Пуля, попавшая в сердце

Старший Суворов уложил всех спать к четырём часам утра. Посчитал — день выдался тяжёлый. В зале на диване отправил Марата и Вахита. В общей — комнате братьев — по разным кроватям уложил девушку, которой этот день казался бесконечным, и Валеру. Он не знал, правильное ли решение. Сначала подумал о её безопасности. Потом — о том, что Валера мог бы приставать. Но быстро отмёл эту мысль. Туркин косвенно знаком с матерью Морозовой. Знает — за дочь убьёт. Да и сам он не такой. Вова в пацанах ошибался редко. Он ошибся только раз. И запомнил это на всю жизнь.

***

В комнате горел тусклый свет из коридора. Ульяна лежала на спине, смотрела в потолок и не спала. Тело гудело от усталости, но мозг отказывался выключаться. Слишком много за один день. Возвращение. Андрей. Туркин. Кащей. Подвал. Воспоминание о брате. Вова с его «сестрёнка». И мать, которая оказалась не той, кем Ульяна её считала. — Пуля, — тихо позвал Валера. Он лежал на соседней кровати и, кажется, тоже не спал. — Чего тебе, Турбо? — без злости, но с усталостью. — Не видишь — я уснуть пытаюсь. — Вижу. — Пауза. — Я лишь спросить хотел. Она промолчала. Не отказ, не согласие. Просто тишина. — Как ты относишься к происходящему тут? Ульяна не ответила сразу. Перевернулась на бок, обняла одеяло, вжалась в него лицом. Подумала. — Честно? Не знаю. Она повернулась на спину. Посмотрела в потолок. Серая штукатурка, трещина в углу. В Ленинграде потолки были выше. — Казань роднее, — сказала она тихо. — Но люди тут жёстче. Всё слишком странно. Она поймала себя на том, что смотрит ему в глаза. Зелёные. В полутьме почти чёрные. Почему-то не хотелось отводить взгляд. — Всё познаётся в сравнении, да? — спросил Туркин. Серьёзно, без обычной своей усмешки. — Ты прав. Она медленно закрыла глаза. Не потому, что уснула. А потому, что боялась сказать лишнее. — Сладких снов, Пуля, — прошептал он. — Доброй ночи, Турбо. Она уснула не сразу. Но заснула с мыслью, что впервые за долгое время её не хотят использовать. Её хотят защитить. Странное чувство.

***

Утро. Семь часов. Дом Суворовых. Кошмар пришёл без стука. Мать стояла на коленях. Чёрное каре разметалось по лицу. Глаза — такие же, как у Ульяны, — смотрели с мольбой. А потом выстрел. Она проснулась от собственного всхлипа. На щеке — холодная мокрая дорожка. В груди — пустота и звон. Три часа сна. Не больше. Ульяна села на кровати, обхватила колени руками. Посидела так минуту. Две. Потом встала и пошла умываться. Холодная вода из крана отрезвила. Она посмотрела на себя в зеркало. Красные глаза. Бледное лицо. Губы сжаты в нитку. «Держись»,— сказала она своему отражению. — «Ты не в Ленинграде. Здесь слабых жуют». На кухне она какое-то время стояла посредине, не зная, с чего начать. Чужой дом. Чужие продукты. Но сидеть без дела было страшнее. Она выбрала дранники. То, что умела делать с закрытыми глазами. Бабушка Люда научила — ещё до того, как Гоша уехал в Афган. До того, как пришёл цинковый гроб. До того, как бабушка не выдержала. Тёрка скользила по картошке. Рука двигалась на автомате. А в голове — новый план. Она должна увидеться с матерью. Не для того, чтобы обнять. Для того, чтобы посмотреть ей в глаза и спросить: «Кто ты?» Из глаз покатилась слеза. Ульяна вытерла щеку тыльной стороной ладони и продолжила готовить. Люди в этом доме не должны видеть её слабой.

***

Первым проснулся Вова. Пошёл на кухню, остановился в дверях. — Это что за запах? — спросил хрипло, непонимающе моргая. Ульяна стояла у плиты, переворачивала драники. С неосторожно завязанным пучком волос на голове и слегка опухшая. Самая обычная девчонка, а не та «красотуля», которую увидел Туркин в машине Салихова. — Завтрак, — ответила она, не оборачиваясь. — Не отравлю, обещаю. Вова хмыкнул. Уважал, когда люди занимают руки, чтобы не сойти с ума. Через полчаса кухня заполнилась. Валера сел так, чтобы видеть Ульяну. Марат с Вахитом набросились на драники, будто не ели неделю. — Вов, ты прости, что не спросила, — сказала Ульяна, вытирая руки полотенцем. — Просто... — Просто ты нас накормить хотела, а не убить, — закончил за неё Суворов с лёгкой усмешкой. — Я понял. Она кивнула, поставила последнюю тарелку и вышла. Марат проводил её взглядом. — А она чё? Есть не будет? — Я схожу, — Валера уже приподнялся. — Сидеть, — коротко бросил Вова. — Я сам. Он постучал. Вошёл без ожидания ответа. Ульяна сидела на кровати, поджав ноги под себя. В руке — пуля на верёвочке. Пальцы гладили металл машинально, будто чётки. — Ты же поди сама не поела, а нас кормишь, — Вова говорил ровно, но в глазах — тяжёлый вопрос. — Я перекусила, пока готовила. — Врёшь. Она подняла голову. Встретилась с ним взглядом. Не отвела. — Кусок в горло не лезет, — сказала честно. Вова сел напротив. На стул, который стоял у письменного стола Марата. Сложил руки на груди. — Слушай сюда, Морозова. Я твоего брата знал. Уважал. И тебя за его спиной не брошу. — Он сделал паузу. — Не знаю, что там у тебя с матерью. Не моё дело. Но пока ты здесь — ты под моей защитой. Ясно? Ульяна кивнула. В горле стоял ком. — Мы защитим, — добавил Вова тише. — Сестрёнка. Правда. Она не выдержала. Отвернулась к стене, чтобы не видеть его лицо. Иначе разревелась бы, как маленькая. Он не забыл. Он был пьян и Уля думала, что лишь из-за алкоголя он назвал её сестрёнкой, но это было от чистого сердца. Такое простое, но ёмкое «сестрёнка». — Всё хорошо, — выдавила она. — Просто дайте мне ещё немного поспать. И переварить происходящее. — Хорошо, сестрён, — Вова встал. У двери обернулся: — Ты зови, если что. Дверь закрылась. Ульяна зажала рот ладонью и беззвучно заплакала. Она слишком ранима тут. Слишком слаба перед эмоциями

***

Разбудил её Туркин. Не голосом — касанием. Рука на плече, осторожная, будто боялась раздавить. — Пуль, — позвал он шёпотом. — Ты кричала. Она села резко — мир качнулся. В голове — вата. На щеках — слёзы. Ей снова снилась мать. Но в этот раз Елена не стояла на коленях. Она смотрела на дочь холодными глазами и молчала. Но в этом сне она извинялась. Слёзно молила дочь о прощении за всё плохое. Она никогда не говорила ей прости или извини. Наверное на неё тоже в каком-то роде действовало правило «пацаны не извиняются». — Блять, — Ульяна прижала ладонь ко лбу. — Блять, блять... — Воды? — Валера сел рядом. Не прижимался, но был близко. Ближе, чем кто-либо за последние три года. — Поговорить может? Легче станет. Она покачала головой. Потом замерла. Подумала. Повернулась к нему. Посмотрела прямо в зелёные глаза, которые теперь не казались чужими. — Мне нужно увидеться с матерью, — сказала она твёрдо. — Не завтра. Не через неделю. Сегодня. Валера не спросил «зачем». Не сказал «опасно». Он просто кивнул. — Тогда я с тобой. Ульяна не стала спорить. Впервые за долгое время она не хотела быть одна.