Пуля, попавшая в сердце

Кафе «Встреча». Захудалое заведение с облупившейся краской на дверях — когда-то белой, а теперь грязно-серой, с отслаивающимися хлопьями. Окна зашторены плотной тканью, но сквозь щели всё равно пробивался тусклый, больной свет города. Внутри было тесно. Несколько столиков, покрытых клеёнкой в клетку, облезлая стойка, за которой скучала официантка с лицом, видавшим лучшие времена. Полумрак, лампы под потолком горели через одну, создавая ощущение, что ты не в кафе, а в чьём-то подвале, куда случайно занесли мебель. Пахло здесь дёшево и убого: пережаренным маслом, которым экономили уже третью неделю, дешёвым табаком и сыростью, идущей от стен. Туркин зашёл внутрь — и первое, что почувствовал, был не запах. Был страх. Липкий, холодный, который собрался где-то в груди и не давал дышать полной грудью. Страх не за себя — за неё. За Ульяну. Что он может видеть её серые глаза в последний раз. Что не успеет ничего сказать. Что тот утренний поцелуй в коридоре окажется прощальным.

***

А она стояла за углом у гаражей. Старые ржавые гаражи, облепленные объявлениями «Сниму угол» и «Меняю холодильник на мотоцикл». Пахло бензином. Ульяна вжалась в стену, натянула капюшон старой серой куртки — Анина, великовата, но для дела подходит. Тёмные джинсы, стоптанные кеды. Медицинская маска — на всякий случай. Выглядела она глупо. Походила на больного подростка, который сбежал из инфекционки. Но ей было плевать. Она должна была знать. Видеть. Убедиться, что с ним всё будет хорошо. Или хотя бы нормально. Когда из машины вышли Вова и Валера, её сердце пропустило удар. Туркин шёл ровно, сцепив руки в замок. Не дёргался. Не оглядывался. Прямо, как на войну. Она подождала, пока они скроются в подвале, пересчитала до двадцати и скользнула следом. Тише мыши, быстрее тени. Внутри она села за крайний столик, у самого выхода. Место выбрала так, чтобы видеть их спины, но самой оставаться в тени. Заказала кофе, который ненавидела с детства. Чёрный, горький, с осадком. Но официантка не посмотрела бы косо — девочка сидит, ждёт кого-то, пьёт, не лезет не в свои дела. Слышно было плохо. Гул голосов смешивался с шипением кухни и звоном посуды. За столом сидят: Елена, Вова, Валера и двое незнакомцев. Один — в кожаной куртке, лысоватый, с морщинами на лбу. Около тридцати пяти. Сидел расслабленно, но пальцы правой руки всё время что-то мяли — то салфетку, то край скатерти. Привычка человека, который постоянно с кем-то говорит и постоянно давит. Дознаватель — так его называла Елена. Митраков Евгений Васильевич. Старый знакомый Кипиш, ещё с подростковых лет. Когда-то они вместе начинали — она умом, он кулаками. Второй сидел недалеко, за столом вместе с Андреем. Молодой, щуплый, в очках с толстыми стёклами. Тёмные волосы зачёсаны назад, лоб высокий, взгляд умный, цепкий. Сандалов Роман Сергеевич, «Санд» или «Сандаль», как любила говорить Ешкова. Помощник Андрея, в этих делах всего полтора года. Выглядел так, будто в библиотеке должен сидеть, а не на таких встречах. — Он? — Митраков кивнул на Валеру, не глядя на Елену. — Валерий Туркин, — Елена села на свободный стул. Спокойно, даже слишком. Туркин вздрогнул. Она обещала наблюдать со стороны, в тени. А теперь села за стол — рядом, плечом к плечу. Зачем? Прикрыть его своим авторитетом? Или контролировать, чтобы не ляпнул лишнего? — Валера значит, — Дознаватель задумчиво повторил имя, будто пробовал на вкус. — Он старший супер в Универсаме, — сразу обозначил Вова. Голос твёрдый, как приговор. — Да похую, супер или скорлупа, — Дознаватель отмахнулся. — Ты вот мне скажи, Туркин. Папаня твой тебе рассказывал про работу свою? Может, бумажки какие в квартире остались? — Нет, — Валера ответил чётко, без запинки. — О работе молчал. Перед той поездкой… — он замолчал на секунду. В голове мелькнуло — мать, отец, чёрный портфель, их улыбки, когда они садились в машину. Он сглотнул. — Перед поездкой забрал всю документацию с собой. У него портфель был. Чёрный, ручка потрёпанная. — Правильно, портфель был при нём, — Дознаватель подал знак официантке. — Водки. — потом снова повернулся к Валере. — А вот бумажки — не все. — Я перерывал квартиру, — Валера не опустил взгляд. — Избавлялся от старых вещей. Ничего не нашёл. Только фотографии. Да открытки с праздников. — Правду говоришь? — Дознаватель сощурился. — Правду. — А если мы поедем? Проверим? Валера молчал секунду. Потом Дознаватель достал пистолет. Чёрный, матовый, страшный. Приставил к виску Туркина. У Ульяны сердце ухнуло в пятки. Кофе в её руках задрожал — чашка звякнула о блюдце. Жидкость расплескалась, обожгла пальцы, но она не заметила. Смотрела только на пистолет. На руку Дознавателя. На затылок Валеры, который даже не дрогнул. Она сжала край стола так, что ногти впились в дерево. «Не дёргайся. Не лезь. Не выдай себя». В желудке плеснула валерианка — пила перед выходом два стакана, чтобы не трясло. Странное ощущение: вроде и спокойствие, вроде и ватное тело, а сердце — бешеное, как у загнанного зверя. — Поехали, — ровно ответил Валера. Даже бровью не повёл. — Смотри, — Дознаватель убрал пистолет, но не в карман — положил на стол, рядом с пепельницей. — Если соврал — убьём в твоей же квартире. Скажи правду сейчас — мороки меньше будет. Елена бросила на Дознавателя укоризненный взгляд. Она знала его слишком долго — с тех пор, как он был просто Женей, а она — Ленкой из соседнего двора. Знала, что его «угрожающая мина» — наполовину театр. Но пистолет на столе — это явно не театр. — Поехали, — повторил Туркин. Спокойно, как мантру. Елена махнула рукой в угол, где сидел Андрей. — Бери своего дружка — и выезжаем. — Санд, — Андрей кивнул в сторону щуплого парня в очках. Тот поднялся, поправил очки. Руки не дрожали, но походка была осторожной — будто шёл по минному полю. В этой компании он был самым новеньким. Всего полтора года, а уже в такие разборки. Дознаватель опрокинул стопку одним глотком. Встал. — Погнали.

***

Ульяна дождалась, пока все выйдут, истерично бросила на стол деньги — намного больше, чем стоила проклятая чашка, — и вылетела на улицу. Воздух ударил в лицо — морозный, колючий. Она заметалась глазами: вон машина Дознавателя, серая «Волга». В неё сажают Валеру и Вову. Рядом — бордовая «Волга» Елены. Ульяна рванула к материнской машине. Дверь открылась, Елена не успела её заблокировать. — Ты ебанутая? — зашипела мать, когда Ульяна плюхнулась на заднее сиденье. — Я же ключи забрала! Заперла тебя! — Пришлось к соседке на балкон лезть, — Ульяна пожала плечами. Без капли вины, без тени сомнения. Елена скрестила руки на груди. Глаза сверкнули — но не от злости. От чего-то другого. Может, от гордости. От узнавания — своей породы. — Вся в мать, — Андрей, сидящий за рулём, чуть приподнял уголки губ. Ульяна только сейчас заметила, что на переднем сиденье, рядом с Андреем, сидит тот самый щуплый парень в очках. Он обернулся, неловко протянул руку через плечо. — Я Роман, — голос тихий, почти интеллигентный. — Пуля, — ответила Ульяна на автомате, не думая. И только потом поняла — не представилась настоящим именем. Просто кличкой. Как будто она уже не была той девочкой из Ленинграда. Как будто стала частью этого мира полностью. — Дома тебе пиздец, Пуля, — отрезала Елена. — Хоть оружие не брала? — Обижаешь, мамуль, — Ульяна почувствовала, как её потряхивает. От холода? От страха? От валерианки, которая начинала действовать? Всё тело налилось ватой, голова стала тяжёлой. — Выпила перед выходом. Валерьянки. Два стакана. Не могла уснуть… Глаза слипались. Она боролась со сном, как с врагом. — А вы и вправду похожи, — подал голос Роман. Он смотрел на Ульяну и Елену, сравнивая черты. — Помолчи лучше, Сандаль, — женщина бросила злой взгляд на подопечного. Тот сразу замолчал. Но улыбнулся — себе, в очки.

***

Квартира Валеры Она находилась на первом этаже старой хрущёвки. Дверь обитая дерматином, когда-то коричневым, а теперь выцветшим до грязно-бежевого. Замки — старые, советские, но надёжные. Валера открыл дверь сам. Ключ повернулся с характерным скрежетом — металл о металл, резкий, неприятный звук. Дверь со скрипом отворилась, и внутрь хлынул запах пыли. — Редко бываю здесь, — сказал он, пропуская Дознавателя, Адидаса, Салихова и ещё пару людей Евгения вперёд. Квартира была маленькой: коридор, кухня, комната. Мебель старая, ещё дедовская. На стенах — простые обои, местами пузырящиеся от времени. На окнах — тяжёлые шторы, которые не открывали, наверное, с тех пор, как умер дед. Дознаватель ходил медленно, как хищник, обнюхивающий территорию. Заглянул в каждую щель. Отодвинул шкаф от стены — сзади нашёлся старый ржавый гвоздь и комок пыли. Проверил под ванной — там хранились старые мыльнорыльные принадлежности и железный тазик. Вова стоял в дверях и молчал. Его глаза скользили по углам, выискивая опасность. Он не доверял этому визиту ни на секунду. Валера прислонился к стене и смотрел, как обыскивают его бывший дом. В груди — пустота. Не больно. Почти не больно. Он давно похоронил всё, что было связано с этим местом. — Там на антресолях должны быть старые газеты, — сказал он равнодушно. — Отец собирал. «Правду» и «Известия». Дознаватель замер. Медленно поднял голову к потолку. — Газеты? — Да. Там, в глубине. Я не выкинул — дед просил не трогать. Евгений махнул рукой Андрею: — Достань. Андрей принёс стремянку из кладовки. Поднялся, зашуршал бумагой. Спустился с пачкой пожелтевших газет, перевязанных бечёвкой. — Всё? — Всё, — кивнул Валера. Дознаватель бегло пролистал пару номеров. Обычные газеты — передовицы, сводки, некрологи. Ничего подозрительного. — Хорошо, — сказал он, убирая руки за спину. — Но мы ещё вернёмся. — он посмотрел на Валеру. Долго. Пристально. Будто загонял в памяти каждую чёрточку. — Пока что ты чист. Но если всплывёт что-то новое — пеняй на себя. Валера смотрел в ответ. Не отводил глаз. — Я ничего не скрываю, — сказал он ровно. Дознаватель кивнул и вышел. За ним — его люди. Вова хлопнул Туркина по плечу. — Держался молодцом, — сказал тихо. — Не за что хвалиться, — ответил Валера. Он посмотрел на газеты в руках Андрея. — А это… не выбрасывайте. Может, и правда что-то важное. Андрей кивнул и унёс связку в машину Елены.

***

Валера вышел из подъезда. Холодный воздух ударил в лицо, но он почти не чувствовал — всё внутри было заморожено. Дознаватель и его люди уже уехали. Остались только свои. Он подошёл к бордовой «Волге» Елены, чтобы сказать, что всё в порядке, и тут увидел её. Ульяна сидела на заднем сиденье, вжавшись в угол. В капюшоне, в медицинской маске, с красными глазами, которые смотрели на него сквозь мутное стекло. Его сердце пропустило удар. — Ты… — выдохнул он. Дверь открылась. Она вылезла из машины, пошатнулась — валерианка всё ещё делала своё дело. И замерла, не зная, что сказать, что сделать, куда деть себя. — Зачем? — его голос дрогнул. В нём была злость. Настоящая, горькая, выстраданная. — Я же просил. Я же сказал — останься дома. Ульяна молчала. Губы дрожали. — Ты хоть понимаешь, что могло случиться? — он шагнул к ней. — Если бы они тебя увидели? Если бы что-то пошло не так? Он сжал кулаки. В груди клокотало — страх перетекал в ярость, ярость в отчаяние. — Я не могла, — выдавила она. — Не могла сидеть и ждать. Не зная… — Дура, — выдохнул он. — Какая же ты дура. Но злость схлынула так же быстро, как накатила. Валера шагнул вперёд и обхватил её руками. Сильно, до хруста, прижимая к себе так, будто хотел защитить от всего мира — даже от неё самой. Ульяна уткнулась лицом ему в грудь. Вдохнула запах — табак, мороз, что-то родное. Руки безвольно повисли, а потом сами обхватили его за талию. — Не делай так больше, — прошептал он ей в макушку. Губы коснулись волос, задержались — невесомо, нежно. — Слышишь, Пуля? Никогда. Она не ответила. Не могла. Слёзы, которые она сдерживала весь день — в кафе, в машине, в этой проклятой маске, — наконец вырвались наружу. Горячие, солёные, бесконечные. Они текли по щекам, капали на его олимпийку, впитывались в ткань. — Я боюсь, — прошептала она. — Я так боюсь за тебя. — Тш-ш-ш, — он гладил её по спине, по волосам, по плечам. — Всё прошло. Я здесь. Я жив. Она плакала, не стесняясь, не вытирая слёз. И он держал её — крепко, надёжно, как самый дорогой в мире груз. Никто не торопил. Ни Елена в машине, ни Андрей с Романом. Даже Вова отвернулся, делая вид, что рассматривает что-то на той стороне улицы. — Я люблю тебя, — шепнул Валера так тихо, что она почти не услышала. — Дуру свою люблю. Ульяна замерла на секунду. Потом сжала его куртку в кулаках и прошептала в ответ: — И я тебя. Очень сильно. До смерти боюсь, но люблю. Она подняла заплаканное лицо. Он посмотрел в её серые глаза — покрасневшие, опухшие, но самые прекрасные на свете. — Поехали домой, — сказал он. — Там продолжим. Она кивнула. Позволила увести себя к машине. Валера открыл дверь, помог ей забраться внутрь, сел рядом. Их руки сплелись, как будто всегда были друг для друга предназначены. Елена бросила короткий взгляд в зеркало заднего вида, ничего не сказала. Только завела двигатель. Машина тронулась. Сзади, сквозь тонированное стекло, медленно таял подъезд старой хрущёвки. Впереди — снова её квартира. Ульяна прижалась к Валериному плечу, чувствуя, как наконец отпускает тело. Валерианка взяла своё — глаза слипались, мысли путались. Но руку он не отпускал. Ни на секунду.