Дрянь королевского двора

      Великий Герцог Фальк покинул столицу вместе со старшим сыном. Об этом свидетельствовал отход войск из-под городских стен – и, конечно, провожающие крики толпы, запрудившей главную улицу, по которой торжественно двигалась процессия.       Генрих не рвался провожать родню Йена. Он предпочёл остаться в своих покоях – несмотря на то, что это был единственный за долгое время повод, по которому ему разрешили выйти на улицу.       Потом наступил праздник зимнего солнцестояния. Генрих проигнорировал и его. Стража косилась неодобрительно – это был великий день, особенно для жрецов, уничтожающих магию. Орден проводил праздник в центральном храме, куда стекались все желающие – получить угощение, а заодно проверить, не живёт ли в них паразит, именуемый магией.       Даже сквозь закрытые створки балкона доносились звуки гуляний. Открывать их не имело смысла – всё равно никто не мог влезть. От короля Йену было не сбежать.       В третий раз ему уже не предлагали выйти. Ему приказали. Заставили одеться как подобает принцу и вывели, не особенно церемонясь. Видимо, отец решил, что ему необходимо больше охраны – теперь Генриха сопровождали не двое, а сразу шестеро жрецов. Все в парадной форме, слишком броской, чтобы можно было подумать, будто ничего не происходит и принца просто ведут проветриться.       Красные повязки на плечах. Красные плюмажи на шлемах. Ленты того же цвета – ими они подпоясывались и использовали как перевязи для мечей. Цвет королевской крови, который носили только члены королевской семьи… и жрецы. Единственные, кто не считался людьми в обычном смысле и на трон претендовать не могли.       Если не было ни праздника, ни печального события, увидеть так много красного в коридорах – дурной знак. Значит, должно было случиться что-то из двух.       Генрих шёл, затаив дыхание. От этого старый ушиб снова начинал ныть. О том, что сделали с Йеном, ему не говорили. Неведение съедало его изнутри – из-за него не хотелось ни сбегать, ни искать новых впечатлений, ни перечить. Он был согласен стать образцовым сыном своего отца, каким был до дружбы с Йеном. Он много раз просил стражу если не отвести его к отцу, то хотя бы передать, что он всё понял.       Но его будто не видели.       Стража смотрела сквозь него. Слуги прятали взгляд. Единственный, кто с ним говорил, – лекарь, но и тот спрашивал только о самочувствии, а на все остальные вопросы отвечал, что не знает.       На площади перед дворцом собралось много людей. Её расчистили от снега, но он уже успел тонкой вуалью укутать брусчатку обратно.       Здесь были все мало-мальски значимые аристократы, присутствовавшие в столице.       Марго, мрачная как грозовая туча, дымила трубкой без продыху. Складывалось впечатление, будто она решила дышать только табаком – обычный воздух для неё стал ядовит. Её платье, непривычно закрытое для её характера, было вдобавок застёгнуто на все пуговицы, длинной вереницей тянувшиеся от края подола до самого подбородка. Колдун, по обыкновению стоявший за её спиной, тоже был мрачен, хотя обычно эмоции не были его сильной стороной.       Рядом с Марго стоял ещё один человек, которого Генрих вообще не ожидал увидеть в столице. Герцог Хартвинг – второй Великий Герцог Севера, родной брат короля и главнокомандующий всеми армиями Севера. Этот человек всегда казался Генриху неуместным во дворце. Солдат до мозга костей: не умеющий красиво изъясняться, не стесняющийся в выражениях и единственный, кто открыто перечил королю. Он был огромен, как медведь, и походил больше на кузнеца, чем на герцога. Генрих помнил, как его рука накрывала голову целиком, когда он трепал принца по волосам – а Генрих тогда уже был отнюдь не мал.       И вот герцог Хартвинг стоял здесь, в окружении своих солдат, рядом с женщиной, которую на дух не переносил, и они тихо переговаривались. Хартвинг – сквозь стиснутые зубы, Марго – в перерывах между затяжками.       Генриха к ним не повели. Его усадили рядом с отцом, который не соизволил даже одарить сына взглядом. Его Величество скучал. Он развлекал себя тем, что перебирал тесёмки своего кафтана, пересчитывая бусины. Генрих не рискнул начать разговор. Молча сел рядом, уставившись в пространство перед собой.       Ждать события пришлось недолго.       Йен появился в сопровождении двух своих братьев – весь грязный и бледный. Он щурился от неяркого зимнего солнца, вертя головой, будто что-то искал. Наткнулся взглядом на Генриха – и обмяк в руках своих провожатых, позволив дальше тащить его куда им вздумается.       Его подвели к двум столбам и поставили между ними. Йен сам развёл руки в стороны, чтобы братьям было удобнее его вязать.       Когда Генрих увидел кнут, его замутило.       – Отец, – обратился он к королю чужим, хриплым и низким голосом. – Я умоляю тебя, будь милосерден.       – Наказываю его не я, – соизволил ответить король. – Наказывает его семья. Их и моли, а не пытайся разжалобить старика.       Генрих снова посмотрел на братьев Йена и потерял всякую надежду. Будь здесь сам герцог, а не его сыновья, возможность достучаться – хоть и ничтожная – ещё была. Но герцог уехал на войну, которая была куда важнее его непутёвого сына. Он поступил бы так же, будь на месте Йена даже его первенец. Война – одна, а сыновей у него четверо.       Некстати вспомнилось старое желание Гаррета – избавить семью от позора. Тогда, когда он называл количество ударов.       – Отец! – вновь обратился Генрих к королю. – Ты же всё равно можешь вмешаться! Ты – король!       – Если думать как ты, я вообще во всё могу вмешаться, – спокойно ответил Его Величество, ничуть не смутившись дрожащего тона сына. – Я один, сынок, а дел так много. Не могу я во всё лезть. Хорошо бы и тебе это понять.       Генрих вздрогнул, услышав первый удар и сдавленный крик.       Второй удар был уже страшнее – потому что не стал для Генриха неожиданностью. Он впился пальцами в подлокотники кресла и застыл, не шевелясь.       Через десять ударов кнут сменили – старый размяк. Через тридцать Йену дали час, чтобы отдохнуть. Придворные на это время разбрелись – зрелища не было. Только Генрих, Хартвинг и Марго остались на своих местах.       После ещё тридцати ударов Хартвинг подошёл к брату.       – Они убьют его, – зло бросил главнокомандующий королю, чем заслужил – в отличие от Генриха – холодный взгляд.       – Это дела семьи. Ты – не его семья, Винсент.       Хартвинг сжал зубы и обернулся на едва дышащего Йена. Пот стекал по его лицу, кровь и лохмотья кожи – по спине. Он больше не стоял – он висел на распорках, к которым его привязали. На это было больно смотреть, поэтому большинство предпочло вновь уйти, чтобы вернуться с новыми силами.       – Хоть он и Фальк, в нём течёт королевская кровь, – не сдавался герцог. – Назвать меня совсем чужим для мальчика человеком даже у тебя язык не повернётся.       Генрих был благодарен ему за эту настойчивость и прямоту так, как ни за что в своей жизни. Хартвинг в каком-то смысле действительно был Йену семьёй. Он взял его на воспитание с самых малых лет – своих детей у него не было, – и был вынужден оставить по той же причине, что и родной отец: война. Там детям не было места, а потому Йен остался во дворце, где ему места тоже не нашлось.       – Надо было воспитывать его, Винсент, – парировал король.       – Я воюю на твоей войне! В то время как ты сидишь во дворце! Имей совесть не тыкать меня в это! – взревел Хартвинг, и Генрих сам вжался в кресло, подальше от его гнева.       Король же воспринял эту вспышку как само собой разумеющееся, чем взбесил брата ещё больше.       За этим спором они не заметили, как прошло время, отведённое наказуемому на отдых.       Прозвучал новый удар. За ним не последовало ни крика, ни даже стона.       Хартвинг грубо выругался, бросил последний злой взгляд на брата и вышел на середину площади, к Йену. Вырвал кнут из руки Гаррета, швырнул к его ногам – а потом сделал то, что при королевском дворе делать было категорически нельзя: обнажил меч. Так поднимались мятежи и развязывались бунты – всё начиналось с одного голого клинка.       Но на этот раз меч лишь перерубил верёвки, удерживавшие Йена. Тот рухнул в лужу собственной крови и даже не пошевелился. Гаррет открыл было рот, но посмотрел внимательнее на главнокомандующего и передумал. Он позволил Хартвингу взвалить Йена на плечо и унести прочь.       И в этот момент Генрих увидел его спину. То, что было у него на животе, выглядело менее страшно.       – Он позвал стражу, – задумчиво сообщил Генриху отец, провожая брата взглядом и тоже не чиня ему препятствий. – А ты бы позвал стражу, если бы рисковал оказаться на его месте?       Генрих не ответил.       Король ответа и не ждал. Он встал и просто ушел в сопровождении своей стражи. Дряхлый, скрюченный человек, худой и невысокий – вот как сейчас выглядел Король Эдгар. От того статного сероглазого красавца не осталось и следа, но он был страшнее самых сильных воинов страны.

***

      Мальчик хрипел и стонал, лёжа на животе в просторной деревянной повозке. Стража, охранявшая его, вытянулась по струнке смирно при виде старика, укутанного в плотный шерстяной плащ. Тот подошёл, перегнулся через невысокий борт повозки и шепнул тихо:       Ты – лорд Севера. Твоя жизнь принадлежит мне. Твоя смерть принадлежит мне. Но за то, что ты спас моего сына, одного человека ты можешь забрать с собой. Я разрешаю тебе убить любого Фалька.       А потом старик развернулся и пошел прочь из военного лагеря Великого Герцога Севера, Винсента Хартвинга. Его войско готовилось сняться с места, чтобы вернуться на границу Юга вместо того, чтобы пробыть в тылу положенные пол года. Оно соединится с войском второго Великого Герцога – Ричарда Фалька. Так много солдат в одном месте ещё не собиралось за время всей военной кампании. А все из-за дрянного мальчишки, в глазах которого не было ни капли страха.