Пуля, попавшая в сердце

Валера сам не понял, как он оказался на снегу с заломанными за спину руками. Он не понимал, почему девушка смотрит на него отрешённо. И не понимал, какой пиздец может его ждать. В голове шумело, в висках стучало, а под щекой хрустел холодный, мокрый снег, который медленно таял и затекал за воротник куртки. — Турбо, ты бы поосторожнее, — подал голос Белый. — Я всё понимаю, у вас свои разборки, но без разбора бросаться, это... — он задумался, — Ну, как минимум дико. — Ты блять, — Туркин сжимал челюсти, пытаясь выбраться и не прислоняться лицом к асфальту. Голос сорвался на хрип, каждое слово давалось с трудом — он упирался коленями в снег, пытался вывернуться, но хватка Данила была железной. — Тоже поосторожнее был бы, руки распускаешь часто. Он глянул на Ульяну, сжимающую документы в руках. Она стояла, не двигаясь, не приближаясь. Смотрела на него так, будто он был чужим. Будто она его не знала. Будто он был никем. — Это всё, что тебя сейчас волнует? — голос у Ульяны сорвался на истеричную ноту, и он никогда не слышал её такой. Словно внутри неё что-то сломалось. — Не то, как я себя чувствую после того нападения? Не то, как у меня дела, когда меня предал собственный отец? Да ты даже не пришёл ко мне, ни разу! — Пуль, не начинай, — он попытался встать, стряхнуть снег с куртки. — Это другое. Тебя обжимает этот белобрысый, а ты и не против. Ты ему доверяешь? Ты вообще знаешь, кто он? — Другое? — Ульяна специально округлила глаза, в них блеснула злость и боль, которые она даже не пыталась скрыть. — Тогда иди ты нахуй, Турбо. Она развернулась и направилась к машине, где их ожидал Адидас. Снег хрустел под её ногами, папка с документами была прижата к груди, как последнее спасение, как единственное, что у неё осталось. — Ну, чё сказать, молодец, — похлопывая по плечу парня сказал Данил. — Уля, стой! — старательно игнорируя слова Белого, Туркин собрался идти за девушкой. Но его схватили за плечо. — Не стоит, она сейчас не в том состоянии, — Данил говорил правду. Он не хотел ничего рушить в их отношениях. Наоборот, он думал помочь, если это потребуется. Турбо не понимал этого всего. — А чё ты предлагаешь? — разворачиваясь и с вызовом глядя на Белогубкина, спросил Валера. Глаза горели, дыхание сбилось, руки тряслись от злости и холода. — Ждать, пока ты её себе присвоишь? Ну уж нет, спа... — Я не враг тебе, — перебил Данил. Он развернулся и ушёл к машине, оставив Валеру одного в тишине падающего снега. Теперь Валера был один. Они уехали. Шёл снег, и он закурил. Пальцы дрожали, когда он подносил зажигалку к сигарете. Дым смешивался с паром от дыхания, поднимался в серое небо. Он смотрел на следы от шин на снегу, на то, как машина медленно исчезала за поворотом, и чувствовал, как внутри всё остывает, как пустота заполняет грудь. Резко подъехала другая машина. Знакомая. Он знал, кто из неё сейчас выйдет. — Туповат ты оказался, Турбо, — Кипиш умеет приходить невовремя. — Может тебя в тормозка переименовать? Она вышла из машины, не торопясь, достала сигарету и закурила. Смотрела на него так, будто видела насквозь. — Это случайность, я не искал их, — оправдывался он, чувствуя себя маленьким мальчиком, которого отчитывают за проступок. — Это ты вон, можешь Ульке заливать, — закуривая говорила женщина. — Я же говорила тебе. Тебе нельзя находиться с ней, пока я не скажу. — Прошло достаточно времени, — сказал Валера, чувствуя, как в груди закипает злость. — Почему я не могу быть с ней сейчас? — В скором времени вы увидитесь. Но... — Елена стряхнула пепел с сигареты, посмотрела на него внимательно, изучающе. — Захочет ли она видеть тебя? — На что ты намекаешь? — кулаки сжались, побелели костяшки, взгляд стал стеклянным. — Резкость, — Ешкова затянулась. — Твоя резкость её губит. Валера замолчал. Он тяжело смотрел на женщину. Знал, что часто мог быть слишком резок в своих действиях, возможно, словах, и точно в своих чувствах. Но не принимал это близко к сердцу. А сейчас принял. Сейчас каждое слово впивалось в него, как игла. — Она сейчас не в том состоянии, чтобы слушать твои оправдания, — продолжила Елена. — Она только что узнала, что собственный отец подкупил людей, чтобы её избили. Она держится из последних сил. Ты появился и вместо того, чтобы поддержать, начал сцену ревности. — машина Ешковой стояла недалеко от места, где пару минут назад происходила драма. Она всё видела. — Я не... — Не перебивай, — она подняла руку. — Ты или научишься сдерживать себя, или потеряешь её. Выбор за тобой. Мне на твои чувства плевать. Но я не позволю тебе ранить мою дочь ещё больше. Она затушила сигарету о дверцу машины, развернулась и села обратно. Машина завелась и уехала, оставив Валеру в тишине, под падающим снегом, с горящей сигаретой между пальцев. Он стоял один. Снег падал ему на плечи, на волосы, оседал на ресницах. Он не двигался. Смотрел в ту сторону, куда уехала Ульяна, и чувствовал, как внутри замерзает всё, что раньше держало его на плаву. Как любовь превращается в лед, который невозможно растопить. «Резкость, — повторил он про себя. — Резкость её губит». Он докурил сигарету до фильтра, сжал её в пальцах, чувствуя, как горячий пепел обжигает кожу. Но боли не было. Была только пустота. Он развернулся и пошёл прочь. В никуда. В снегопад. В тишину, которая становилась громче с каждым его шагом. А где-то вдали, в машине, которая увозила её прочь, Ульяна сидела на заднем сиденье и смотрела в окно. Снег падал на стекло, таял, стекал вниз, как слёзы, которые она больше не могла сдерживать. — Он не хотел, — тихо сказала она. — Он просто не умеет по-другому. — Я знаю, — ответил Данил, сидящий рядом. — Но это не значит, что ты должна прощать ему всё. Она не ответила. Просто закрыла глаза и прислонилась головой к холодному стеклу. А снег всё падал и падал, засыпая следы, засыпая прошлое, засыпая всё, что было до этого момента.

***

Три дня она снова не выходила из комнаты. Три дня Ульяна лежала на кровати, глядя в одну точку на потолке, где медленно расползалась трещина, похожая на чёрную молнию. Папка с документами лежала на тумбочке, не открытая, не тронутая. Она боялась её касаться. Потому что знала: если откроет, то всё станет по-настоящему. А пока она лежит здесь, пока бумаги не прочитаны, можно притворяться, что ничего этого не было. Что отец не нанимал людей, чтобы её избили. Что на улице нет криминала и ничего не происходит. Что она просто девочка из Ленинграда, которая приехала погостить к матери. Данил приносил ей еду. Ставил на тумбочку, молчал, выходил. Не лез, не спрашивал, не пытался утешить. Просто был рядом. И этого было достаточно. Она слышала, как за окном шумит ветер. Как где-то вдалеке лает собака. Как тикают часы на кухне. И как в тишине вечера под окнами раздаются шаги. На второй день она подошла к окну. Увидела его. Валера стоял под фонарём, в старой чёрной куртке, засунув руки в карманы, и смотрел на её окно. Снег падал ему на плечи, на волосы, оседал на ресницах. Он не двигался. Не пытался позвать. Просто стоял и смотрел. Как пёс, которого выгнали из дома и который ждёт у двери, не понимая, почему его не пускают. Она задернула штору. На третий день он снова пришёл. И на четвёртый. Она видела его из окна, когда пила чай, когда просыпалась, когда ложилась спать. Он стоял под фонарём каждый вечер, иногда до полуночи, иногда до рассвета. Иногда она замечала, что он дрожит. Иногда видела, как он закуривает, и дым смешивается с паром от его дыхания. Она не выходила. Не открывала окно. Не звонила. Она просто смотрела на него через стекло и чувствовала, как внутри что-то замерзает. Как обида превращается в лёд, который нельзя растопить. На пятый день мальчишка из соседнего дома сунул ей в руку записку на лестнице и убежал, даже не дождавшись ответа. Ульяна развернула бумажку. Почерк отца — неровный, дрожащий, с рывками, будто он писал дрожащей рукой: «Я выписываюсь завтра. Приходи, прошу. Мне нужно сказать тебе кое-что важное. Это не оправдания. Это то, что ты должна знать. Пожалуйста, Уля. Приди». Она сжала записку в кулаке, хотела выбросить. Но почему-то не решилась. Сунула её в карман и пошла в комнату. На кухне, когда она проходила мимо, Данил поднял голову от книги, но ничего не спросил.

***

Утро было серым, холодным, с мелким, колючим снегом, который, казалось, не кончится никогда. Ульяна вышла из дома одна, накинув старую куртку, не глядя по сторонам. — Я провожу, — сказал Данил, когда она уже была у двери. — Нет, — ответила она, не оборачиваясь. — Я сама. Он не спорил. Только кивнул: — Я буду ждать. Она пошла по мокрому асфальту, по снегу, который таял под ногами. Город был серым, безликим, будто выцветшим. Дома, деревья, машины — всё слилось в одну мутную картину, как на старой фотографии.

***

Больница встретила её запахом хлорки, лекарств и чего-то ещё — тягучего, больничного, отчего всегда хотелось выбежать наружу, на свежий воздух. Белые стены, белые халаты, белые лица. Она прошла по коридору, нашла палату и неуверенно постучала. — Войди, — раздался голос отца. Морозова толкнула дверь и вошла. Николай сидел на кровати, опираясь на костыли, и смотрел в окно на серое небо. Ноги были замотаны бинтами, под ними твёрдые шины. Он выглядел старше, чем был. Морщины стали глубже, кожа землистой, глаза тусклые, как у человека, который сдался. Он повернулся к дочери, и на его лице промелькнуло что-то, может быть надежда. Может быть и боль. — Ты пришла, — сказал он. — Я не думал, что ты придёшь. — Я тоже, — ответила девушка, садясь на стул напротив. Не близко. На расстоянии, которое было больше, чем просто метр. — Я хотел сказать тебе... — Не надо, — перебила Ульяна. — Я не хочу слышать оправдания. Я не хочу слышать, как ты пытаешься объяснить мне, что ты не виноват. Потому что ты виноват. И я знаю это. Ты знаешь это. Мы оба это знаем. И не надо делать вид, что всё можно исправить словами. Он замолчал. Посмотрел на неё. В его глазах была такая боль, что она хотела отвести взгляд. — Ты права, — сказал мужчина. — Словами ничего не исправить. Я знаю. Но я не буду оправдываться. Я просто хочу, чтобы ты знала правду. — Какую правду? — она усмехнулась, но усмешка вышла кривой, почти истеричной. — Что ты нанял людей, чтобы они меня избили? Что ты хотел увезти меня в Ленинград, как вещь? Что ты не был рядом, когда я в тебе нуждалась? — Я знаю, что я чудовище, — сказал он. — Я знаю, что я сделал. И я не прошу прощения. Но я хочу, чтобы ты знала, я делал это не потому, что хотел тебе навредить. Я боялся. Я боялся, что ты умрёшь в этом городе. Я боялся, что смерть заберёт тебя, как забрала Гошу. Я боялся, что я не успею тебя спасти. — Ты чуть не убил меня! — выкрикнула она. Голос сорвался на истерику, звонкую и острую, как битое стекло. — Ты чуть не убил меня, потому что боялся за меня! Ты понимаешь, как это звучит? — Понимаю, — сказал он, опуская голову. — Я понимаю, что ты никогда не простишь меня. Но я хочу, чтобы ты знала: я любил тебя. Я любил тебя каждый день, даже когда меня не было рядом. Даже когда я делал вид, что ты мне не нужна. Она молчала. Не знала, что сказать. Внутри всё кипело, но слова застряли в горле. Она хотела кричать. Хотела ударить его. Хотела уйти. Но она просто сидела и смотрела на него, и чувствовала, как что-то внутри неё замерзает окончательно. — Ты не должен был так поступать, — сказала она наконец, тихо. — Ты должен был быть рядом. Ты должен был быть отцом. А ты стал врагом. Николай закрыл глаза. Его лицо отражало боль. — Я знаю, — сказал он. — Я знаю. И я хочу искупить это. Я хочу спасти тебя по-настоящему. Я хочу отдать тебе документы, чтобы ты могла не беспокоится за Туркина и остановила людей ищущих его. Я хочу, чтобы ты была жива. — Ты уже отдал мне документы, — сказала Ульяна. — Это не всё, — сказал он, поднимая на неё глаза. — В папке есть ещё кое-что. Информация о том, кто заказал Туркина-старшего. Я знаю, кто это был. И я знаю, что он уже в городе. Она замерла. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. — Кто? — спросила она. — Я не могу сказать тебе здесь, — сказал он. — Это опасно. За нами могут следить. Но я скажу тебе, когда всё будет готово. Я хочу, чтобы ты была в безопасности. — Ты не можешь защитить меня, — сказала она. — Ты не можешь защитить никого. Ты только разрушаешь. Он хотел что-то сказать, но не успел. Дверь распахнулась. На пороге стояли двое. Ульяна не знала их. Но понимала, что они не из больницы. Один — высокий, худой, с лицом, покрытым шрамами. Второй — ниже, плотнее, с холодными глазами и улыбкой, от которой становилось не по себе. Он улыбался, как человек, который знает, что выиграл партию ещё до того, как она началась. — Морозов, — сказал высокий. — Ты думал, что мы тебя не найдём? Николай медленно поднялся с кровати. Он опёрся на костыли, загораживая собой Ульяну. — Беги, — сказал он тихо, не поворачивая головы. — Беги, Уля. Беги, не останавливайся. Она вскочила, пытаясь выбежать за дверь, но второй преградил ей путь. Мужчина достал пистолет. Длинный чёрный глушитель медленно пополз из кармана. Глухой металлический щелчок, который Ульяна услышала даже сквозь шум в ушах. Она видела, как он наводит оружие. Как его палец ложится на спусковой крючок. Как он целится ей прямо в грудь. Николай шагнул вперёд. Он не был быстрым. Его ноги подгибались, костыли скользили по кафельному полу, но он бросился. Просто бросился, как в последний раз, как будто это было единственное, что он мог сделать в этой жизни правильно. Первый выстрел попал ему в плечо. Он дёрнулся, но не упал. Кровь хлынула на больничную рубашку, тёмная, густая, почти чёрная. Он сцепил зубы и рванул вперёд, обхватывая руками руку стрелявшего, пытаясь отвести ствол в сторону. — Не тронь её! — хрипел он, сжимая пальцы на запястье мужчины. — Не тронь мою дочь! Слышишь! Я убью тебя, если ты её тронешь! Он был слишком слаб. Его пальцы разжались. Мужчина вырвал руку, оттолкнул его, и Николай полетел на пол, ударившись головой о край койки. Второй выстрел. И третий. Ульяна смотрела, как отец падает. Как его тело дёргается, как кровь заливает белый кафель, разливаясь алыми, тёмными, почти чёрными лужами. Она видела, как его глаза встречаются с её глазами в последний раз — мутные, затухающие, но всё ещё любящие. Как его губы шевелятся, беззвучно произнося её имя. Она не знала, что он хотел сказать. Но она поняла. Всё. Всё, что он не успел. — Папа! — крик вырвался из её горла, рваный, дикий, почти звериный. Она упала на колени в лужу крови. Схватила его за плечи, приподняла, пытаясь удержать, но он был слишком тяжёлым. Слишком холодным. Слишком мёртвым. — Папа! Нет! Не умирай! Я здесь! Слышишь! Я здесь! Я прощаю тебя. Только не уходи! Не оставляй меня одну, как тогда! Слышишь?.. Николай не отвечал. Его глаза были открыты, но они уже ничего не видели. Пульс не бился. Он был мёртв. — Он мёртв, — прошептала она, глядя на свои руки, покрытые кровью. — Он мёртв. Один из мужчин стоял над ней, сжимая пистолет в руке. — Документы, — сказал он, не повышая голоса. — Где они? Она не ответила. Она смотрела на отца и чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Как последняя надежда исчезает, оставляя только пустоту и холод. — Документы, я сказал! — он шагнул к ней, нависая над ней. Она подняла голову. В её глазах не было страха. Только пустота. Бесконечная, как снег за окном. — Их нет здесь, — сказала она. — Я не знаю, где они. — Убираемся, — сказал высокий. — Нас могут услышать. Они ушли. Оставили её одну. Она сидела на полу, на коленях, в луже крови, и смотрела на тело отца. Она не плакала. Не дрожала. Просто сидела и смотрела, как жизнь уходит из его лица, как его глаза закрываются навсегда, как руки становятся холодными и безжизненными.

***

Когда в палату вошла Наташа, Ульяна даже не подняла головы. Она слышала шаги, но не обернулась. Она слышала, как Наташа застыла на пороге, как выдохнула, как её голос дрогнул: — Ульяна... Боже... Наташа опустилась рядом на колени. Её руки дрожали, но она взяла подругу за плечи, пытаясь оторвать её от тела. — Уль, ты меня слышишь? — она говорила быстро, но ровно. — Ты ранена? Посмотри на меня. Ульяна медленно подняла голову. Её лицо было белым, как снег за окном. Глаза пустые, безжизненные. Она не плакала. Она просто смотрела на Наташу и молчала. — Надо уходить, — сказала Наташа, оглядываясь на дверь. — Они могут вернуться. Я не знаю, кто они, но нам нельзя здесь оставаться. Она помогла Морозовой подняться. Та не сопротивлялась. Позволила увести себя из палаты, оставляя за спиной лужу крови и тело отца, накрытое простынёй, которую уже принесли медсёстры.

***

В сестринской было тихо. Маленькая комнатка, заставленная шкафами с медикаментами, с узким диваном и столом, на котором лежали медицинские карты. Здесь пахло спиртом, бумагой и тишиной. Наташа закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула. — Садись, — сказала она, указывая на диван. Ульяна села. Механически, будто её кто-то вёл. Она смотрела на свои руки — на них ещё была кровь, засохшая, тёмная, под ногтями. Она смотрела на неё и не видела. Как будто это были чужие руки. Наташа села рядом. Она молчала минуту, давая Ульяне время, чтобы просто быть. Потом встала, налила стакан воды, подала ей. — Выпей, — сказала она. — Тебе нужно прийти в себя. Ульяна взяла стакан. Он дрожал в её руках, но она не сделала ни глотка. Просто держала его, глядя в одну точку. Наташа отошла к телефону. Набрала номер. Говорила тихо, быстро: — Вова, это я. У нас проблема. Только что убили отца Ульяны. Двое, с пистолетами. Я не знаю, кто они, но Ульяна жива, у неё шок. Она у меня в сестринской. Позвони Данилу, скажи ему, чтоб приехал. Я не знаю, что делать дальше. Она положила трубку, подошла к Ульяне и села рядом. Взяла её руки в свои, не обращая внимания на кровь. — Сейчас приедет Данил, — сказала она. — Всё будет хорошо. Ты не одна. Ульяна подняла на неё глаза. В них была такая боль, что Наташа не выдержала и обняла её, прижимая к себе. — Я не хотела, чтобы он умирал, — прошептала Ульяна. — Я хотела, чтобы он был рядом. Чтобы он был отцом. А теперь его нет. И я не могу даже сказать ему, что люблю его. — Он знал, — сказала Наташа. — Он слышал тебя. Ты сказала ему это в последний момент. Он ушёл, зная, что ты простила его. — Этого недостаточно, — сказала Ульяна. — Я хочу, чтобы он был жив. Наташа молчала. Она не знала, что сказать. Только держала её, гладила по спине, по волосам, как маленького ребёнка, которому только что разбили сердце. Они сидели так, пока в дверь не постучали. Наташа встала, открыла. На пороге стоял Данил. Он был запыхавшимся, будто бежал всю дорогу, его лицо было бледным, глаза — встревоженными. Он увидел Ульяну, сидящую на диване, в крови, с пустым взглядом, и в его глазах мелькнула боль. — Пуля, — сказал парень, подходя ближе. Он впервые назвал её так. Не "Ульяна Николаевна", а прозвищем, которое дал ей Валера. Она подняла на него глаза. Медленно, будто сквозь туман. — Он умер, — сказала она. — Он умер, и я не успела сказать ему всё, что хотела. Данил опустился на колени перед ней. Взял её руки в свои. Она не выдернула. — Я знаю, — сказал он. — Наташа мне рассказала. Я здесь. Я пришёл. — Я не хочу, чтобы ты был рядом, — сказала она, но голос её дрогнул. — Я не хочу, чтобы кто-то был рядом. Я хочу, чтобы он был жив. — Я знаю, — повторил он. — Я знаю. Но я не уйду. Ты не должна быть одна. Она заплакала. Сначала тихо, потом громче, навзрыд, содрогаясь всем телом. Уткнулась носом в его плечо, в его куртку, которая пахла морозом и табаком. Он обнял её, крепко, почти до боли, давая ей выплакаться, давая ей выдохнуть всю боль, которая копилась в ней эти дни. — Я не хочу, чтобы ты уходил, — прошептала она в его плечо. — Я не хочу, чтобы ты ушёл, как он. Как Валера. Как все. — Я не уйду, — сказал Данил. — Я буду здесь. Пока ты не скажешь мне уйти. Она плакала долго. Плакала, пока не закончились силы. Данил держал её и молчал. Только гладил по голове и ждал. Когда она замолчала, всё вокруг стало тихим. Слышно было только, как за окном шумит ветер и где-то в коридоре ходят медсёстры. Наташа стояла у двери, смотрела на них и молчала. Она знала, что сейчас не нужно говорить. Нужно просто быть рядом. Данил поднял голову, посмотрел на неё. — Спасибо, — сказал он. — Что позвонила. Что была рядом. — Я врач, — ответила Наташа. — Это моя работа. И я не могла её оставить одну. Она вышла из сестринской, оставляя их одних. Данил помог Ульяне лечь на диван, накрыл её своим пальто. Она не сопротивлялась. Только смотрела в потолок и молчала. — Что мне теперь делать? — спросила она. — Жить, — ответил он. — Это единственное, что ты можешь сделать. Жить за него. Жить за себя. Жить за всех, кто ушёл. Она закрыла глаза. Его слова были правильными. Но внутри неё было пусто. Как в палате, где осталось тело отца. Она уснула. Тихо, почти незаметно. А Данил сидел рядом и ждал.