Бьякуя попросил прощения. Бьякуя. Человек, которого она всегда считала непоколебимым. Человек, который никогда не отступал от своих решений. Человек, чьё слово казалось таким же неизменным, как сами законы Общества душ. И вдруг этот человек находясь рядом и говорил ей: «Прости меня». От этого становилось почти больно дышать. Она ведь столько раз представляла их последнюю встречу там, на Сокёку. Представляла, как будет смотреть на него перед смертью, как примет его выбор, как смирится с ним. Но ни разу не представляла этого. Не представляла, что однажды услышит сожаление в его голосе. Что увидит человека за маской капитана. Человека за именем Кучики Бьякуя. И именно это оказалось страшнее всего. Потому что исчезала последняя защита, которую она выстроила вокруг собственной боли. Пока он оставался холодным и непреклонным, ей было проще принять произошедшее, проще убедить себя, что таков его путь, его долг, его выбор. Но его извинение разрушало всё это. Оно делало случившееся настоящим. Делало настоящей её боль, его ошибку и ту цену, которую они оба за неё заплатили. Рукия почувствовала, как предательски защипало глаза, и впервые за весь разговор ей пришлось отвернуться. Не потому, что она злилась. Не потому, что не могла простить. А потому, что совершенно не знала, что делать с этими словами. С этим человеком. И с тем чувством, которое вдруг стало слишком большим для её сердца. Но Бьякуя продолжал смотреть на неё спокойно и прямо, не пытаясь забрать сказанное назад. — Вам нужно в Четвёртый отряд, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. На мгновение ей показалось, что в его взгляде мелькнуло что-то похожее на удивление. Или, возможно, ей просто показалось. — Со мной всё в порядке. Ответ прозвучал настолько привычно, что в другой ситуации Рукия, вероятно, приняла бы его без лишних вопросов. Но сейчас поверить было невозможно. Она слишком хорошо видела кровь на его одежде и слишком ясно замечала усталость, которую он больше не мог скрыть за своей обычной невозмутимостью. — Вы ужасно лжёте. Фраза сорвалась сама собой. Уголок губ Бьякуи едва заметно дрогнул — настолько слабо, что Рукия не была уверена, действительно ли заметила это или ей просто показалось. — Возможно. Это короткое признание удивило её сильнее многих событий этого дня. Она даже не сразу нашлась с ответом и лишь спустя несколько секунд поняла, что Бьякуя коснулся её руки. Жест был настолько лёгким и естественным, что поначалу она не придала ему значения. Но, осознав произошедшее, Рукия невольно замерла. За годы жизни в поместье она привыкла к его присутствию, к его голосу, к его молчанию. Но не к этому. Подобных прикосновений между ними почти никогда не было. И именно поэтому сейчас она вдруг поняла, насколько сильно всё изменилось. Слова о Хисане потрясли её. Правда о прошлом перевернула привычную картину мира. Но именно этот жест почему-то казался самым невозможным из всего произошедшего. Она опустила взгляд на их руки. И впервые подумала о том, что человек рядом никогда не был для неё только главой клана. Никогда не был только капитаном. Никогда не был только законом. И, возможно, именно поэтому услышанные в начале разговора слова продолжали болеть сильнее всего. «Ты не моя сестра». «Прости меня». Раньше она ни разу не задумывалась, сколько всего скрывается за этим простым обращением — брат. Теперь же впервые не знала, что делать с его отсутствием.