Дрянь королевского двора

      Йен и не думал возвращаться. Их встречи превратились в нечто, что можно было бы назвать романтикой, если бы романтика пахла потом, страхом быть пойманным и вечным присутствием стражи за ближайшим углом.       Один всегда сбегал. Поздней ночью или на рассвете, когда тени длиннее, а часовые меняются и меньше всего хотят вглядываться в темноту.       Второй – ждал где-нибудь поблизости.       Их поцелуи больше не были робкими или случайными. Быстрые, жадные, с прикусами и тяжелым дыханием – они начинались ещё до того, как дверь за спиной успевала закрыться. Генрих уже не боялся спугнуть его своей настойчивостью, а Йен больше не пытался отстраниться.       Наоборот. Чаще всего он сам прижимался первым – всем телом, без стеснения забирался руками под рубаху и ниже, под пояс штанов, торопливо клацая бляшкой, будто всегда куда-то опаздывал.       Он делал это только там, где их никто не видел, несмотря на опасения Генриха. Но Генрих все равно старался не слишком увлекаться. Он прочесывал взглядом местность, которая была ему незнакома и готов был в любой момент спрятать своего, порой, излишне страстного друга или сорваться за тем, кто подсматривает.       Но подобного не происходило.       Йен любил секс.       Генрих понял это довольно быстро. Но «любил» – слишком простое слово для того, что его друг вытворял, когда они оказывались наедине. Йен не просто занимался этим – он играл. Превращал простое и понятное занятие то в опасную шалость, то в представление, то в проверку на прочность.       Это было весело – брести где-нибудь по лесу и услышать за спиной вой. Настолько натуральный, что можно поверить, будто сзади и вправду подкрался волк. А когда обернешься – обнаружить широко улыбающуюся пакость, которая умудрится даже игриво цапнуть за щеку, пока Генрих оседает обратно, после того, как уже приготовился к неравному бою. Хорошо, хоть, не хрюкал, а то охотники и вправду любили охотиться в этом лесу.       Генрих никогда не забудет, как его столкнули в воду. Озеро оказалось неглубоким и очень заиленым. Стоячая вода – густой, а мелкие водоросли, плавающие на ее поверхности – скользкими и липли так, что он потом ещё долго вычесывал их из волос и доставал из самых неожиданных мест.       Йен, разумеется, остался на берегу. Стоял, заливаясь смехом, и даже не думал подавать руку.       Генрих мог ворчать. Он и ворчал — на эти вечные подначивания, на детские выходки, на то, что Йен не умеет быть серьёзным дольше пяти минут. Он говорил, что так больше не надо, что в следующий раз он обидится по-настоящему, что это не смешно, а опасно.       Но на самом деле ему было интересно.       Интересно, что придумает этот бессовестный паршивец в следующий раз. И дастся ли он в руки – или предпочтёт убежать.       Портовая же жизнь была для Генриха, мягко говоря, непривычна. Он не рисковал появляться там открыто, стараясь прошмыгнуть так, будто он свой: поношенная одежда, плетёная обувь, которая царапала ноги даже сквозь шерстяные портянки, и лицо, измазанное грязью с королевской клумбы. Но вид всё равно портили прямая спина и уверенная походка. Генрих не умел ходить быстро, как будто на полусогнутых, и вертеть головой без конца, готовясь принять удар неизвестно откуда и за что. Он умел либо идти, либо бежать, либо бить. Совмещать всё это оказалось крайне трудно.       На него косились, но не трогали. Йен, в который раз наблюдавший за другом из-за угла, и выглядевший там абсолютно гармонично, словно родился в этой грязи и тесноте, не выдержал.       – Да никто тебя не тронет, – вздохнул он, материализуясь рядом буквально из воздуха.       Генрих вздрогнул и отшатнулся, услышав чужой голос слишком близко. В следующий раз у него сердце могло остановиться от такого приветствия.       – Ты же сын короля, – продолжил Йен всё так же отстранённо, будто просто размышлял вслух.       – Кажется, мы договаривались, – одёрнул его Генрих.       Друг лишь пожал плечами.       – А я тут при чём? Ты не можешь заставить всех перестать относиться к себе как к принцу.       Генрих насупился и ничего не ответил. После замечания Йена он чувствовал себя глупо во всём этом лохмотье. Даже земля на лице показалась ему слишком благородной для этого места. Люди действительно украдкой смотрели на него, а потом поспешно отводили взгляд, стоило им понять, что он смотрит в ответ.       Короля Эдгара народ не то чтобы любил. Но уважения, смешанного со страхом, его отец заслуживал. Генрих безбоязненно гулял по нижнему городу именно из-за этого уважения, а не потому, что сумел слиться с окружением, как Йен.       Он украдкой посмотрел на друга – так же, как прохожие смотрели на него самого. Тот был всё так же растрёпан и помят, а царапина под глазом затянулась неровной кровавой коркой. Кто-то снова не следил за руками, когда думал или нервничал.       – Ты принёс мне что-то? – внезапно заговорил Йен, не поворачивая головы и обращаясь будто ко всем сразу.       Генрих решил, что обращались всё же к нему. Он вспомнил, что действительно пришёл не с пустыми руками.       – Да так… Уже пошли ягоды, а на кухне не знают, что с ними делать. Вот, пироги пекут.       Он протянул большой кусок, завёрнутый в чистую белоснежную тряпицу. На самом деле ягод было не так уж много, а пирогов – и того меньше, и то только потому, что Его Высочество их любил. А ещё их любил Йен, потому что пекли их из серой муки, которую ягоды не могли размочить так быстро, как белую.       – Спасибо, – улыбнулся Йен, ловко пряча украденное с королевской кухни за пазухой.       Они прошли вглубь, удаляясь от воды, но всё ещё не выходя из порта. Йен вёл его не в своё убогое жилище, но место было ему явно знакомым – слишком уж уверенно он сворачивал и легко ориентировался среди этих грязных, пропахших рыбой и дегтем улочек. Скорее всего, путь лежал куда-то ближе к рынку и ремесленным кварталам. Там Йен умудрялся находить такие вещи, которых, считалось, на Севере не было. И таких людей – тоже.       У Генриха появилось плохое предчувствие. Но он ведь сам напросился – посмотреть на мага. И теперь, когда предчувствие начало сбываться, смотреть на мага ему совершенно не хотелось.       Ему хватало колдуна, спокойно расхаживающего по дворцу и делающего вид, что он обычный человек – просто цвет кожи у него другой. И взгляд у него другой. И руки, сухие и тонкие, спрятанные в длинных рукавах его разноцветных рубах – тоже вполне обычные. И отец не обращал на него никакого внимания, равно как и на Йена. Генриху иногда казалось, что его отец слеп. И слепота эта – избирательная или совершенно случайная и не поддающаяся никакому объяснению.       Он задумался – и тут же Йен потянул его за руку, сворачивая с более-менее центральной улицы в какой-то проулок. Здесь было сыро и пахло ещё хуже, чем в лачуге Йена, а потому Генрих старался не наступать туда, где мог промочить ноги.       Неужели такой могущественный человек, как маг, мог выбрать для жизни Север – и вот такие вот проулки? Жил бы на Востоке, на Юге или Западе – был бы уважаемым человеком, а не прятался по закоулкам. Генриху было очень любопытно, отчего люди выбирают сложную жизнь. Он, вот, – от скуки. И потому что всегда мог вернуться обратно: в теплую сухую комнату, к вкусной еде и хорошей одежде. Йен был прав. Генрих приходил сюда только за развлечениями, не воспринимая всерьез то, что происходит за стенами королевского дворца.       Кого-то избили? Это нижний город, здесь всегда кто-то кого-то бьёт, потому что так принято. Ограбили? Все туда же. Убили? Он не вмешивается – ведь это не Йен. Он приходил только к Йену, и если бы тот обитал в обществе лордов, ездил на охоту и посещал балы, Генриху и в голову бы не пришло соваться в такие места.       Но вот он здесь. И по-настоящему успокаивал его только широкий кинжал, закреплённый на поясе так, что оставался незаметным для посторонних глаз.       Йен резко остановился. Если бы не натренированные рефлексы, Генрих врезался бы в него – а так он просто вжался в его спину, будто так и было надо.       – Видимо, сейчас не лучшее время для встречи, – тихо сообщил Йен, пятясь назад, в проулок, и оттесняя Генриха собой. Но что-то привлекло его внимание. Он замер, вглядываясь в то, что происходило у одного из домов, и его расслабленная спина в одно мгновение окаменела.       Там, средь бела дня, в приоткрытую дверь вносили какие-то мешки. Трое мужчин работали быстро и слаженно – один выходил, второй уже заходил, разминаясь плечами в узком дверном проёме. Всё действо заняло не больше пары минут, а мужчины перетащили внутрь порядка пятидесяти мешков.       Генрих слегка вытянул шею, пытаясь разглядеть происходящее, но Йен впился пальцами в его руку и сделал ещё несколько осторожных шагов назад, окончательно скрывая от взгляда принца всё самое интересное.       – Не везёт тебе, – шепнул он, всё так же судорожно сжимая запястье Генриха и не отрывая взгляда от улицы – будто прямо перед ними сейчас мог выскочить один из тех мужчин, что таскали мешки, а то и сам маг. И быть этот кто-то должен совсем недружелюбным.       – Как ты говоришь, познакомился с этим магом? – не преминул поддеть его Генрих, уже понимая, что личным знакомством там и не пахнет.       Йен укол оценил: его губы растянулись в широкой улыбке – той, которая обычно не предвещала ничего хорошего.       – Он показывал фокусы, – размыто объяснил друг.       Генрих слушал, потому что чужое сердцебиение отдавалось в его собственных рёбрах.       – Глотал огонь, парил над землёй, опираясь лишь на трость…       – Как и любые другие шарлатаны, – перебил Генрих, пытаясь сбить налёт очарования, скользнувший в голосе Йена.       – Я видел много шарлатанов, – улыбка Йена стала ещё шире, а его сердце грохотало так, что начало сбивать дыхание.       В отличие от меня, – невесело подумалось Генриху, но вслух он этого не сказал. Ко двору приезжали артисты. Все они показывали фокусы – подобные тем, что описывал Йен, – но каждый во дворце знал, что это всего лишь фокусы. Никакой магии там и в помине не было.       – Он и вправду проглотил огонь, Генри, – продолжил Йен, не обратив внимания на отсутствие энтузиазма у друга. – И летал тоже по-настоящему. Я проверил потом его трость – это просто палка, никаких подпорок в ней не было.       – Дай угадаю, – хмыкнул Генрих, поняв, отчего его друг прячется, если фокусы демонстрировались толпе и были довольно безобидны, – он поймал тебя за этим делом?       – Угадал.       Генрих тяжело вздохнул. Не мог Йен просто посмотреть представление, кинуть медяк и пойти домой. Ему обязательно нужно было разобраться, как работает фокус. Генриху неожиданно подумалось: а вдруг среди тех фокусников, что бывали во дворце, тоже были маги? Они были весьма искусны в своем деле и секретов не раскрывали, сколько бы подвыпившие гости ни просили. Но там не было Йена, а потому они оставались обычными шарлатанами, а не магами.       – Это он тебе царапину под глазом оставил? – уточнил Генрих.       – Не кипятись, – тут же одернули его. – Всего лишь царапина.       – Ни секунды не сомневалась, что увижу тебя здесь! – возмущенный окрик раздался за спиной.       Генрих в одно мгновение обернулся, выхватывая кинжал, – и замер. Перед ним, ничуть не смутившись, стояла невысокая женщина. Ее впалые щеки и щербатый рот были подчеркнуты синяком, расплывшимся на всей правой половине лица. Он уже сходил – отека не было, но был ещё уродливее своей обладательницы.       – Бежим, – только и услышал Генрих, прежде чем его дернули за шиворот, волоча прочь из проулка.       Женщина не орала им вслед, как Марго. Она смотрела на беглецов долгим, внимательным взглядом – и этот взгляд обещал, что уйти они не смогут.       И правда, откуда ни возьмись, появились те трое, что ещё недавно скрылись в доме. Огромная ручища уже тянулась к Генриху, чтобы схватить за грудки, но он наотмашь махнул перед собой кинжалом. Мужик неожиданно быстро уклонился, поднырнул под руку – и Генрих почувствовал, как в живот влетает не кулак. Каменная глыба.       Он пошатнулся, но устоял, цепляясь враз ослабевшими пальцами за доски ближайшего дома. На тренировках по фехтованию его подобному не учили. Кто-то ударил по руке, выбивая кинжал. Его резко дернули вверх, заставляя сорваться на бег. Дыхания и без того не было, а бег забирал последнее, заставляя легкие разрываться от каждого движения.       Уже спустя пару мучительных минут он понял, что за ними не гонятся, но они продолжали бежать. Генрих попробовал было остановиться, чтобы хоть немного вдохнуть воздуха, который, несмотря на смрад, казался ему вкуснее всех деликатесов мира. Но его снова потянули, вынуждая продолжать.       Они петляли по улочкам довольно долго, пока наконец не забились в какой-то угол, затаив дыхание.       Йен схватил друга за лицо. Его широко распахнутые глаза были полны неподдельного страха.       – Ты зачем кинжал взял?! – шептал он на повышенных тонах.       – Так опасно же, – промямлил Генрих, чувствуя, как перед глазами расплывается всё сильнее.       – Одно дело – обычный придурок! – не успокаивался Йен, а его голос становился всё дальше и дальше. – Другое дело – придурок вооруженный! Ты бы ещё меч притащил, чего мелочиться? И коня! Эй!..       Последние слова утонули в шуме, заполнившем уши, а обеспокоенное лицо смазалось в одно расплывчатое пятно.

***

      Он очнулся в своих покоях.       Сознание возвращалось медленно и больно.       Яркий солнечный луч пробивался сквозь неплотно задёрнутый полог штор и бил прямо в лицо, выжигая глаза даже сквозь веки. Генрих зажмурился сильнее, но это не помогло. Боль только усилилась. Он застонал, пытаясь собраться, чтобы отлепить прилипший к небу язык и попросить воды. Во рту был гадкий привкус, будто его рвало, но он этого не помнил.       – Ваше Высочество, – вкрадчивый голос хоть и был тихим, но говорившего хотелось заткнуть, чтобы не бредил раскалывающуюся голову.       Генрих дёрнулся. И сразу пожалел об этом.       – Лежите, прошу вас, – голос принадлежал пожилому мужчине в длинном сером одеянии – придворный лекарь, которого Генрих не сразу узнал из-за ряби в глазах. Лекарь нависал над ним, протягивая руки, чтобы удержать за плечи. – Ваше Величество, вам нельзя...       – Как ты меня назвал? – прохрипел Генрих, с трудом разлепив губы.       Лекарь замер. Руки, что только что пытались удержать его в постели, дрогнули и отступили, не рискуя его больше трогать. Человек в сером выпрямился, отшагнул назад и низко поклонился, уставившись в пол.       – Простите, Ваше Высочество, – пробормотал он торопливо. – Оговорка. Я не посмел бы...       – Убирайся, – процедил Генрих сквозь стиснутые зубы.       Он не хотел никого видеть. Не хотел слышать этих вкрадчивых интонаций, не хотел чувствовать запах трав и сушёных грибов, который тянулся за лекарем, как хвост. Голова раскалывалась настолько, что даже звук собственного голоса казался пыткой.       – Я не могу, Ваше Высочество, – лекарь не поднял головы, но и не ушёл. – Ваш отец велел не оставлять вас. Его Величество был... обеспокоен.       Генрих с трудом подавил желание запустить в него чем-нибудь тяжёлым.       – Обеспокоен? – переспросил он с горьким смешком, который тут же превратился в кашель. Грудная клетка сжалась, и по телу прошла новая волна боли – уже не только в голове, но и где-то ниже. В животе.       Он успокоился, прислушиваясь к себе.       Тупая, ноющая боль пульсировала в нижней части живота, отдавая в бока и в спину. Она была глубокой и с каждым вдохом становилась всё отчетливее.       – Что со мной? – спросил Генрих, уже догадываясь, что ответ будет неприятным.       – Вас избили, Ваше Высочество, – сообщил лекарь заученную фразу. – Удар пришёлся в живот. По счастливой случайности, вы отделались только сильным кровоподтёком. Ещё немного – и могло случиться внутреннее кровотечение и тогда все могло закончиться... хуже. Вы очень удачливый человек, Милорд.       Он сел. Осторожно, упираясь ладонями в постель, стараясь не напрягать пресс. Перед глазами поплыло, в ушах зашумело, но он удержался.       – Где Йен? – спросил он внезапно, когда память услужливо подкинула последнюю картину перед тем, как сознание покинуло его: лицо Йена, расплывающееся в пятно, и его же голос, удаляющийся, тонущий в шуме.       Лекарь помедлил. Слишком долго для того, чтобы ответ был хорошим.       – Милорд Фальк ожидает наказания в темнице, – произнёс он наконец.       Генрих выругался. Он скинул одеяло – и замер, глядя на своё тело.       Живот, обычно плоский и рельефный, теперь напоминал что-то чужое, нечеловеческое. От нижних рёбер до паха тянулась огромная гематома – не просто синяя или фиолетовая, а почти чёрная, с багровыми разводами по краям. Она захватывала бока, переползала на спину, насколько Генрих мог видеть, и напоминала скорее шишку, чем обычный синяк.       Каменная глыба, — вспомнил он свои собственные впечатления после удара.       Похоже, он не преувеличил.       – Лежите, Ваше Высочество, – снова подал голос лекарь, не поднимая головы. – Вам нельзя двигаться. Вы могли умереть.       – Но не умер же, – отрезал Генрих.       Он спустил ноги с постели и обвёл взглядом комнату: на стуле у окна лежали приготовленные вещи – чистые штаны, рубаха, ремень. Слуги постарались, чтобы принц не вывернул шкаф в поисках нужной вещи.       Натягивать штаны оказалось сущей пыткой.       Генрих пыхтел, потел и морщился, пытаясь согнуться, чтобы просунуть ноги в штанины, но живот горел огнём при любом напряжении мышц. Он проклял всех – и того здоровяка, который его ударил, и Йена с его магией, и отца, который приставил к нему лекаря.       Ремень он затягивать не стал – только вдел в шлейки и оставил болтаться. На рубашку потребовалось ещё больше сил: пришлось поднимать руки, и когда ткань скользнула по животу, Генрих едва не взвыл. Но то, что у него на животе, Йен видеть не должен, поэтому Генрих сцепил зубы и терпел.       Лекарь стоял у стены и вздрагивал при каждом его сдавленном ругательстве, но помогать не лез. Может, боялся. Может, имел строгий приказ – не вмешиваться, дать принцу прочувствовать последствия собственной глупости.       Генрих отдышался, уперевшись руками в колени. Комната перестала плыть, тошнота отступила до лёгкого, терпимого фона. Он выпрямился и сделал шаг к двери. Второй дался легче. Третий – почти как обычно. К тому моменту, когда он добрался до двери, Генрих почти поверил, что справится.       Он толкнул створку.       За дверью стояли двое.       Королевские гвардейцы – в полных доспехах, с мечами на поясах и каменными лицами, которые означали только одно: они не пропустят. К тому же – жрецы, судя по их выправке и красным повязками на плечах. Их обычно ставили на самые ответственные посты – туда, где требовалась не просто сила, а абсолютная верность королю.       Его не выпустили. Даже к отцу – ему не было назначено аудиенции. Он сел обратно на постель, свесив руки, и просидел так весь день, думая лишь о том, что он – идиот.