Дрянь королевского двора

      Крики Хартвинга были слышны в тишине дворцовых коридоров задолго до того, как сам он показался в дверном проёме. Голос главнокомандующего, привыкший перекрывать шум битвы, сотрясал каменные стены.       – Я тебя к солдатне поставлю! Будешь в строю стоять, понял?! Захотел хлебнуть обычной жизни?! Так вот знай – до этого ты её и не нюхал! Избалованный щенок!       Генрих замер, не донеся ложку до рта. Суп давно остыл, но аппетита не было с самого начала этой трапезы. Рядом невозмутимо завтракал отец, и только лёгкое дрожание его пальцев, сжимавших нож, выдавало, что он тоже прислушивается.       Ругательства повторялись, варьируясь в деталях, но не меняясь по сути. Им вторил звонкий, полный яда голос Йена:       – Не поставишь! Сам-то видел ту жизнь, раз сравниваешь? Ты вообще разговаривать умеешь или только орать?! Старый пень!       Так они и ввалились в трапезную залу. Хартвинг, в полном боевом облачении, раскрасневшийся от гнева, волок Йена за шиворот, потому что идти тот самостоятельно не мог. Генрих вздрогнул, увидев друга. Йен осунулся, кожа обтянула скулы ещё туже, приобретя оттенок старого пергамента. На фоне этой болезненной белизны и бескровных губ особенно страшно смотрелись тёмные, почти чёрные круги, залёгшие под глазами так глубоко, что сами глаза, всё такие же яркие и голубые, казались огромными. В них, несмотря на крайнее истощение, полыхал всё тот же злой, непокорный огонь.       Когда Хартвинг отпустил ворот рубахи, Йен пошатнулся, но каким-то чудом удержался на ногах. Он не отреагировал на грубый тычок в спину – приглашение подойти ближе к королю. Генрих понял причину отсутствия реакции и похолодел. Он стоит. После ста ударов он не просто жив – он может стоять. Худшее из предположений подтвердилось: колдун Марго уже сделал своё дело.       Генриха передёрнуло. Он слишком живо представил себе эти тонкие, чёрные, словно обугленные ветки, руки, которые тянутся к израненному телу, чтобы коснуться его не пальцами, а чем-то иным – самой магией. Как она вгрызается в плоть, пожирая не плоть, а чувства, эмоции, саму волю, взамен возвращая телу утраченную целостность. Как она перекраивает естество по чужой прихоти, заставляя мышцы и кости исцеляться, нарушая все законы природы. Это было не чудо – уродство. Генрих знал, что ни за что не позволил бы колдуну прикоснуться к себе. Что же касалось Йена, то его, без сомнения, никто не спрашивал. И теперь он стоял, бледный до синевы, но физически способный выдержать дорогу до границы.       – И ты иди сюда! – рявкнул Хартвинг, и Генрих поначалу не понял, к кому тот обращается. – Чего встал, как на смотринах?       В залу неохотно, держа спину неестественно прямо, вошёл Гаррет. Он пробормотал короткие извинения королю и принцу за прерванный завтрак, старательно избегая смотреть на Генриха, и встал рядом с Йеном, демонстративно расправив плечи. Между братьями тут же возникло ощутимое напряжение.       Король Эдгар отложил столовые приборы. На его морщинистом лице не было и тени раздражения. Напротив, спектакль, разворачивающийся перед ним, занимал его куда больше, чем недавняя экзекуция. Он откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди и молча, вежливо ждал, когда на него обратят внимание.       – Рассказывайте! – велел Хартвинг, нависая скалой над обоими Фальками.       Йен замялся, что было непохоже на него. А затем он поднял голову и, глядя не на своего воспитателя, а прямо в лицо королю, произнёс звонко и чётко:       – Я отрёкся от родового имени. Я больше не Фальк. И не лорд, – последние слова он выделил с откровенным вызовом, за что тут же получил от Хартвинга тяжёлую затрещину. Голова дёрнулась, но взгляда он не опустил, продолжая упрямо буравить им короля. – Я обязан заслужить право носить имя столь уважаемой семьи!       – Да ты издеваешься! – взревел Хартвинг. Схватив Йена за макушку, он насильно заставил его склониться в подобии поклона. – Извинись сейчас же за свой тон, сопляк! Перед тобой король, а не девка портовая!       Из-под его руки донеслось глухое, но ничуть не раскаивающееся:       – Простите, Ваше Величество, что разочаровал вас.       Генрих затаил дыхание и перевёл взгляд на отца, ожидая увидеть королевский гнев. Никто не смел говорить с Эдгаром в таком тоне. За подобную дерзость можно было вновь оказаться на площади, и, казалось, Йена это не пугало вовсе. Но Эдгар не был зол. Он смотрел на мальчишку с удивлением, смешанным с острым интересом, и даже подался вперёд всем корпусом, чтобы лучше рассмотреть того, кто осмелился ему дерзить.       – Заканчиваем этот балаган! – не выдержал Хартвинг, расценив молчание монарха как разрешение продолжать диалог самому. – Гаррет, верни ему родовое имя, и мы едем. Из-за этой идиотской выходки целая армия стоит!       – Не верну, – отрезал Гаррет, но головы, в отличие от брата, поднять не решился.       Хартвинг медленно, словно не верил своим ушам, обернулся к нему. Он отпустил Йена и шагнул к старшему из братьев, и теперь вся его необъятная мощь нависла над Гарретом. Будь на месте Фалька кто угодно другой, он бы трижды подумал, прежде чем повторить:       – Не верну. Он всё правильно сказал. Впервые в жизни. Я – глава рода Фальк, пока отец и старший брат в походе, и вы не можете оспорить моё решение.       Все же, Гаррет был недалеким, каким и считал его Йен. И Хартвинг тут же подтвердил это мнение, сказав:       – Ты – такой же сопляк, как и твой брат, а не глава рода! Твой отец вернётся, и я тебя уверяю, за эту самодеятельность ты тоже получишь плетей! – он резко развернулся к королю, взывая уже к последней инстанции. – Эдгар, это дети. Я выбью дурь из их голов, а пока не нужно воспринимать всерьёз их юношеское соперничество.       – Ты предлагаешь сделать вид, будто никто никому ничего не говорил? – Эдгар вскинул бровь. Его голос прозвучал обманчиво мягко. – Сколько людей слышало, как ты отрёкся от имени?       – Думаю, все, кто умеет читать, – ответил Йен, криво усмехаясь бледными губами. – Оббежать округу у меня не было возможности.       Король покивал с таким видом, будто он обнаружил в тарелке муху. Вместе с этим кивком Йен получил ещё одну затрещину.       – Что ж, – произнёс Его Величество после долгого молчания, – я могу вернуть тебе твоё имя…       – Я снова отрекусь, – не дал ему закончить Йен.       – Тогда разговор окончен.       – Эдгар!.. – взвился Хартвинг.       – Разговор окончен, Винсент.       Тон короля не допускал возражений. Хартвинг сжал челюсти так, что желваки заходили ходуном. Он бросил на Йена взгляд, от которого у Генриха по спине прошелся озноб. Затем скупо и резко поклонился, поблагодарил за аудиенцию и вышел прочь, едва не сорвав с петель тяжёлую дубовую дверь.       Генрих всё ещё пытался осознать произошедшее. Йен никогда не делал ничего просто так. За любой его, даже самой глупой, выходкой всегда стоял точный, далеко идущий расчёт. Но этот поступок не укладывался в голове. Отречься от имени… Это было хуже смерти. Это было исчезновением. Полным разрывом с корнями, землёй, наследием.       Йен бросил на короля последний взгляд, и его губы тронула едва заметная, торжествующая улыбка. Генрих мог поклясться, что в этот миг его друг чертовски доволен собой и ему стоит невероятных усилий держать рот закрытым. С трудом переставляя ноги, он повторил за Хартвингом церемонный поклон и направился к выходу.       – Йен, – обратился король и тот повернулся. – Ты всегда можешь вернуться. Ты знаешь, как.       – Зачем я вам? У вас полно лордов, готовых поубивать друг друга за право сидеть с вами за одним столом.       – Ты прав, лордов у меня и впрямь слишком много, – согласился король, а потом добавил снисходительно: – Ступай, мальчик.       Гаррет не проронил ни слова. Когда Йен поравнялся с ним, он придержал дверь, пропуская брата вперёд, а затем закрыл её за ними обоими – плотно, без стука, будто навсегда отрезая от королевского двора.       – Вот дрянь, – выдохнул король. В его голосе не было злости, только изумление.       Эдгар откинулся на спинку кресла и долго смотрел на массивную дверь, за которой исчезли два брата, отныне чужие друг другу по крови и по имени. А потом произнёс задумчиво:       – Сбежал…       Генрих сидел, глядя в свою нетронутую тарелку. Йен больше не лорд. Он больше не имел права даже заговорить с принцем, не то, что дотронуться до него или считать другом. И вправду, сбежал...       Йен сбежал далеко – на самую границу с Югом, туда, где его отец и герцог Хартвинг вели затяжную войну, длившуюся уже больше десяти лет. И надолго – целый год о нём не было в столице ни слуху ни духу.       За этот год случилось три события, и каждое по-своему перекроило привычный им мир.       Первое: в бою пал герцог Ричард Фальк. Смерть настигла его прежде, чем он успел хотя бы попытаться решить вопрос с родовым именем младшего сына. Вопрос, который Гаррет так поспешно и жестоко закрыл в столице, теперь был окончательно похоронен под грудой тел на южном рубеже – решать его стало попросту некому. Старый герцог унёс с собой в могилу и власть, и ответственность, и последнюю надежду на примирение внутри семьи.       А уже спустя считаные дни в лагерь прибыл первый принц Севера, старший брат Генриха. Он явился удивительно быстро, словно только и ждал этого известия. Принц лично принял присягу у старшего брата Йена, утвердив его в правах наследования. Так на Севере появился новый Великий Герцог Фальк – молодой, честолюбивый и полный решимости доказать, что он достоин титула не меньше, чем покойный отец. А, быть может, и больше. Его первые приказы дышали яростью, и война, до того тлевшая на рубежах, разгорелась с новой силой – такой, какой не знали даже в первые, самые страшные годы кампании. Армия Фалька, подгоняемая амбициями своего командира, глубоко вклинилась в южные земли, оставляя за собой выжженную полосу.       Второе: порт, в котором так любил прятаться Йен, был разрушен до основания. Вражеские корабли подошли к самой столице – так близко, как не осмеливались подходить за всё время войны. И Генрих впервые увидел магию – то, что его друг мечтал ему показать. Но зрелище это оказалось совсем не похоже на ярмарочный фокус.       Огненные шары срывались с палуб южных галер и летели, оставляя за собой чёрный маслянистый хвост, который ещё долго висел в воздухе, медленно расползаясь и искажая очертания неба. Пламя, порождённое этой магией, не гасло часами – обычная вода была против него бессильна, и только жрецы, рискуя жизнью, могли затушить его. Но жрецов было мало, а с кораблей палили ещё и из пушек, осыпая берег чугунными ядрами, так что соваться в порт никто из них не решался. Убогие рыбацкие лачуги, дощатые склады, прогнившие причалы – всё исчезло в ревущем оранжевом аду.       Пальба продолжалась до тех пор, пока не подоспели корабли Севера. После короткой стычки враг отступил, оставив столицу в дыму и пепле. Запах гари ещё несколько недель висел в воздухе. Он въедался в одежду, в волосы, в саму кожу, и Генриху порой казалось, что пожарище всё ещё полыхает где-то совсем рядом, стоит только закрыть глаза. Он никогда прежде не знал, как пахнет обгоревший камень, и теперь это знание преследовало его.       Генрих часто думал: Йен мог бы быть там. Мог бы прятаться в своём убежище у самого моря, в той ветхой лачуге. У него не было бы и секунды, чтобы спастись – слишком быстро накатывал огонь, рождённый южной магией.       И третье событие, которое проигрывало первым двум в масштабе, но значило для Генриха ничуть не меньше: он нашёл мага, которого Йен так хотел ему показать.