Пуля, попавшая в сердце

Проснулась Ульяна неожиданно рано. И нет, не от привычки вставать с утра на учёбу. И не от света, пробивающегося сквозь грязные шторы. А оттого, что Валеру начало резко трясти во сне. Сначала подумала — показалось. Приснилось. Но его тело била крупная дрожь, плечи ходили ходуном, а пальцы, всё ещё сжимавшие её талию, вдруг впились в ткань олимпийки с такой силой, что стало больно. — Валер, — прошептала она, с трудом разлепляя глаза. — Ты чего? Он не ответил. Только задышал чаще — прерывисто, с хрипом, будто за ним гнались. Губы шевелились, но звука не было. Приподнялась на локте, вглядываясь в его лицо в сером утреннем полумраке. Лоб покрыт испариной, брови сведены к переносице, челюсть сжата так, что желваки выступили. Веки дрожали — быстрые движения под закрытыми веками, как у человека, который видит смерть в сотый раз. — Валера, — позвала громче. Осторожно коснулась плеча. — Проснись. Он дёрнулся, отбил руку. — Нет! — вырвалось из горла хриплым, чужим голосом. — Мам… нет! Ульяна отпрянула. Сердце пропустило удар, потом заколотилось часто-часто. Он звал мать. Во сне. Той, которой не было уже больше года. — Валер, — села, тряхнула его за плечи сильнее. — Туркин, блять, проснись! Парень резко схватил её за запястье. Крепко. Будто падал и пытался ухватиться за что-то, чтобы не разбиться. Распахнул глаза — широко, бешено, с тем животным ужасом, который бывает только у тех, кто только что пережил смерть заново. Несколько секунд смотрел в потолок, пытаясь понять, где находится. Зрачки расширены, дыхание сбитое, грудная клетка вздымается, будто после марафона. — Тш-ш-ш, — Ульяна взяла его лицо в ладони, заставила повернуться к себе, ослабить хватку. — Ты дома. Ты у себя. Всё хорошо. Он смотрел на неё, но не видел. Глаза пустые — такие же, как у неё самой после тех кошмаров о брате. — Я здесь, — сказала тихо. — Ты не один. Дыши со мной. Прижала его руку к своей груди — туда, где билось сердце. Медленно, сильно. — Вдох, — сказала. — Выдох. Слышишь? Вдох. Выдох. Он заворожённо смотрел на её лицо, на серые глаза. И начал дышать. Медленно, глубоко. — Прости, — выдохнул, когда голос вернулся. — Я… блять, прости. Я тебя разбудил. — Заткнись, — улыбнулась, не убирая рук. На них виднелись небольшие красные следы от его пальцев. — Ты… не должна была это видеть. — А что должна была видеть? — спросила, вглядываясь в его профиль. — Того, кто всегда держит лицо? И не плачет? И не боится? — Усмехнулась. — Валер, я уже видела тебя с разбитым носом. С зелёными глазами, когда ты на меня смотрел как на чудо. И с этим лицом. Думаешь, я убегу? Он молчал. Смотрел в потолок, где медленно расползалась трещина. — Я всегда один, — сказал глухо. — С детства. Дед — и тот умер. А во сне… слышу выстрелы. Крики. И вижу их. Маму, папу. Они в том кафе у моря, я смотрю на них через окно, а до них не могу дойти. Стекло. Между нами стекло, и я бью в него, а оно не разбивается. А потом они падают. Оба. А я всё ещё бью стекло, и оно не бьётся. Ульяна прикусила губу. В горле встал ком — колючий, горький. Она знала это чувство. Стекло, которое нельзя разбить. Смерть, которую нельзя отменить. И одиночество, которое становится привычкой. — Я тоже, — прошептала. — Во сне часто вижу Гошу. Он стоит в дверях, улыбается, говорит: «Я жив, Уль, вы всё перепутали». А потом я просыпаюсь, а он… — Сделала паузу, сглотнула. — Всё ещё мёртв. Легла обратно, прижимаясь к нему всем телом, обхватила руками его голову, притянула к себе. — Ты не один, — повторила, чувствуя, как его дыхание согревает её ключицу. — Слышишь? Я здесь. И никуда не уйду. Он замер. Потом его руки медленно, неуверенно обвились вокруг неё — так, будто боялся, что она исчезнет, если сожмёт сильнее. Они лежали долго. Молчали. Слушали, как за стеной просыпается город: голоса, шаги, хлопки дверей, заливистый лай собак. Первые лучи солнца пробивались сквозь щели в шторах, падая на пыльный пол, на старый ковёр, на разбросанные вещи. — Спасибо, — сказал он наконец. — За что? — За то, что не боишься меня. Ульяна улыбнулась, чмокнула его в лоб. — Херни не неси. Давай ещё поспим. Он не ответил. Только притянул её ближе и уткнулся носом в макушку.

***

Через два часа их разбудил грохот в дверь. — Турбо! Открывай, блять! — голос хриплый, надорванный. Сразу узнаваемый — Вова. Валера вскочил, не понимая спросонья, где находится. Ульяна зажмурилась от резкого света, но сразу напряглась — такого голоса у Адидаса она никогда не слышала. Будто он кричал через боль. — Да иду я! — крикнул Туркин, на ходу поправляя кудрявые после сна волосы. Дверь распахнулась. На пороге стоял Вова — весь в крови, рубашка порвана, лицо разбито, на лбу глубокая рассечина, из которой сочилась тёмная, почти чёрная кровь. Глаза бешеные, но при этом пустые. Будто он что-то внутри себя уже похоронил. — Вов! — Ульяна подскочила, чувствуя, как ледяной страх окатывает тело. — Что случилось? Он не ответил. Тяжело дыша, прошёл в комнату и рухнул на стул. За ним, почти следом, ввалились Зима и Марат — оба битые, Зима придерживал руку, которая висела неестественно, будто вывихнутая. — Твою мать… — Валера сжал кулаки, лицо побелело. — Что случилось?! Вова поднял голову. Посмотрел на него. Несколько секунд молчал, собираясь с мыслями, будто даже говорить было больно. — Вчера ночью. Пока вы тут скандал заканчивали, на меня наехали. Домбытовские. Не все — их старшаки в кафе были. Но кто-то из скорлупы решил, что за Гирю нужно отомстить. По-своему. Он сплюнул на пол — кровавый сгусток упал на старый линолеум. Ульяна вздрогнула. — Они подкараулили меня у подъезда Наташи. Трое. Я двоих уложил, третий успел по голове. Сразу свалили, но я их узнал. — Кого? — Валера наклонился к нему, сжал плечо. — Кто это был? — Тот, кого я узнал — Дино. У Жёлтого в шестёрках. Это значит, что у нас внутри заварушка. Либо они отсебятину устроили без спроса, либо… — он перевёл взгляд на Валеру. — Либо нам объявили войну. Только через мелкие атаки. Марат стоял, прислонившись к стене, и смотрел в пол. Лицо белое, кулаки сжаты. Молчал, но у него тряслись руки. Зима сидел на полу, прижимая к груди вывихнутую руку, и дышал прерывисто. — А Наташа? — спросила Ульяна тихо. — Я успел её в подъезд завести, — Вова криво усмехнулся — одними уголками губ. — Жива. Только я ей теперь пару дней не покажусь. В комнате повисла мёртвая тишина. Слышно было только тяжёлое дыхание Зимы и как за стеной капает вода из крана. Ульяна стояла в углу, прижавшись спиной к холодной стене. Смотрела на разбитые лица, на кровь на полу, на трясущиеся руки Марата. Думала о том, что всё, что они построили за эту неделю — все эти спокойные вечера, медляки в ДК, шоколадки, поцелуи в подъезде — может рухнуть за один день. — Что делать? — спросила, чувствуя, как голос дрожит. — Ждать, — ответил Вова. — Ждать, пока они сделают следующий шаг. И быть готовыми.

***

Через час вся компания собралась в квартире Ешковой. Тесная сталинка с высокими потолками вдруг показалась клеткой. В воздухе витал запах крови, табака и страха. Елена уже была там. Сидела за круглым столом, скрестив руки на груди, и смотрела на всех ледяным взглядом — тем, что появлялся у неё в самые опасные моменты. Но Ульяна заметила: пальцы матери мелко подрагивали на локтях. Елена тоже боялась. Просто умела скрывать. — Я не допущу войны, — сказала Елена, когда Вова закончил. Голос спокойный, слишком спокойный. Как у следователя перед допросом. — Это уничтожит всё, что я строила. Всё, что мы строили. Валера стоял у окна. Услышал — дёрнулся, будто его ударили. — Всё, что ты строила? Голос хриплый, рваный. Он шагнул от окна, и Ульяна увидела — побелевшие костяшки на кулаках. — А мы, блять, кто? Мясо? Расходник? — Валер! — Ульяна шагнула к нему, но он отшатнулся. Не грубо — но так, что она замерла на месте. — Я хочу услышать, — сказал он, не сводя глаз с Елены. — Я хочу знать, что ей важнее: её ебучий авторитет или… — Или что? — Елена встала. Подошла к нему. Невысокая, ниже на голову, но в ней было столько стали, что Туркин невольно отступил на полшага. — Или жизни людей, которые рискуют каждый день? — закончил он. Голос сорвался — и в этом звуке было всё: и страх, и ярость, и отчаяние. — Мы тут в крови, блять, а ты о делах говоришь! — Ты думаешь, мне не страшно? — тихо спросила Елена. — Если я сейчас позволю себе эмоции — мы все умрём. Я не могу быть матерью, когда нужно быть авторитетом. Не могу быть женщиной, когда нужно быть стеной. — Не знаю, — усмехнулся он — криво, зло, с вызовом. — Ты же Кипиш. Ты вообще людей за людей считаешь? Или просто фигуры на доске? Ульяна стояла в стороне, сжимая край олимпийки так, что ногти впились в ткань. Не могла дышать. Будто воздух стал тягучим, как патока. — Ты про себя сейчас, Валер? — Елена шагнула ближе. — Про родителей? Про то, что тебя одного оставили? — Не смей, — он шагнул вперёд. Кулаки сжались. — А что? Правда глаза режет? — Не смей говорить про них! — крикнул. В голосе — хрип, слёзы, которые он сдерживал. Ни за что не показывал. Ульяна бросилась между ними. — Хватит! — толкнула Валеру в грудь, заставила отступить. — Ты чего творишь? Она не враг! — А кто враг? — посмотрел на неё. Чужой взгляд. Колючий, мокрый. — Ты знаешь? Я — нет. Только знаю, что моих родителей убили за то, что они оказались не в том месте, не в то время. И что я уже год один. А теперь у меня есть вы, и вы мне говорите, что я должен ждать, пока кто-то решит, жить мне или нет? — Он перевёл дыхание, сжал зубы. — Нет, нахуй. Я не буду ждать. Если они объявили войну — я отвечу. — Ты один против всех? — Елена скрестила руки. — Герой, блять. Тебе восемнадцать. Знаешь, сколько таких героев уже похоронили? — Мне похуй, — он сорвал с вешалки куртку. — Я лучше умру стоя, чем буду сидеть и ждать, пока они придут за мной. Направился к двери. Ульяна — за ним. — Валер, стой! Схватила за рукав, дёрнула на себя. Он обернулся — резко, зло, с такой яростью, что она отшатнулась. — Отвали, — сказал коротко. Как пощёчину. — Что ты сказал? — не поверила. — Отвали, я сказал. — Валер, — сжала его запястье, впилась пальцами. — Ты сейчас серьёзно? — А ты не видишь? — вырвал руку. — Ты такая же, как она. Вы обе считаете, что знаете, как лучше. А на моё мнение вам насрать. — Не смей, — голос дрогнул. — Не смей что? — шагнул к ней, навис. — Сказать правду? Что ты просто девчонка, которая влезла в это дерьмо и теперь пытается казаться взрослой? Что ты не знаешь, что такое терять? Она замерла. Смотрела на него — и в её глазах что-то умерло. — Не знаю, что такое терять? — переспросила. — А Гоша? А бабушка? А отец, который ушёл, когда я была ребёнком? — шагнула к нему, ткнула пальцем в грудь. — Думаешь, я не знаю? Думаешь, я не знаю, что такое смотреть на пустую квартиру и ждать, что кто-то войдёт? Валера отступил. Она — за ним. — Ты не имеешь права говорить мне про потери, — сказала тихо, почти шёпотом. — Ты знаешь, что я чувствую? Каждую ночь просыпаюсь и думаю — а что, если завтра тебя не будет? Что, если ты попадёшь под нож? Что, если я останусь одна? — Пуль… — Не называй меня так, — шагнула назад. — Ты не имеешь права. Развернулась и пошла в комнату. Валера смотрел ей вслед, лицо белое как мел. — Уля, — позвал. Она не обернулась. — Уля, прости. — Пацаны ж не извиняются, — фыркнула, не оборачиваясь. — Иди ты нахуй, Туркин. Иди и умри стоя. А я буду жить. Дверь в спальню захлопнулась. Он стоял в коридоре один, смотрел на эту дверь. В кармане завибрировала зажигалка — закурил прямо там, не спрашивая ни у кого разрешения. Дым медленно расползался по коридору, смешиваясь с запахом крови и старого дерева. Вова сидел за столом, закрыв лицо руками. Елена стояла у окна, спиной ко всем, и смотрела на серое утро за стеклом. Марат и Зима молчали, опустив головы. На кухне было тихо. Так тихо, что слышно было, как за стеной кто-то плачет. Или показалось.

***

Минуты тянулись как часы. Ульяна сидела на кровати в комнате, сжавшись в комок, и смотрела в одну точку. Слёзы давно высохли, оставив только пустоту и тупую боль в груди. Она вернулась на кухню через полчаса. Вся красная, с опухшими глазами и пустым взглядом. Смотрела на мать, на Вову, на Зиму с Маратом. Молча села за стол, сложила руки на коленях. — Я не хочу, чтобы вы ссорились, — сказала наконец. — Ни ты с ним, — кивнула матери, — ни мы друг с другом. У нас одна война. И если мы будем драться между собой — проиграем. Елена обернулась. В её глазах мелькнула гордость — но она быстро спрятала её. — Ты права, — сказала тихо. — Я не должна была так говорить. Но и он не должен был… — Он боится, мам, — перебила Ульяна. — Боится потерять последнее, что у него есть. Меня. И то, что он считает семьёй. Елена молчала. Потом медленно кивнула. — Тогда мы его защитим, — сказала. — Всех защитим. Даже если нам придётся умереть. Ульяна не знала, верить ли в это. Но что-то внутри шепнуло: «Она не врёт. Она просто не умеет показывать страх».

***

А Валера, выйдя на улицу, закурил снова. Руки дрожали. Смотрел на свои пальцы, которые всё ещё не унимались. — Какая же я сука, — прошептал себе под нос. — Она не виновата. А я на неё сорвался. Развернулся, чтобы вернуться. Но увидел, как из подъезда вышел Марат — бледный, с опухшими глазами. — Турбо, — окликнул. — Кипиш сказала, чтобы мы пока не собирались вместе. Слишком опасно. Ты… ты с нами? Валера затянулся, выдохнул дым в серое небо. — С вами, — сказал Туркин. — Всегда с вами. Просто дайте мне день. Он докурил сигарету, вдавил окурок в асфальт и пошёл прочь. Не оглядываясь. Знал — если оглянется, не уйдёт. А ему нужно было собраться. Привести мысли в порядок. Залечить то, что он сам разбил. А наверху, в квартире Суворовых, Ульяна сидела у окна и смотрела на его удаляющуюся фигуру. Провожала взглядом, пока он не скрылся за углом. И только тогда позволила себе выдохнуть.