Дрянь королевского двора

      Слуги носились по коридорам с кипами белья и охапками посуды, не стесняясь присутствия благородных господ. В обычные дни они пользовались потайными переходами, чтобы не тревожить покой обитателей замка: так было удобно всем – слуги избегали лишних поклонов и реверансов, а аристократы избавляли себя от необходимости замечать чужую суету. Но герцог Хартвинг, возвращавшийся на месяц раньше положенного и, разумеется, не предупредивший о своём визите, заставил всех потесниться в собственных удобствах.       Генрих, наверное, был единственным, кто ждал возвращения герцога искренне. Он старался как можно реже покидать дворец, чтобы не пропустить прибытия, и почти перестал лазать по разрушенному порту и его окрестностям. Однако в тот день весеннее солнце растопило последние островки серого снега, воздух наполнился влажной свежестью, и усидеть в четырёх стенах было безумно сложно. Генрих маялся во внутреннем дворике, где у него проходили занятия по фехтованию и тот казался ему совсем крошечным. Немного зазеваешься – и меч уже чиркнул по камню какой-нибудь колонны или клумбы.       В порту сейчас было удивительно уютно. Ранняя весна смыла копоть с мостовых и стен немногих уцелевших построек, и порт больше не выглядел раной на теле города. Напротив, он напоминал чистый лист, на котором ещё ничего не написано. Удивительным образом кораблям стало легче причаливать: казалось, залив и вправду углубился, а скалы расступились, открывая путь к пристани.       Порт снова был полон людей. Они сидели прямо на оплавленных камнях, торговали рыбой, чинили снасти, словно не замечая, что плавают в тех самых водах, где ещё недавно кружили в смертельной схватке десятки кораблей. Рыбы стало больше. Некоторые умудрялись шутить, что, мол, надо было дать магам ещё немного времени побомбить порт: глядишь, и золото на дне моря нашлось бы. Генрих смеялся вместе со всеми, потому что шутка и впрямь была смешной.       – Здравствуй, Генри.       Знакомый голос раздался за спиной, и вместо того чтобы вздрогнуть и отшатнуться, как бывало прежде, Генрих резко выбросил руку назад и ухватил за плечо невесть откуда взявшегося друга. Пальцы сжались с большей силой, чем требовалось – он боялся, что его хватка окажется слишком лёгкой для этого верткого паршивца, что тот просто сбросит его руку и уйдёт. Йен по-прежнему умел подкрадываться незаметно, хотя Генрих стал куда внимательнее. Это неприятно кольнуло, но радость, разгоравшаяся в груди, мгновенно перекрыла всё остальное, как будто и не было ничего, кроме неё.       Йен изменился. Он стал выше, на нем был поношенный поддоспешник, поверх которого была накинута лёгкая кольчуга, и он уже нисколько не напоминал оборванца из трущоб. Лицо его, много раз обгоравшее под южным солнцем, сильно потемнело, в уголках глаз проступили веснушки, а короткие волосы выгорели почти до того же пепельного оттенка, что и у Генриха. Но широкая улыбка и яркие глаза остались прежними.       Ему нельзя было здесь находиться. Ни по праву – он не имел ни титула, ни звания, позволявшего переступать порог королевского замка. Ни по статусу – даже самый последний аристократ счёл бы его общество оскорбительным. И всё же он стоял здесь, посреди коридора, мимо которого только что прошествовали слуги, стража, жрецы, а возможно, и ещё боги знают кто. И никто его не остановил.       Плевать, кем он теперь числился. Такие слова, как «простой», «обычный», «рядовой», были к нему неприменимы в принципе. Кем бы Йен ни был, он всегда притягивал к себе внимание.       Генрих, не тратя времени на приветствия, поволок его за собой на нижние этажи дворца, подальше от оживлённых коридоров и любопытных глаз. Чем ниже они спускались, тем меньше становилось окон, тем сильнее они походили на бойницы. Комнаты мельчали, потолки опускались, и Генриху, с его ростом, в какой-то момент пришлось пригибаться в дверных проемах. Это место было не для принцев – скорее для тех, кто желал остаться незамеченным.       Йен послушно следовал за ним, не пытаясь вырваться, даже когда Генрих втолкнул его в одну из крошечных каморок. Комнатушка была настолько мала, что в ней, наверное, не поместилась бы даже кровать самого Генриха, а если бы и поместилась, то дверь после этого уже никогда бы не открылась. Окон здесь не было вовсе, но имелось одно преимущество: дверь была добротной, дубовой, и запиралась на тяжелый замок.       Генрих повернул ключ.       Звук вышел слишком громким, темнота, наступившая следом – непроглядной, а блеск в глазах Йена, возникший за секунду до того, как дверь захлопнулась – понимающим.       Генрих протянул руку и не нащупал ничего. Сделал шаг вперёд – и наткнулся на стену. Ещё шаг – и снова стена. Он оказался в углу. Йен исчез, растворившись в темноте, как будто его и не было. Собственное сердце стучало где-то в висках, заглушая любые звуки, а этот засранец умел двигаться совершенно беззвучно, когда хотел. Генрих мысленно обругал себя: ведь можно было закрыть дверь и одной рукой, не обязательно было отпускать плечо друга. Теперь ищи его в этой ставшей огромной и тёмной комнате.       Он выдохнул, как учили на фехтовании, когда нужно нанести серию ударов и не сбить дыхание. Это помогло унять сердце. И почти сразу он почувствовал едва ощутимое дуновение.       Сквозняка здесь быть не могло.       Йен развлекался, дуя откуда-то сбоку и прекрасно видя его в этой тьме, в отличие от самого Генриха.       Принц на откровенную провокацию не отреагировал. Он замер, вслушиваясь в тишину. Послышалось тихое бренчание кольчуги. Генрих мгновенно сделал выпад, но пальцы снова сомкнулись на пустоте, а плечо встретило холодный камень стены.       В спарринге Йен уже лежал бы на полу, не выдержав ни силы такого противника, как Генрих, ни натиска. Он не мог сравниться с ним в умении держать меч, но с легкостью выигрывал, если дело касалось какой-нибудь подлости. Да и фехтовать он в принципе не любил – это требовало отработки одного и того же удара на протяжении многих часов, а то и дней. Генрих сильно сомневался, что его друг поддавался муштре и без оглядки выполнял приказы командира. Скорее уж, он доводил командиров до белого каления. Он был самым худшим солдатом из всех, кого знал принц. Но что же он тогда целый год делал на границе?       – Тебя Хартвинг к врагам засылал, а они ему тебя обратно возвращали? – съязвил Генрих, тщательно вслушиваясь в тишину.       – Я был писарем, – раздалось совсем рядом, потому что смолчать на очевидную колкость Йен, разумеется, не мог.       Генрих тут же выбросил руку, пальцы скользнули по звеньям кольчуги, за которые не ухватиться так, как это можно было бы сделать с тканью. Йен ускользнул, отшатнувшись к двери, и вновь спрятался в темноте, но молчать было выше его сил.       – Я исписывал по сотне страниц в день за то, что тогда написал одну, – закончил он, уворачиваясь от очередного выпада, и в голосе его звенел смех.       Генрих чувствовал, что ещё немного – и он поймает эту верткую дрянь, но пальцы раз за разом хватали пустоту. Они кружили по комнате и Генрих уже думал, что в следующий раз нужно найти каморку поменьше – такую, где и вдвоём-то не развернуться.       Йен больше не скрывался. Он откровенно хохотал, и его смех метался от одной стены к другой, дезориентируя и дразня. И когда Генрих наконец зажал его в дверном проёме, припечатав плечом к дубовым доскам, Йен немедленно попытался выхватить у него из штанов ключ.       Генрих перехватил его запястье уже там – в своем кармане. Ну уж нет. Откроет дверь – и убежит, потому что выиграл одну игру и немедленно начал бы вторую. А проигрывать Йен не умел. Он либо поддавался специально, либо выворачивал всё так, что победа никогда не приносила желаемого результата.       Генрих нашарил его голову – тот отчаянно вертел ею, уворачиваясь от настойчивых попыток поцеловать. Тогда принц сжал ладонью его горло – не сильно, но достаточно, чтобы пресечь всякую возможность вырваться, – и наконец прильнул к губам, жадно сминая их, требуя ответить за весь тот год, который Йен где-то пропадал. Йен ответил мгновенно – так же жадно, сразу перехватывая инициативу, притягивая к себе ещё ближе, будто и не было этого года, будто они вчера расстались.       Генрих попытался забраться рукой под одежду друга и тут вспомнил: на том поверх рубахи – поддоспешник, а сверху ещё и кольчуга. Он подцепил пальцами её край, надеясь добраться до тела, но кольчужные звенья соскальзывали, не давая себя смять, и не рвались, в отличие от простой ткани. Проклятая железная сетка спускалась почти до середины бедра, закрывая доступ к телу не хуже пояса верности.       Генрих попробовал стянуть её через голову друга, но она не поддавалась, цепляясь за всё подряд. Те, кто додумался назвать любую кольчугу лёгкой, явно никогда не пытались снять её с человека в кромешной тьме. Или не знали значения слова «легкий». Звеньев в ней и впрямь было по минимуму, но весила она всё равно чертовски много, и вытряхнуть из неё Йена – который, к его чести, даже пытался помогать – оказалось делом нелёгким. Наконец железо со звоном рухнуло на каменный пол и Генрих уже думал выдохнуть.       Но началось новое испытание. Йен откровенно веселился, позволяя другу распутывать завязки стёганого поддоспешника. Шнурки растрепались, нитки перепутались между собой, так что узлы не развязывались, а только затягивались туже. Генрих, потеряв терпение, рванул очередную нитку и вместе с ней выдрал железную пряжку, на которой та держалась.       – Это казённое! – тут же возмутился Йен.       – Казна переживёт эту растрату, – отозвался Генрих, уже вырывая остальные пряжки одну за другой.       Каждый божий день завязывать эти бесконечные узлы ровно так, как заведено уставом, и каждый день потом распутывать их – и всё самостоятельно, без слуг, без оруженосца. Генрих вспомнил, как облачают рыцарей перед турнирами: те лишь поднимают руки и переступают с ноги на ногу, пока вокруг суетятся оруженосцы. Некоторые даже шлем без посторонней помощи снять не могут. А тут, под поддоспешником, обнаружилась ещё и толстая стёганая куртка. Принц бесцеремонно стащил с друга и её, и едва не взвыл, нащупав под ней самую обычную, но от того не менее лишнюю сейчас рубаху.       – Ты всё, что у тебя было, на себя надел?! – не выдержал он, избавляясь наконец от последнего слоя ткани.       – Знаешь, как кольчуга натирает? – ответили ему совершенно серьёзно. – Я больше никогда в жизни не надену эту дрянь. Она тяжёлая, и рук в ней не поднять. У тебя когда-нибудь были мозоли на сосках?       – Нет, – сказал Генрих и решил проверить.       Он провёл ладонью по чужому животу, и тот напрягся под его пальцами проступившими мышцами. У Йена и прежде был плоский, подтянутый живот, но раньше при желании его можно было бы спутать с фигурой поджарой девицы. Теперь же это был мужской торс – твёрдый, рельефный, с тонкой дорожкой волос, сбегавшей от пупка вниз.       – Да не трогай, тебе говорят! – мгновенно среагировал Йен, когда рука Генриха скользнула выше и коснулась груди. В ладонь тут же впились короткие ногти, а сам Йен зашипел, стоило принцу обвести пальцем напряжённый ореол соска.       Генрих проигнорировал и возражение, и царапанье. Он осторожно сжал сосок, чуть перекатывая его между пальцами, и почувствовал, как тело под ним вздрагивает от этой болезненной ласки.       Его попытались оттолкнуть – и Генрих с удивлением обнаружил что его действительно отодвигают, несмотря на всю разницу в весе и комплекции. Не просто уворачиваются, а именно отодвигают – с силой, которой раньше в этом теле не ощущалось. Йен вывернулся, зло шипя, что он, Генрих, совсем обнаглел и что руки у него шершавые.       Генрих с трудом удержал его. И, чтобы усмирить этот внезапный бунт, ему тоже пришлось применить силу.       Короткая борьба закончилась только тогда, когда Йен оказался прижат лицом к холодному каменному полу, а Генрих уселся сверху, заломав его руки за спину.       – Мог не приходить, – прошептал Генрих, склонившись над самым его ухом. – Я не стал бы искать.       Слова эти стоили ему дорого. Он и вправду не стал бы. Собрал бы волю в кулак и заставил себя воспринимать Йена в его новом статусе, в то время как сам остался в старом. Он учился этому целый год и преуспел.       Но Йен пришёл сам. Явился раньше, чем основной отряд Хартвинга успел подтянуться к столице.       – Теперь не жалуйся.       Генрих не рискнул отпустить его руки, хотя после этих слов Йен как будто расслабился. Но что от него ожидать – неизвестно. Может ласково обнять, а может и по лицу съездить. Проверять, насколько тяжёлой стала рука Йена за год военной службы, Генрих не горел желанием. А потому, поразмыслив, он выудил из горы одежды одну из вырванных завязок поддоспешника и крепко стянул его запястья за спиной за спиной.       Йен позволил.       И вот, когда перед ним оказался обезоруженный, связанный, формально безопасный любовник, Генрих растерялся. Он замер, всё ещё сидя на нем сверху, и понял, что не знает, чего именно хочет сейчас. Слишком много всего накопилось за этот год. Слишком много нужно было сказать. Слишком страшно было начинать снова, рискуя получить отказ.       Из оцепенения его вывели чужие руки, которые скользнули по внутренней стороне бедра, нащупали бляшку его ремня и легонько потянули, приглашая. Так хорошо играли, – говорил этот жест.       Генрих забыл, каким настойчивым умел быть Йен. Как умело он маскировал эту настойчивость под слоями своей долгой, запутанной игры, где каждое действие имело двойное дно. Где никогда нельзя было с уверенностью сказать, в какой именно момент игра закончилась, а ты сделал ровно то, чего от тебя и хотели. Видимо, Йен тоже скучал, раз решил так очевидно намекнуть.       Генрих перевернул его на спину, устроился между разведённых ног и наклонился ниже. Он обхватил губами чувствительный сосок и приласкал его уже языком. Йен застонал и выгнул спину, и лицо у него сейчас было явно не недовольное. Совсем не такое, каким оно становилось, когда он боялся, что его эмоции заметят. В темноте никто не сможет раскрыть его обман.       Но слишком откровенные стоны выдавали его с головой. И уж точно его выдавал твёрдый член, которым Йен тёрся о его пах.       Генрих опустился ниже, ведя губами по напряжённому, чуть подрагивающему животу, и попутно развязал тесёмку, на которой держались штаны Йена. После всех тех слоёв одежды, что он уже содрал и швырнул на пол, стащить грубое сукно оказалось сущей безделицей. Штаны соскользнули легко, открывая бёдра, и Генрих, немного помедлив, обхватил ладонью то, что пульсировало в ожидании.       Он хотел взять в рот. Генриха самого не раз доводили подобным образом, и это было приятно: чувствовать, как сжимается чужая глотка на глубоком толчке, видеть выступившие на глазах слёзы из-за перекрытого дыхания, слышать судорожный, влажный звук, когда тебя наконец отпускают. Всё это кружило голову – когда делали ему. Но едва он сам коснулся языком влажной головки и ощутил солоноватый привкус чужой смазки, идея потеряла всю былую привлекательность.       – Генрих, не надо, – попросили его без притворства.       Он попробовал ещё раз, но взять глубже не смог. Дело было не в отторжении: член Йена не вызывал в нём ни страха, ни гадливости. Он видел его сотни раз, держал в руке, ласкал умело и без стеснения. В конце концов, у него у самого имелся почти такой же, и к собственному телу он давно привык.       Вдобавок ко всему, Йен был чистюлей во всём, что касалось того, что ниже пояса. Понимание важности этого вопроса пришло к нему раньше, чем к кому бы то ни было... не самым лучшим образом. И он умудрялся следовать этому правилу и в вонючем порту, и после долгого перехода с границы. Как – вопрос оставался открытым, но факт оставался фактом: перед Генрихом сейчас находился не потный, грязный солдафон. И всё же что-то мешало.       Напряжение нарастало, и Генрих решил, что, возможно, потом. В другой раз. Сейчас слишком много всего сошлось: год разлуки, страх, что их прервут, тёмная каморка и острое желание, не терпящее проволочек. Он привычным движением обхватил член Йена и провёл по всей длине, чувствуя, как у него самого в паху заныло в ответ – тело напомнило, что те же движения он делал сотни раз и для себя. Тогда Генрих прижал свой член к чужому, соединяя их в одной ладони, и толкнулся в собственную руку.       Времени было не то чтобы много. Хартвинг вот-вот прибудет, и Генриха начнут искать. Конечно, никто особо не удивится, не застав принца на месте, – к его исчезновениям при дворе привыкли. Но попасть в немилость и оказаться отрезанным от внешнего мира именно сейчас, когда Йен здесь, хотелось меньше всего. Поэтому он решил не испытывать судьбу и обойтись без долгой подготовки и, соответственно, без полноценного секса.       Йен притих, а потом вдруг резко рванул вперёд, и если бы голова Генриха в этот момент находилась чуть левее, они непременно столкнулись бы лбами.       – Ты чего? – не понял Генрих, когда друг, неуклюже помогая себе связанными за спиной руками, начал перебираться на него сверху.       – Сожми снова мою шею, – попросил Йен, и Генрих неуверенно исполнил просьбу, положив ладонь на его горло. – Сильнее, – последовал терпеливый шёпот.       Он надавил, чувствуя, как под пальцами дернулся чужой кадык.       – Вот так, – выдохнул Йен довольно. – Теперь можешь заниматься своими детскими шалостями.       Генрих хмыкнул и сдавил горло Йена ещё сильнее, чувствуя, как под его пальцами бьётся чужой пульс. Он сжимал ровно до тех пор, пока желание говорить у кого-то не пропало напрочь. А потом начал наращивать ритм.       Член в его руке становился горячее и твёрже с каждым движением, в то время как его обладатель хватал ртом воздух. Это оказалось неожиданно приятно – сжимать обе руки и в каждой чувствовать чужой пульс: на горле, где ходил ходуном кадык, и в паху, где тяжело и влажно толкалась плоть.       Генрих понял, что увлёкся, только когда тело на нем начало обмякать. Он разжал руку на горле и за этим последовало хриплое:       – Я скоро.       Йен нетерпеливо качнул бёдрами, требуя продолжения, и Генрих немедленно исполнил его просьбу, сам задыхаясь от желания кончить. Йен, лишившись опоры, подался вперёд и мягко прикусил кожу у него на шее, дразня. Затем так же мягко продолжил: целовал, зализывал места укусов, вбирал кожу в рот, пока она не натягивалась до предела. Генрих почти не чувствовал этого. Его ощущения сузились до одной точки: он слышал только, как ему постанывают в плечо на особо резких движениях, как прижимаются плотнее, вдавливая его в стену, и как их тела скользят друг о друга.       И когда они кончили, Генрих ещё несколько секунд продолжал сжимать оба члена в ладони, чувствуя, как стихают последние толчки. Он понимал, что ему очень мало этой «детской шалости».       Но у него были дела, будь они прокляты.       Он осторожно выбрался из-под Йена, наспех застегнул штаны, одёрнул рубаху и повернул ключ в замке. Дверь отворилась, впуская в каморку узкую полоску света из коридора.       – Ты меня здесь оставишь? – послышалось сзади удивлённое.       Генрих обернулся.       Йен сидел на полу, привалившись спиной к каменной стене, и выглядел так, что Генрих едва не передумал идти. Руки, всё ещё стянутые за спиной. Шея – в алеющих, медленно проступающих отпечатках его пальцев. Штаны, приспущенные и едва прикрывающие пах. И этот взгляд – развязный настолько, что всё вышеперечисленное перед ним меркло.       – Я ненадолго, – заверил его Генрих и зачем-то принялся поправлять камзол, ставший вдруг страшно неудобным. – Покажусь перед отцом и вернусь.       – Покажись, – благосклонно разрешил Йен.       – Я быстро, – нервно повторил Генрих и малодушно сбежал, прикрыв за собой дверь и повернув ключ в замке с обратной стороны.       Король очень настаивал на том, чтобы он встретил дядю и Генрих честно отвечал, что он придет. Ему показалось совсем уж скотством не сдержать слово, данное отцу так много раз.