Командная работа.

Придя в утро среды в новый зал, они обнаружили, что он оказался неожиданно хорошим.

      Команда собиралась на первую тренировку с опаской. Одно дело услышать «я договорилась», и совсем другое — увидеть, где им предстоит заниматься ближайшие недели, а то и месяцы.       Но когда они вошли внутрь, Влад присвистнул, а Марк замер в дверях, задрав голову к высокому потолку. Мало того, что в холле они уже охнули от того, какое светлое было помещение, когда как с улицы здание вообще походило на стадион, если уж не на замок.       Название своеобразного спорт комплекса гласило.

Олимп.

      Вдохновляюще, учитывая, что победа на каждых предстоящих соревнованиях для них будет как золото на Олимпийских играх.       Паркет был светлый, матовый, кажется даже без единой царапины. Разметка — свежая, яркая, слишком белая, что аж слепит. Сетка натянута ровно, без провисов.       Вдоль стен — небольшие трибуны, типо скамеек. И пахло здесь не пылью и старым деревом, как в их родном зале, а чем-то свежим — не то краской, не то деревом только что из мастерской, как будто эти стены были сделаны из настоящих пихт, передавая этот успокаивающий запах.       — Господи, — удивлённо проговорила Саша, пройдясь по паркету и пробуя сцепление кроссовок. — Тут пол не скрипит. Вообще...       — Непривычно как-то, — пробормотал себе под нос Петя, оглядываясь. — Даже слишком хорошо.       — Скажи спасибо Ане, — хмыкнул Влад, подбегая к корзине с мячами и хватая один. — Вернее, её папе.       Аня, стоявшая чуть поодаль, закатила глаза, но улыбнулась. После того разговора в каморке она словно сбросила невидимый груз — держалась свободнее, по ощущениям даже меньше молчала.       Саша заметила это раньше всех и сказала ей об этом прямо, на что Аня ответила коротко: «Наверное, врать устала. Хотя нет... Не врать, недоговаривать».       Илья зашёл последним. Он оглядел зал, и на лице у него мелькнуло сложное выражение — смесь благодарности и чего-то ещё, колючего. Он ничего не сказал, но когда проходил мимо Ани, коротко кивнул ей, то ли в приветствие, то ли у них появился некий немой диалог, потому что она кивнула в ответ.       Тренировка прошла на удивление слаженно. Может, дело было в новом месте, которое вдохновляло самим своим видом. Может — в том, что после пережитого страха остаться без зала все как-то разом поняли: они могут потерять всё в один день. И это понимание заставляло работать злее, собраннее.       — Неплохо, — бросил тренер после связки Петя—Влад—Илья. — Даже слишком неплохо для первого раза на новом месте.       — Привыкаем, — Петя вытер лоб, улыбаясь чуть тускло, чем мог. — Тут ещё и акустика другая.       — Тут всё другое, — отозвался Влад, стоявший на задней линии. Его радости не было предела, поэтому он со всего разбега запрыгнул на спину к Пете. — Но мне нравится!       Гуменник удивленно вздохнул, но удержал друга под колени, не давая ему упасть.       После тренировки они ушли изучать подробнее раздевалку, и в воздухе висело то особенное, лёгкое настроение, какое бывает, когда проблема решена и впереди только работа.       Но как оказалось, проблемы в эту неделю настигали одна за одной, словно проверяли их команду на прочность.

***

День начался не с будильника, и даже не с кофе.

      Петя существовал в режиме автопилота. Третьи сутки без нормального сна слиплись в одну вязкую, душную полосу, где пятница ощущалась не концом недели, а личным наказанием.       Она началась с того, что Петя открыл глаза в 4:37 утра — сам, без внешней причины. Просто потому что мозг, перегруженный расчётами, отказался спать дальше.       За окном ещё было темно, не удивительно, октябрь вступает в свои права безжалостно. Общага, что не удивительно, спала, ведь такие же студенты как и он нуждались в царстве Морфея больше, чем могли себе позволить.       Где-то на этаже гудел холодильник, да в трубах что-то постукивало — старая котельная опять барахлила.       Петя лежал, глядя в потолок, и пытался заставить себя подняться. Получалось, откровенно говоря, хуёво. Тело было ватным, в висках стучало, а перед глазами всё ещё плавали цифры из вчерашних расчётов — углы, векторы, моменты сил. Кинематические цепи. Нижние конечности. Вертикальный прыжок.       Он ненавидел этот проект, который ему всучили. Не тему — тема как раз была интересной, он сам когда-то хотел разобраться в биомеханике прыжка, в волейболе это явно могло пригодиться. Но то, как проект на него свалили — «ты же наша гордость, Гуменник, ты справишься», — вызывало глухое, тошнотворное раздражение где-то в желудке.       Ему не дали выбора. Не спросили, есть ли у него время, силы, желание. Просто поставили перед фактом: делай. И он делал. Как всегда, ведь не умел спорить со старшими, либо отказывать им.       Он, борясь с болью в теле, сел на своей скрипучей кровати, потёр лицо ладонями и потянулся за телефоном. Нашарив его под подушкой, он привычным жестом попытался его включить. Но устройство не включалось. Чёрный экран, значит сел.       — Да твою же мать, — прошептал он в темноту старой общажной комнаты, на секунду радуясь, что его сосед сейчас находился дома на больничном.       Зарядка нашлась не сразу — какого-то фига она валялась под кроватью, запутанная в проводах от наушников. Петя поставил телефон заряжаться, но до утра оставалось меньше двух часов, и спать он уже не лёг. Только вот и делать тоже ничего не мог.       Тело будто было не его, совершенно чужое и сопротивлялось на любые попытки пойти умыться, или же сесть за свой старенький ноутбук да доделывать осточертевший проект.       Поэтому прибывая в прострации, он тупо сидел на кровати, обхватив колени руками и облокотившись спиной о стену, смотрел, как за окном медленно сереет, а потом и светлеет небо.       Но сам того не осознавая, недосып вдруг заставил его налитые свинцом веки опуститься, и он всё-таки задремал. По ощущениям на полчаса, не больше.       Вот только проснулся Петя от того, что солнце било в окно — яркое, резкое, совсем не по утреннему.       Блять.       Это первая мысль, которая пришла в тяжёлую и набитую ватой голову Петра.       Он проспал. Телефон, который он схватил превозмогая и боль в спине и в голове, подключённый к зарядке, показывал 8:47. Первая пара началась в 8:30.       Блять. Блять. Блять.       Дальше всё понеслось, как скоростной поезд под откос, что вот вот сойдёт с рельсов.       Он в панике вскочил, метаясь из угла в угол, не до конца проснувшись. Не найдя ничего лучше, натянул первое попавшееся — джинсы, и на футболку, в которой спал, толстовку, — схватил рюкзак и выбежал из общаги, даже не умывшись. Про завтрак он вообще в последнее время даже не вспоминал.       На полпути к университету его накрыл дождь. Не тот романтичный осенний дождик, под которым приятно гулять с зонтом. Ледяной, колючий, пронизывающий до костей ливень, который превратил его толстовку в мокрую тряпку за три минуты. Капюшон намок и облепил голову, вода стекала за шиворот, кроссовки хлюпали.       Придя в учебное заведение, первым делом он направился в туалет. Там стянул с себя тряпку, а по-другому не назовёшь его промокшую кофту, попытался выжать её, но сырой она не перестала быть и поэтому пришлось накинуть её на плечи. Мокро, противно, но ничего не сделаешь.       Волосы он точно не сможет высушить под здешними фенами для рук, из-за чего принял единственное правильное решение и завязал их в подобие пучка на затылке.       В аудиторию он влетел в 9:28 — промокший, запыхавшийся, с каплями на кончиках выбившихся волос.       Преподаватель, сухой старик с вечно поджатыми губами, прервал лекцию и демонстративно посмотрел на часы, а после на опоздавшего, всем видом показывая своё недовольство.       — Гуменник, у вас третий курс. Вы, кажется, уже должны знать, во сколько начинаются занятия.       — Простите, — Петя старался дышать ровно, но говорил он всё равно сбивчиво. — Будильник не сработал.       — Это не моя проблема. Садитесь, и в следующий раз будьте пунктуальнее, — грозно пробасил старичок, разворачиваясь к доске и продолжая писать свои записи.       Петя ничего не ответил, лишь еле передвигая ногами, сел за последнюю парту, мокрый и злой.       Руки дрожали — то ли от холода, то ли от недосыпа в перемешку со стрессом. Он попытался вникнуть в тему, но слова преподавателя сливались в монотонный гул. Кинематические цепи. Векторы. Моменты сил. Это было смешно: он сидел на лекции и думал о том же, о чём думал ночью. Как будто вселенная решила поиздеваться, а может это он сам над собой издевался.       На следующей перемене его перехватила ректор. Невысокая, энергичная женщина с вечно озабоченным лицом, которая всегда говорила быстро и даже не старалась слушать ответы.       — Гуменник! Хорошо, что вы здесь. Как продвигается проект? — женщина схватила его за предплечье, да так грубо, что он даже не понимал как вообще удержался, чтобы не ударить её по наглой ладони.       — Нормально, — ответил сквозь зубы Петя, но это была ложь. Проект продвигался отвратительно, и он отчётливо понимал, что такими темпами он если и сделает его, то после сдачи работы он либо сопьётся, либо в стену головой въедет. Впрочем, это всё лишь вопросы времени.       — Нормально — это не ответ, — недовольно вздохнула она, отпуская парня, но продолжая стоять рядом, от чего ему захотелось выйти в окно. Ну так, наверняка, так то она его точно не догонит. — Мне нужны результаты к среде. Вы же понимаете, что сроки...       — К среде будут, — перебил он. Перебивать куратора было нельзя, но Петя уже не контролировал себя. Пусть вообще радуется, что он ей ещё в лицо не плюнул. — Я всё сделаю.       — Надеюсь. Вы же наша гордость, Гуменник. Не подведите.       Она ушла, а Петя остался стоять в коридоре, даже не замечая как дёргается его левый глаз.

«Наша гордость»

      Он ненавидел эти слова, потому что они звучали как приговор.       Ты должен. Ты обязан. Ты справишься. А то, что ты не спишь, не ешь да и в целом не живёшь, — это никого не ебёт. Как мило. Ну ты же гордость, которую, как наблюдается, не ценят от слова совсем.       В столовой он пролил на себя чай. Горячий. Прямо на толстовку, которая только-только высохла после дождя и которую он одел, из-за того, что его начала пробивать дрожь. То ли температура у него подпрыгнула и морозить стало, то ли это из-за желания спать его начало колотить.       Мда, весело. Зато согрелся. Хуёво конечно у него получается плюсы искать в случившемся, но делать нечего. Он выругался сквозь зубы и пошёл в тот же туалет, только пытаться оттереть пятно.       Холодная вода, дешевое разбавленное мыло, тщетные попытки. Пятно осталось — бледно-коричневое, расплывчатое, прямо на груди, как напоминание. "Они в этот чай какие химикаты запихали, какого хуя оно не оттирается. Мне белизной его ебашить или в зубах шоркать?" — думал он.       Как и ожидалось, избавиться от него не получилось, поэтому кофта перекочевала на талию, где он перевезал её, дабы сильно не мешала. Но потряхивать его продолжало, только уже от гнева на весь мир.       В коридоре какой-то первокурсник врезался в него плечом и даже не обернулся. Просто пробежал дальше, уткнувшись в телефон. Петя проводил его взглядом и ему вдруг отчётливо захотелось — остро, неожиданно, — развернуть этого парня и сказать что-то очень, очень грубое. Только порядочные парень, носящий фамилию своего вечно спокойного отца, сдержался. Как всегда.       На третьей паре он вспомнил, что забыл конспекты в общаге. Те самые, которые переписывал до ночи. Они лежали на столе, в папке, а он, идиот, схватил рюкзак и выбежал, даже не проверив. Теперь у него не было конспектов, и следовательно на предстоящей паре его отымеют и в хвост и в гриву.       Он сидел на лекции, смотрел в пустую тетрадь и чувствовал, как внутри что-то закипает. Не гнев. Не злость. Что-то другое. Что-то тёмное, вязкое, чему он не мог подобрать названия. Оно поднималось откуда-то из живота, расползалось по груди, сдавливая горло. Ему хотелось встать и уйти.       Просто уйти — из аудитории, из университета, из этого дня, возможно из жизни. Но он сидел. Ждал. Терпел.       Он всегда терпел, ведь так его учили, ведь так положено в обществе. Но его натура, что никак не вязалась с этими установками, кажется, начинала брать вверх.       После пар он вернулся домой, открыл ноутбук и три часа подряд писал. Переписывал, удалял, начинал заново. К вечеру перед глазами плыло, а готово было едва ли две трети. Он скинул черновик Владу с коротким комментарием: «Посмотри, норм вообще или муть?». Влад прислал в ответ стикер с котом, держащимся за голову, а в след написал: «Брат, это точно проект, а не кандидатская?»       Наверное стоит радоваться, но сил оставалось только на то, чтобы вообще оставаться в рассудке. А в здравом или не очень, конечно же другой вопрос.       К вечеру он был выжат до дна.       Единственное, что держало его на ногах, мысль о том, что через полтора часа тренировки он сможет пойти домой, а не в общагу. Рухнуть в кровать и забыться. Полтора часа. Он справится. Он же всегда справлялся.       На тренировку, к всеобщему удивлению, Петя пришёл последним. И был он вымотанный настолько, что переодевание в раздевалке казалось подвигом. Каждое движение отдавалось свинцом в мышцах. Он надеялся тихо отсидеться, отработать подачи и уйти, никого не тронув.       Обычно он приходил первым. Собирал мячи, проверял сетку, спокойно разминался, пока остальные только подтягивались. Сегодня он ввалился в зал за пять минут до начала, молча кинул сумку у скамейки, переоделся, и придя в зал, встал в угол разминаться. Ни с кем не поздоровался, ни на кого не посмотрел.       Влад заметил это сразу. Он дружит с Петей два года — дольше, чем кто-либо в этой команде. Он видел его разным: уставшим, раздражённым, грустным, иногда даже чересчур весёлым. Но чтоб таким — никогда.       Петя двигался как робот, у которого вот-вот сядут батарейки: резко, дёргано, с какими-то неестественными паузами между движениями. И лицо... Лицо было пустым. Не спокойным — а именно пустым, как будто кто-то выключил внутри него весь свет. Ни единой эмоции, хотя бы банальной уверенности, ни-че-го. И от этого становилось жутко ещё больше.

***

      Первые полчаса Петя держался. Подавал — жёстко, почти агрессивно, зато принимал чисто. Командовал — коротко, без лишних слов и хотя бы минимальных чувств. Но все, кто знал его дольше пройденного месяца, чувствовали: что-то не так. Он двигался дёргано. Ни разу не пошутил. Не улыбался никому. Даже Влад, обычно громкий и беспечный, косился на него с тревогой и больше молчал.       На отработке связок он ошибся дважды. Дважды за тренировку. Для Пети это было нонсенсом — он не ошибался почти никогда. Первый раз пас ушёл слишком высоко, и Влад не дотянулся. Второй — мяч задел сетку и упал на их стороне. Петя сжал челюсти, но ничего не сказал, даже не выругался. Просто подобрал мяч и продолжил ещё упорнее.       Илья смотрел. Илья всё видел. И вместо того, чтобы промолчать, он решил, что сейчас — самое время лезть.       Почему? Да потому что он был Ильёй Малининым, который всегда лез туда, куда не просили. Который не умел ждать. Который думал, что если вопрос созрел, его нужно задавать сразу, иначе он сгниёт внутри, не иначе. Который всё ещё не до конца понимал, что иногда лучший способ помочь — просто не мешать.       Тренер дал свисток на перерыв. Команда потянулась к скамейкам — кто за водой, кто за полотенцем. Петя встал у стены, привалившись плечом к прохладе очередного плаката, и смотрел в одну точку перед собой. Он тяжело дышал — не от нагрузки, от усилия, с которым он сдерживал то, что клокотало внутри.       В этот момент подошёл Илья. Легко, почти вальяжно, как он привык и начал издалека. Встал рядом, покачивая мяч на пальце.       — Гуменник, слушай, у меня вопрос, — непринуждённо начал говорить тот, покачиваясь из стороны в сторону как пингвин. Он совершенно не выглядит уставшим, и это бесило больше всего.       — Занят, — ответил Петя, не давая раскрыть свои гениальные думы Илье, и даже не обернулся, для того, чтобы посмотреть на светловолосого с шилом в одном месте.       — Да я быстро, — махнул рукой он, и начал. — Это, мы же в субботу ту играем с «Вымпелом», да? Я тут прикинул их схему игры по другим матчам, надо обсудить... — размеренно говорил Илья, и в этот момент у Пети начинали рваться последние пружины контроля.

«Я тут прикинул»

      Его так взбесили эти слова, что хоть какое-то желание слушать Малинина пропало. Ну да, у него дохера времени, ну да, он не заботится о том, что нужно контролировать себя в эмоциях и их выражении. Он же Илья, ему всё можно. И разозлить всех, и повеселить. А ему нельзя, у него статус, репутация, которые сейчас полетят к чёртовой матери.       — С тренером обсуди, — сквозь зубы выдавил старший, закрывая глаза. Голова вдруг закружилась, и ему безумно играло на руку, что сейчас он стоял прислонившись головой к стене. То ли это хоть как-то его в равновесии держало, то ли остужало горящую голову.       — С тренером то это понятно, но ты же капитан. Я вот хочу понять как именно ты видишь. Вот, смотри, если они ставят двойной блок, а мы выходим через...       Илья говорил и говорил. С выражением, с пониманием своего дела. Не жалел эмоций и выражений, стараясь показать свою вовлеченность в помощи к команде. А Петя лишь молчал и пил воду.       И с каждым новым, более сложным предложением, внутри него затягивалась какая-то пружина.       Он не хотел сейчас обсуждать и решать тактики. Не хотел и разговоров. Он хотел, чтобы все оставили его в покое и дали оттренироваться на автомате. Не просто расслабиться, а именно сделать уже эти заученные движения и наконец с чистой совестью уйти на все четыри стороны. Ну, как минимум в ближайшую канаву, потому что такое состояние оставляет желать только лучшего, и то попеременно.       Вот только видимо не суждено ему было спокойно уйти домой. Что не день, то дребедень, как говорится.       — ... Кстати... Если уж на то пошло, как у тебя колено то? А то я видел как ты хромал чуть после пар, может, надо полегче сегодня, чтобы не перегружать, — он спрашивал не со зла. В его голосе была та добродушная назойливость, с какой младшие братья лезут к старшим, когда те хотят побыть одни. Он действительно хотел поговорить, хотел стать ближе, может, даже помочь. Но для Пети этот простой вопрос стал последней каплей.       Пизда рулям. Всё. Конец его терпению.       Гуменник медленно поставил бутылку на скамейку. Пружина внутри натянулась до предела и лопнула как гитарная струна. С противным звоном в ушах и голове, отдаваясь вибрацией в конечностях. Но на самом деле его просто начало потряхивать.       Именно сейчас Илье приспичило лезть к нему. Именно сейчас ему захотелось выяснить то, что он старательно желал забыть, и даже Влад, который единственный здесь знал про колено, не позволял себе так часто затрагивать эту тему.       А Илья позволил. И сделал это в самый неудачный момент.       — Слушай, Малинин, — голос у него был тихий, почти спокойный, но такой, что Илья осёкся на полуслове. В нём была раскаленная сталь, уже начинающая выжигать на подкорке сознания светловолосого, что что-то сейчас будет. — Ты чё, на факультет землекопов перевёлся?       Илья моргнул. Что за вопрос? Его брови подпрыгнули вверх и он замер с мячом в руках. Привычная ветренная улыбка сползла, оставляя на приоткрытых губах лишь недоумение.       — А? — недоуменно выдавил из себя он, но замечая колкий, ненавистный взгляд зелёных глаз стал быстро моргать и сглотнул вязкую слюну вместе с появившимся комом. — Да нет... Причём тут это?       Уголки губ Петра стали подниматься в верх, но не в дружелюбном жесте. Его недоулыбка походила на оскал сумашедшего, который одним взмахом руки снесёт тебе черепушку. Да с такой силой, что гроб его, если такое и случится сейчас, будет закрытым.       — Тогда какого хрена ты себе могилу роешь, приверженец самовольников? — Петя шагнул ближе, и теперь уже не только Илья слышал — вся площадка замерла. С каждым дальнейшим словом его тон становился всё грубее и громче, от чего Илья непроизвольно начинал вжимать голову в плечи. — Я вот понять не могу, чё ты до меня доебался? Поговорить не с кем? Тебе возле меня мёдом намазано или это я притягиваю таких дегенератов конченых, как ты!?       Тишина в зале после этих слов стала абсолютной. Даже тренер, стоявший в углу с планшетом, поднял голову, недоумённо озираясь по сторонам. Пусть по голосу он понимал, кто говорит, но уж слишком это было не похоже на его обладателя, поэтому он понадеялся что ему показалось.       — Засунь свой острый язык себе в жопу, — теперь старший снова почти не повышал голоса, но каждое слово било наотмашь, хлеще любой пощечины. — И свали в закат тренировать передачи. Потому что тем, что ты мелешь языком, лучше никому не будет. Заебал.       Последние слова он почти выплюнул и остановился можно сказать на полуслове, потому что по его резко набравшей воздух груди это было понятно. Но он сжал губы в тонкую линию и выдохнул через нос.       Илья стоял напротив, с каждой секундой белея и становясь как полотно. Мяч выпал из его руки и глухо ударился об пол пару раз. Он смотрел на Петю — и не узнавал его.       Перед ним был не капитан, не спокойный и сдержанный Петя Гуменник, который всегда держал лицо. Перед ним был человек, которого довели до точки и, кажется, сделал это он сам.       Вроде бы, добился своей изначальной цели, но удовольствия как такового он не получил совершенно.       Тишина длилась, наверное, секунд пять. Но для всех, кто стоял в этом зале, они растянулись в вечность.       Влад стоял с открытым ртом. Не потому, что Петя наорал на Илью — они все этого ждали рано или поздно, ведь на самом деле это не казалось таким уж и необычным. А потому, что Петя матерился. Хуже, чем сам Влад когда-либо при нём. Хлеще, злее, грязнее. И это было так неожиданно, что у Влада просто не нашлось слов.       Без споров, он пару раз слышал как он блякал в трубку телефона, или когда не получалось принять нападение, но чтоб так — никогда.       Женя и Семененко переглянулись с одинаковым выражением ужаса на лице. Марк, повиснувший на своём друге, тихо выдохнул: «Ни хрена себе». И между прочим, эти эмоции испытывали все находящиеся здесь.       Миша смотрел на Илью и во взгляде его не было осуждения, только тревога. Он уже порывался шагнуть к нему, но Влад, словно чувствуя это, положил ему руку на плечо. То ли чтоб самому устоять на месте, то ли чтобы казаха удержать.       А Илья...       Илья молчал. Не оправдывался, не огрызался, чего ожидали в принципе все. Смотрел Пете в лицо и видел не просто злость, а что-то другое, что мог раньше испытывать сам после неудачной тренировки и криков отца. Усталость. Отчаяние. Боль. И вдруг понял: вот оно. Он добивался от Гуменника эмоций — и вот сейчас получил их. Но триумфа, как такового, не было. Вообще ничего не было, кроме горького, тошнотворного чувства вины. Это уже не шутки. Это по-настоящему слишком.       — Петь, — сказал он тихо, и голос у него дрогнул. Слишком жалко, слишком невинно и по-детски искренне. — Я...       — Да заткнись ты уже, а, — Петя поднял ладонь, и в этом жесте было больше усталости, чем угрозы. Но сделал он это резко, из-за чего Илья инстинктивно, а может испуганно, отшатнулся. Хотя стоял он явно на приличном расстоянии, и его в любом случае не задело бы. — Просто отвали.       Гуменник развернулся и пошёл к выходу. И тут же Владу стало ясно, что пойдёт он не к раздевалке, а на улицу. Через боковую дверь, туда, где был запасной выход и холодный ветер октября.       За спиной у него осталась мёртвая тишина, в которой Илья стоял на месте, глядя на дверь, за которой исчезла ушедшая фигура старшего. Внутри что-то скручивалось, даже жгло. Он не знал, что делать с тем, что только что произошло. Хотел догнать и почему то не мог. Хотел что-то сказать, вот только знал, что не найдёт слов.       — Илья, — Миша, вырвавшийся из хватки Влада, оказался рядом. Не давил, не обнимал — просто встал плечом к плечу.       — Я не думал, что скажу что-то лишнее, — глухо сказал Илья, смотря перед собой теперь на свои руки. — Я правда не думал...       Миша положил руку ему на спину, куда-то между лопаток. Туда, где сейчас натянулась футболка и стекал пот, появившийся после нагрузки от тренировки, покрывая кожу стягивающей липкой плёнкой.       — Ты же этого добивался... — старался поддержать он друга, но только выходило у него из вон рук плохо.       — Не такого.       "Теперь не такого" — пронеслось у него в голове, словно он поправлял не друга, а своё сознание.       Миша промолчал, лишь на выдохе поджал губы, стараясь подобрать нужные слова, но слова никак не складывались в предложения.       Илья повернулся, обвёл взглядом команду. Все смотрели на него — кто с недоумением, кто с растерянностью. Он встретился глазами с Владом, ожидая едкого комментария, но Влад просто покачал головой. И от этого молчания стало ещё хуже и сильнее давить на плечи.       — Я это... Тоже пойду... — сказал Илья, разворачиваясь на пятках и направляясь к двери, только к той, что вела в раздевалку.       — Куда? — недоуменно выпалил казах, стараясь схватить его за предплечье, но лишь махнул рукой и сжал кулак, в пальцах оказался только воздух.       — Не знаю. Подальше.       Он ушёл — не хлопая дверью, тихо, почти незаметно, оставляя после себя шлейф грусти и вины.       А на площадке осталась команда, которая не понимала, что теперь делать. Девочки стояли рядом друг с другом и переглядывались. Влад невидяще глядел перед собой. Марк что-то шептал себе под нос — возможно мат, который не успел сказать вслух. Миша смотрел на дверь, за которой скрылся его друг, и думал о том, что вечер только начался, а всё уже пошло наперекосяк.       А Петя в этот момент стоял на улице, уперевшись лбом в холодную кирпичную стену, и пытался выровнять дыхание после сбивчивой речи.       Он не жалел о том, что сказал. Жалел о том, как сказал. О том, что сорвался не просто на крик, а на эту мерзкую грязь, которую никогда раньше не позволял себе. Что позволил себе стать тем, кем не был.       Ветер трепал волосы. Октябрь вгрызался в кожу. Петя закрыл глаза и стоял так долго, пока пальцы не начали неметь от холода.       Где-то внутри ещё звенела лопнувшая пружина и гудело желание извиниться перед ни в чем неповинным Ильёй.