Пуля, попавшая в сердце

Два дня они не разговаривали. Ульяна ночевала у матери. Валера — у себя. Вова пытался мирить, но только разводил руками. Марат ходил хмурый. Зима с гипсом на руке молчал, и это было хуже всего — его молчание означало, что всё плохо. Тишина в квартире Суворовых стала вязкой, как патока, и Ульяна чувствовала, как она просачивается под кожу. На третий день Ульяне позвонил отец. Телефон в коридоре зазвонил вечером, когда она сидела на кухне, бездумно водя пальцем по трещине в клеёнке. Мать была у себя. Ульяна сняла трубку — и замерла. Знакомый голос, который она надеялась никогда больше не услышать. — Уля, это я. Голос Николая Морозова. Трезвый. Спокойный. Слишком спокойный. Она сразу поняла — он не пьян. Он готовился к этому звонку, продумывал каждое слово. — Что тебе надо? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Поговорить. Не по телефону. Встретимся завтра утром у парка. Одна. Придёшь — узнаешь, зачем я приехал в Казань. Она хотела сказать «нет». Хотела бросить трубку. Но что-то внутри щёлкнуло — не любопытство, не страх. Желание понять: зачем он здесь? И что он может сказать такого, что она ещё не слышала? — Приду, — сказала она и повесила трубку. Прислонилась к стене, закрыла глаза. Чувствовала, как в груди тяжелеет и разрастается ледяной ком.

***

На встречу она пошла одна. Сказала матери, что в школу — рано утром, чтобы не вызвать подозрений. Накинула старую куртку, тёмные джинсы, кеды. Волосы стянула в хвост — чтобы не лезли в лицо. Никакой маски — не нужно. Кто её узнает в этом районе? Утро было серым, холодным, ветреным. В парке пахло мокрой листвой и сыростью. Дорожки были скользкими, на скамейках лежал иней. Отец ждал на скамейке у старого фонтана. Сидел, сложив руки на коленях, и смотрел в одну точку. Трезвый, собранный. Ни следа пьяного угара, который был в ту ночь. От него пахло дорогим одеколоном и табаком — не тем дешёвым, которым пахли пацаны на районе, а другим. Чужим. Он казался совсем чужим человеком. — Здравствуй, дочка, — он кивнул, даже не вставая. — Здравствуй, — Ульяна остановилась в двух метрах, сложила руки на груди. — Говори. — Я знаю, кто такой Туркин. И знаю, что у него есть документы, которые нужны людям, под которыми я работаю. Она не дрогнула. Ни лицом, ни голосом. Только внутри всё оборвалось и рухнуло куда-то вниз. — И что с того? — Я предлагаю тебе сделку, — он поднял на неё глаза — серые, как у неё. В них не было злости. Только усталость и какая-то странная холодность. — Ты даёшь мне доступ к нему. Я даю тебе гарантию, что он останется жив. И деньги. Много денег. Ты и твоя мать сможете уехать. Навсегда. Без оглядки. Она молчала. Смотрела ему в глаза и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, горькое, давно забытое. Гнев. Настоящий, животный гнев, от которого темнеет в глазах и перехватывает дыхание. — Ты, блять, в своём уме? — спросила она. Голос тихий, но в нём звенело. — Ты предлагаешь мне продать человека, которого я люблю? За деньги? — Я предлагаю тебе сохранить ему жизнь, — сказал Николай. — Потому что, если ты не поможешь, его убьют. И тебя. И мать твою — тоже. Вы все умрёте из-за папки с бумагами, которые он даже не видел. Он говорил ровно, спокойно, как о чём-то обыденном. И это было страшнее, чем если бы он кричал. Ульяна шагнула назад, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Проваливай, — сказала она. — И не звони мне больше. Никогда. Ты не отец мне. Ты… Ты чужой человек. — Подумай, дочь, — он повысил голос, когда она отвернулась. — У тебя есть сутки. Если решишься — я буду ждать звонка. Она ушла. Быстро, почти бегом, не оборачиваясь. В ушах шумело. В груди колотилось. Она не плакала — слёзы не шли, только горечь и пустота, которая заполняла всё внутри.

***

Вечером того же дня она стояла у двери Валеры. Рука не поднималась постучать. Два дня молчания — два дня, когда она прокручивала в голове каждое его слово. Каждое «отвали». Каждый взгляд. И как он тогда, в коридоре, смотрел на неё — с яростью и болью, от которой у неё до сих пор ныло в груди. «А что, если он снова?» Эта мысль парализовала. Что если она войдёт, а он скажет что-то ещё? Что если он повторит те слова? Что если она не выдержит? Она прислонилась лбом к холодной двери. Чувствовала, как дрожат руки. Слышала, как за дверью зажгли свет — его тень мелькнула под щелью, и сердце пропустило удар. — Пришла? — раздался из-за двери его голос. Хриплый, уставший. Будто он и не спал всё это время. — Пришла, — ответила она тихо. — Но не знаю, зачем. Дверь приоткрылась. Он стоял на пороге — взъерошенный, в старой футболке, с тёмными кругами под глазами. За два дня он осунулся, похудел. Ульяна заметила это и сжала зубы, пытаясь не дать слабину. — Проходи, — он посторонился, пропуская её. Она сделала шаг вперёд — и замерла. Не вошла. Остановилась на пороге, вцепившись пальцами в дверной косяк. — Отец приходил, — выдохнула она, всё ещё не решаясь переступить порог. Голос дрогнул, и она ненавидела себя за это. — Зачем? — Валера осматривал её обеспокоенным взглядом. Он видел — она держится из последних сил. — Продать тебя предложил, — она усмехнулась, но усмешка вышла кривой, болезненной. Сверкнула глазами на него. — За деньги. И за мою жизнь. — И что ты решила? — спросил он тихо. — Я сказала ему идти нахуй, — она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде была сталь, но он видел — под сталью всё дрожит. Она сломалась. Не заплакала — сломалась. Плечи опустились, дыхание стало прерывистым. — Я боюсь, — сказала она. — Боюсь, что ты снова скажешь мне что-то… Что я не смогу забыть. Валера замер. На его лице промелькнула боль — такая острая, что она на секунду пожалела о своих словах. — Пуль, — сказал он. — Я не… — Ты можешь сорваться, — перебила она, не давая ему оправдаться. — Ты тогда сорвался. Сказал мне, что я ничего не понимаю. Что я просто девчонка. Что я не знаю, что такое терять. — Она сглотнула, чувствуя, как перехватывает горло. — Я не хочу снова это услышать. Он стоял молча. Не двигался. Смотрел на неё — и в его глазах было столько боли, что она едва могла смотреть в ответ. — Я знаю, что я мудак, — сказал он наконец. Голос сел, стал почти шёпотом. — И я знаю, что не имел права говорить тебе то, что сказал. Но я не хочу терять тебя. И если мне нужно будет стоять на коленях, чтобы ты осталась — я встану. Она не ответила. Просто стояла на пороге и смотрела вниз, на свои руки, которые всё ещё дрожали. — Я не могу сейчас войти, — сказала она. — Я хочу, но не могу. Я просто… Я стояла у двери и не знала, зачем пришла. Может, чтобы убедиться, что ты жив. — Жив, — ответил он тихо. — Но без тебя — не совсем. Она подняла глаза. Посмотрела на него — на его зелёные глаза, на его лицо, на которое она смотрела каждую ночь. И почувствовала, как внутри что-то тает. Не всё — ледяной ком ещё был там, в груди. Но что-то оттаяло. — Я не могу сейчас войти, — повторила она. — Но я не уйду. Я просто постою здесь. Рядом. Он шагнул к порогу, остановился в сантиметре от неё. Не касаясь. Просто был рядом. Она чувствовала его тепло, его дыхание, слышала, как бьётся его сердце — так же громко, как её собственное. — Я подожду, — сказал он. — Сколько нужно. Я никуда не уйду. Они так и стояли: она — на пороге, он — в проёме двери, между ними — воздух, такой плотный, что можно было резать. И тишина. Только где-то вдалеке лаяла собака, и ветер шумел в голых ветках тополя за окном.

***

В ту ночь она всё-таки вошла. Не потому, что простила. А потому, что поняла: уйти она не сможет. И если ей суждено обжечься — пусть. Это лучше, чем стоять на холоде и ждать, пока он уйдёт первым. Она перешагнула порог, и он закрыл дверь. Мягко, беззвучно. Они сидели на полу — на старом ковре, спиной к стене. Не касались друг друга. Просто сидели рядом и молчали. Он курил, она смотрела в одну точку, на потрескавшуюся краску на батарее. — Я люблю тебя, — сказала она наконец, не глядя на него. — Но я не могу просто забыть, что ты сказал мне тогда. Мне нужно время. Он не спросил «сколько». Не сказал «я подожду». Он просто кивнул. — У нас есть время, — сказал он. Она не ответила. Ей хотелось в это верить. Они просидели так до утра. Когда первые лучи солнца пробились сквозь грязные шторы, она взяла его за руку. Просто взяла. И он сжал её пальцы в ответ. Не прощение. Но начало.